Утренняя пробежка Эвелин — через городской парк к обсерватории, оттуда вдоль Дунайского канала и обратно — неизменно проветривала ей голову.

Потом, свежая после душа, в спортивном костюме, она садилась с чашкой кофе за стол, а Бонни и Клайд, пристроившись у её ног, причмокивая, расправлялись с небольшой добавкой в своих мисках.

Эвелин рассеянно помешивала ложечкой кофе. Михаэль Коттен утверждает, что хочет хирургически сменить пол, потому что чувствует себя женщиной. Отец, напротив, уверяет, будто сын — гей, поскольку у того был роман с не менее «голубым» руководителем отдела разработок.

Отсюда напрашивается вопрос: если мужчина решается на операцию по смене пола, значит ли это, что потом — уже как обычная женщина — он намерен быть с мужчиной? Или он действительно гей и потому ищет мужчину? Или же он — лесбиянка, мечтающая о другой транс-женщине?

Чем дольше она об этом размышляла, тем сильнее путалась. Да и так ли всё это важно? Важно — для оценки видео и для того, чтобы понять, может ли там быть Михаэль Коттен. И есть лишь один человек, способный ответить на эти вопросы: профессор Янеке!

Он-то, надо надеяться, и сумеет объяснить, что творится в душе Михаэля, — никто лучше него не разбирался в гей- и трансгендерной среде.

Эвелин махнула рукой на распорядок дня и первым делом позвонила Фло.

— Доброе утро, Эвелин, — отозвался он сонным голосом.

— Похоже, ночка выдалась длинная, — пошутила она.

— Ещё какая. В постели оказался только в два. — Он громко зевнул. — Дай мне ещё час, и я приеду в офис, расскажу, что нарыл по фотографиям.

— Маленькая поправка к плану, — перебила она. — Встречаемся не в офисе, а у профессора Янеке.

В трубке повисло молчание.

— Это тот самый Янеке, который раньше работал судебным психологом-экспертом?

— Он самый.

— Но ведь он… вроде как с катушек слетел.

— Ничего подобного, — возразила Эвелин. — Я с ним не раз пересекалась. Просто чудак, который больше не практикует. Но психолог и терапевт он по-прежнему блестящий.

— Ладно, тебе виднее. Буду через час.

Фло записал адрес и отключился. Наверняка опять зарылся под одеяло.

Эвелин расчесала кошек, убрала чашку и оделась. Брючный костюм, белая блузка, шарф. Для квартиры профессора это, пожалуй, чересчур, но являться к нему в трениках и кроссовках совсем не хочется. К тому же одежду потом всегда можно отдать в химчистку.

Она взяла полицейский протокол с фотографиями с места преступления и сведениями о Михаэле Коттене, прихватила баночку ментоловой мази — той самой, какой пользуются сыщики у трупов, — накинула пальто и вышла.

Через полчаса Эвелин уже стояла на пятом этаже старого дома у Венского Дунайского канала перед дверью с номером тринадцать.

Профессор Янеке всегда был странным чудаком. И при этом — самым одиноким человеком, какого Эвелин знала. Поговаривали, что у него тяжёлая депрессия, но Эвелин думала иначе: он просто всё ещё оплакивает покойного спутника жизни, тоже психолога.

Странности Янеке начались с того, что в один прекрасный день он стал выходить из квартиры лишь затем, чтобы вынести мусор к контейнерам на первом этаже, — а с некоторых пор перестал и это. С тех пор минуло уже почти три года.

Благо был интернет: всё необходимое профессор заказывал онлайн. Квартира тем временем превратилась в свалку настоящего «Плюшкина»: выбросить хоть что-нибудь хозяин не мог и лишь время от времени выставлял за дверь мешок с пустыми упаковками, который соседи великодушно уносили.

На приёмы Янеке являться перестал и работу судебного эксперта потерял. С тех пор зарабатывал на хлеб случайными статьями.

Эвелин позвонила, хотя знала, что профессор не соизволит подойти к двери. Да дверь и не запиралась. У Янеке нечего брать, кроме старого хлама.

Она нажала на ручку и вошла. Её встретили сумрак и затхлый дух слежавшейся бумаги и спёртого воздуха. Соседи, конечно, правы, когда говорят, что у него свинарник, — но я последний человек, который возьмётся его перевоспитывать. Напротив, она принимала Янеке таким, какой он есть.

Эвелин медленно двинулась сквозь полумрак. Профессор расставил по квартире больше двух дюжин разваливающихся деревянных поддонов, оставшихся от последнего ремонта дома. По ту сторону этой баррикады комнаты служили складом.

Хлам уже громоздился до самого потолка: бесконечные стопки журналов, иллюстрированных еженедельников, газет, книг, видеокассет, киноплёнок и магнитофонных бобин, упаковок, полотенец и старого белья. И всё это чудовищно смердело.

Проходы между поддонами напоминали окопы Первой мировой. Они вели в ванную, на кухню, в спальню и в уборную, опознать которую можно было лишь по табличке на двери:

«Stand up for your rights, sit down for your piss». (Стойте за свои права, чтобы помочиться - садитесь).

Эвелин прошла дальше — в сумрачную гостиную, чьи окна были забаррикадированы стопками газет. Тут она и достала из сумочки ментоловую мазь, втёрла немного под нос. Это перебьёт смрад минут на пять, не больше, но и того хватит, чтобы обоняние притерпелось. Главное — не дать слабину и не выскочить посреди разговора на лестничную площадку глотнуть воздуха.

— Доброе утро, господин профессор.

— А, Эвелин, рад вас видеть.

Янеке сидел к ней спиной за столом с ноутбуком, закутавшись в старый махровый халат, который много лет назад был синим и который он когда-то, во время оздоровительного отдыха в термах, «прихватил» в качестве так называемого «сувенира».

При всём состоянии квартиры сам себя Янеке не запускал. Помытый, свежевыбритый, от него даже пахло дорогим лосьоном после бритья, под халатом — чистая рубашка. И ногти, насколько Эвелин могла разглядеть, тоже в порядке. Эта двойственность многих сбивала с толку, но я давно её приняла и больше вопросов не задаю.

Янеке склонился над монитором, заливавшим комнату синеватым светом, дописал фразу и обернулся.

— Эвелин, — пробормотал он, окинув её взглядом. — Вы становитесь всё краше.

Он снял очки, протёр стёкла влажной салфеткой, выуженной из кармана халата, и снова водрузил на нос.

— Вы тоже, — ответила она. — Шикарная причёска, и халат вам очень к лицу.

— Премного благодарен. Я видел на вашем сайте, что вы взяли в контору помощника адвоката.

— Да, толковый молодой человек. Я попросила его подъехать сюда — если вы не возражаете.

Янеке окинул взглядом гостиную, словно ему вдруг снова сделалось неловко за то, как он живёт.

— Он умеет молчать, он деликатен?

— На него можно положиться.

— А хорош собой?

— О, ещё как. Только, боюсь, ориентация у него иная, чем у вас.

— Хм, какая досада. Но пусть всё равно приходит. Чем я могу быть вам полезен?

Эвелин рассказала о видео, о том, что на нём, об убийстве Иоганна Вульфа, о своём подзащитном и о его предстоящей операции. Всё — не называя имён.

— И теперь у меня вопрос: мой подзащитный — гомосексуал или…

— Дорогая Эвелин, — перебил Янеке, — вы произносите слово «гомосексуал» так, будто стесняетесь сказать «гей».

Он сложил руки и сцепил мясистые пальцы на животе. Тут она заметила у него на запястье золотую цепочку.

— Я подумала, что… «гей» звучит слегка снисходительно.

— Снисходительно? Помилуйте. Ни один гей не назовёт себя «гомосексуалом». Как это вообще звучит? Слово «гомосексуал» в ходу разве что у консервативных гетеросексуалов.

Эвелин тут же дала себе слово впредь употреблять это слово только в исключительных случаях.

— Нет, дорогая моя, мы — геи, просто геи. — Янеке улыбнулся и пожал плечами. — Между собой мы и вовсе зовём друг друга «педиками».

— Значит, вас бы совсем не задело, если бы я назвала вас педиком?

— Минуточку! — Он поднял ладонь. — Тут есть тонкая разница: вы это говорите или я!

— Понимаю. Я и правда слышала, как геи между собой в шутку зовут друг друга «маленький педик», но…

— Именно. А вот если бы нас так назвал гетеросексуал, мы восприняли бы это как оскорбление. Как с чернокожими из Гарлема. Они сами зовут друг друга «ниггерами». Но стоит белому сказать чёрному «ниггер»… о-о, о-о! — Он замахал рукой.

— Можно мне присесть? — Эвелин покосилась на кресло, заваленное ворохом проспектов.

— Да, конечно. — Он широким жестом указал на кресло. — Если вас это не смущает. У меня сегодня ещё руки не дошли до уборки.

— Ну что вы.

Возможно, он и впрямь говорит это всерьёз. Эвелин переложила брошюры на пол и опустилась в кресло.

— Так что же может происходить в душе у моего подзащитного? Он утверждает, что — как гетеросексуальная женщина — увлекается мужчинами. Это я понимаю. Но теперь выясняется, что у него, возможно, был многолетний роман с пожилым геем. Так кто он — трансгендер или гей? И если он любит своего партнёра — то любит его как мужчина или как женщина?

— Вы требуете от меня заочного диагноза? Это было бы крайне непрофессионально.

— Я не стану цитировать вас в суде. Я просто хочу понять.

Она извлекла из папки снимок Михаэля Коттена, сделанный при аресте, и протянула Янеке.

— Хорошенький юноша. — Он внимательно вгляделся в фотографию, потом помахал ею в воздухе. — В сущности, вариантов немного. У большинства трансидентных людей сексуальная ориентация не меняется ни от операции, ни от гормональной терапии. Если до перехода тебя влечёт к мужчинам — будет влечь и после. Поначалу, разумеется, думаешь, что ты гей, это напрашивается само собой, но потом выясняется, что у тебя другая гендерная идентичность. Совершенно нормальный путь.

— Допустим, — пробормотала Эвелин. — Но почему пожилого, явно гея, тянет к молодому мужчине, который как раз превращается в женщину?

— Дорогая Эвелин, вы мыслите слишком узко, в чересчур жёстких категориях. Снимите же шоры! У гетеросексуалов есть огромный спектр предпочтений: мужчинам нравятся полные, худые, юные, зрелые, волосатые, гладкие, рубенсовские, длинноволосые, мальчишеские или маскулинные женщины. Точно так же есть свой спектр и у геев. Существуют «медведи», «кожаные дэдди», фетишисты, «ковбои», мальчишески-андрогинные, бисексуалы, — перечислял он. — Столько игровых вариаций и разных вкусов, что границы между ними совершенно стираются.

Похоже, я и впрямь мыслю слишком узко. Но как юристу мне видится только одна правда. И правда — это то, что можно доказать!

— И всё же мне это понять трудно.

— Что ж. — Янеке снова взглянул на снимок. — Этот пожилой мужчина, по всей видимости, считает привлекательными андрогинных людей. А «андрогинный» означает не что иное, как соединение мужских и женских черт. Что тут непонятного?

— Допустим, этот пожилой гей увлекается мальчишески-андрогинными, — три года он состоит в связи с моим подзащитным. Но за это время подзащитный всё больше превращается в женщину. Как одно вяжется с другим?

Профессор шумно вздохнул.

— Хорошо, предложу вам такое объяснение. Возможно, он не желал признаться себе в том, что он гей. Возможно, страдал от предрассудков и боялся общественных последствий. Тогда отношения с транс-женщиной стали бы его компромиссом.

— Но почему гей будет годами жить с мужчиной, у которого однажды — уже как у транс-женщины — попросту не станет пениса?

— Вы опять мыслите исключительно в плоскости секса, — упрекнул её Янеке. — Отношения ведь не сводятся к одной постели.

— А к чему же?

Янеке поглядел на неё с нескрываемым изумлением.

— Сколько лет было партнёру вашего подзащитного?

— Сорок пять.

— Напрягите-ка как следует свои невеликие мозги — хоть это вам сейчас, по всей видимости, и даётся с трудом, — и попробуйте представить себе следующую картину.

Он откинулся на спинку стула.

— Возможно, ваш юный андрогинный подзащитный потому и сошёлся с мужчиной постарше, что тот видит в нём женщину и поддерживает его на пути к тому, чтобы ею стать. Душевно или же материально. Партнёр старше — он вводит его в среду. Подзащитному это в радость: быть может, он ищет фигуру отца, замену настоящему. Кого-то, кто принимает его таким, какой он есть, потому что ожиданиям родного отца он соответствовать не способен и чувствует себя неудачником.

Янеке перевёл дыхание.

— И этот партнёр открывает ему то, чего он иначе позволить себе не смог бы. И речь, повторяю, вовсе не о постели. Я о хобби, об увлечениях. У них общие темы для разговоров. Оба, скажем, тянутся к искусству, ходят в музеи, на мюзиклы, в кабаре. Так отношения перестают сводиться к одной плоти, как вам угодно их представлять, и обретают объём.

Профессор шумно перевёл дух.

Эвелин уже жалела, что обещала не цитировать его в суде. И всё же… что-то в этой картине пока не складывалось.

— Рискну показаться вам непонятливой. Что-то здесь не сходится, что-то цепляет. После полного перехода в женщину пожилой гей оказался бы ровно в том же положении, что и в начале. Ведь когда-то он был женат на биологически настоящей женщине и вёл двойную жизнь. И теперь снова окажется рядом с женщиной. Где же в этой схеме место его гомосексуальной склонности?

— А кто, собственно, сказал, что транс-женщина обязана получить нео-вагину?

— Простите?

Нео-вагина? Так это называется?

— Похоже, одну вещь, дорогая Эвелин, вы себе так и не уяснили. Генитальная коррекция — последний шаг и лишь один из многих на пути к женщине, и сами транс-женщины вовсе не обязательно считают его главным.

— То есть эта нео-вагина — не всегда цель?

— Конечно, нет! Многие транс-женщины живут с пенисом, и, по всей вероятности, ваш подзащитный обойдётся без операции. Его пожилой партнёр любит андрогинных мужчин, ваш подзащитный хочет, чтобы с ним обращались как с женщиной, и партнёр ему в этом помогает. Идеальная синергия!

— Это, пожалуй, многое объясняет, — пробормотала Эвелин.

Их разговор прервал звонок в дверь. Эвелин машинально взглянула на наручные часы. Десять.

— О, должно быть, ваш молодой и привлекательный помощник. — Профессор Янеке поджал губы и крикнул в сторону прихожей: — Входите!

Дверь отворилась, и какое-то время не было слышно ни звука.

— Иди сюда, Фло! — позвала Эвелин.

— Фло? — шепнул Янеке. — Боже мой, до чего мило.

Дверь закрылась, и Эвелин различила, как кто-то наконец пробирается к ним в гостиную.

Фло был в кожаной куртке и джинсах, в руке он держал мотоциклетный шлем.

— О Господи, твою же ма…! — выругался он, ошеломлённо озираясь.

— Позволь представить: профессор Янеке, — поспешила Эвелин. — А это — Флориан Цок.

Янеке, кряхтя, поднялся и протянул Фло руку.

— О, какие у вас тёплые ладони — и это притом, что вы только что были на улице, в такую отвратительную погоду. Простите, молодой человек, я отлучусь на минутку. Налью себе чего-нибудь. Может, и вам чашечку чая?

Фло, нахмурившись, ещё раз обвёл взглядом комнату.

— Нет, благодарю.

Эвелин тоже отказалась.

— Мята благотворна для серых клеточек. — Янеке постучал себя по лбу и зашаркал на кухню.

Прежде чем Фло успел открыть рот, Эвелин полезла в сумочку и сунула ему баночку ментоловой мази.

— Нанеси немного под нос, — шепнула она.

Фло зачерпнул мази, вернул баночку и придвинулся ближе.

— Ты с ума сошла — тащить меня сюда? — теперь шептал и он. — Этот тип только что предложил мне чай. Уж лучше бы укол от столбняка. Ты погляди, как он живёт. Удивляюсь, как его до сих пор не выселили.

— Дом принадлежит ему.

— Что?

Фло уставился на неё в изумлении.

— И всё-таки — как можно так жить?

— У него сейчас тяжёлая полоса, — заступилась Эвелин.

— Ну, не хотел бы я на него посмотреть, когда настанет настоящий кризис.

— Ум у него по-прежнему острый — и поверь, нам сейчас любая помощь не лишняя. Что ты выяснил?

Фло оглянулся через плечо в сторону кухни, где Янеке гремел дверцами шкафчиков.

— Я просмотрел данные на телефоне Михаэля Коттена. — Он похлопал по нагрудному карману куртки, из которого торчал аппарат. — И ещё пробил номер мобильника Иоганна Вульфа, того, что ты нашла в «Порше». Между ними — ни единой связи.

— Если бы ты знал… — отозвалась Эвелин шёпотом. — Отец Михаэля Коттена утверждал, что у его сына был роман с Иоганном Вульфом.

Глаза у Фло округлились.

Эвелин коротко пересказала, что узнала вчера вечером в библиотеке у фон Коттена.

— А что показали фотографии с телефона Вульфа? — спросила она затем.

Фло надул щёки.

— Очень многое!

Он было собрался объяснить, но его перебил Янеке, неожиданно выросший рядом.

— Voilà!

В руке у профессора дымилась чашка, пахнущая мятой.

— О, как быстро, — вырвалось у Фло.

Янеке успел даже причесаться чуть бойчее. И, похоже, освежил одеколон. Подчёркнуто церемонно протиснувшись мимо Фло, он опустился обратно на стул.

— Мы остановились на сексуальных предпочтениях. — Он поставил чашку рядом с ноутбуком и принялся разглядывать гостя. — А вы, мой юный друг, случаем не гей?

— Я? — переспросил Фло. — Уж точно нет.

— Ну, я бы на вашем месте не был так уверен.

Янеке заговорщицки подмигнул Эвелин.

— Есть несколько признаков, по которым на этот счёт можно высказаться вполне определённо.

— Это даже любопытно. — Фло скрестил руки на груди.

Янеке улыбнулся.

— Многие из тех, кто напоказ маскулинен, вытесняют собственное гомосексуальное начало. Чем громче человек публично клеймит геев, тем сильнее ему хочется отвести подозрения от самого себя.

— О Боже! — Фло закатил глаза.

— И к тому же эта ваша модная трёхдневная щетина. Типично!

— Ну, знаете ли!

— Но самый верный признак… Телефон у вас при себе?

Янеке посмотрел выжидающе.

— Конечно.

— Превосходно.

Янеке полез в карман халата и достал смартфон.

— Существует одно приложение для знакомств, которым пользуются и геи, и лесбиянки, и бисексуалы, и трансгендеры, — преимущественно подростки и те, кому слегка за двадцать, — чтобы находить единомышленников по соседству.

— И как эта штука работает? — спросила Эвелин.

— Большинство молодых людей зарегистрированы с фотографией, и устроено это, в принципе, как car2go. Так вы найдёте ближайший резвый «болид», готовый присоединиться к вашему движению — во всех смыслах слова.

Янеке хмыкнул, довольный собственной двусмысленностью.

— И как же приложение называется?

— Sase2go. Sase — сокращение от Same Sex. Пришло из Америки, у нас уже два года, сейчас на пике моды. Сейчас покажу.

Янеке открыл приложение.

— Вот, смотрите.

Он повернул к ним экран, на котором светилась карта ближайших улиц.

— Только в радиусе пятисот метров — семеро геев. Вероятно, как раз сидят в каком-нибудь кабачке за кружечкой пива и ждут, что… О-о, о-о! Один и вовсе в этой комнате. Я так и знал!

Янеке торжествующе вскинул голову.

— Что?! — воскликнул Фло. — Только не я!

— Не вы?

Разочарованно повернувшись, Янеке перевёл взгляд на Эвелин.

— Тогда — это вы!

— Я?

Тут до неё вдруг дошло. Ну конечно!

Она сунула руку в сумочку и достала телефон Иоганна Вульфа, найденный в «Порше».

— Дело в этом, верно?

— Кому бы ни принадлежал этот аппарат, моя дорогая, — он не питает отвращения к собственному полу.

Что хорошо видно на видео, — мысленно прибавила Эвелин.

— Но зачем это приложение Иоганну Вульфу? Они с моим подзащитным и без того были парой. К чему ещё ходить на свидания с другими?

— В этом приложении речь идёт не только о сексе, но и в целом о том, чтобы встречать единомышленников, — пояснил Янеке.

— Логично, — поддержал профессора Фло. — Наш подзащитный, в конце концов, и сам признал, что знакомился с другими через подобные платформы. Но погодите-ка…

Он вытащил из нагрудного кармана телефон Михаэля Коттена.

— А с этим как?

— А что с ним должно быть? Ровным счётом ничего, — пробормотал Янеке.

— Это телефон нашего подзащитного, — пояснил Фло.

— Возможно, ваш юный красавчик, о котором мы только что говорили, удалил приложение, чтобы не отпугнуть партнёра, — предположил Янеке. — Но знать о нём он наверняка знает.

— А если нет?

— Тогда я сильно сомневаюсь, что он хотя бы отдалённо гей или трансгендер. Разве что последние двадцать лет провёл на обратной стороне Луны.

Когда они распрощались с профессором и оказались на улице, Эвелин стала чуть лучше разбираться в самом предмете — но в том, что касалось её дела, не прояснилось ровным счётом ничего. Скорее наоборот.

— Всё это более чем странно… — пробормотала она, провожая Фло до мотоцикла, и несколько раз оглянулась.

— Что с тобой?

— Да ничего, — солгала она, хотя её не покидало ощущение, что за ней наблюдают. — Михаэль Коттен утверждает, что он не гей и хочет операцией превратиться в женщину. Его отец, напротив, уверяет, что сын — гей и состоял в связи с гомосексуалом Иоганном Вульфом. А его телефон при этом удивительно гетеросексуален.

— Да и ладно. На твоём месте я бы не придавал словам профессора слишком большого значения.

Эвелин задумчиво грызла ноготь.

— Меня уже давно не оставляет чувство, что во всём этом деле что-то не так.

Она вдруг подняла взгляд.

— Что ты выяснил по фотографиям?

— Ах да, записи в блокноте! Это имена польских, румынских, болгарских, венгерских и чешских политиков. Кто из бизнеса, кто из судебной системы. Твоя налоговая консультантка считает, что это вполне могут быть взятки: средства, выведенные через так называемые «оптимизированные» доходы, осевшие на чёрных счетах, обналиченные и перевозившиеся тоже наличными.

— За границу?

Фло кивнул.

— Это как раз те страны Восточной Европы, в которых «Casino Kotten GmbH» строила игорные заведения.

— Именно. Причём всякий раз ровно через год после платежей. Думаешь, Иоганн Вульф собирался вынести это на публику?

Они подошли к мотоциклу, и Эвелин рассеянно уставилась на эндуро, к боку которого присохла грязь.

— Возможно, но тогда Вульф как руководитель отдела разработок подставил бы и самого себя — или, по меньшей мере, лишился бы работы.

— Тогда остаётся одно: он хотел шантажировать своего работодателя. Может, ради зарплаты повыше — на двойную жизнь с «Порше» и пентхаусом.

Эвелин кивнула.

— Возможно… или же шантажировали и его, и Рихарда фон Коттена. Вариантов хватает. Так или иначе, теперь он мёртв, а нам по счастливой случайности достались документы.

Эту информацию необходимо передать в полицию — никаких сомнений. Но момент пока не тот. Сначала надо найти способ обернуть данные в свою и подзащитного пользу.

— Я знаю этот взгляд, — пробурчал Фло. — Ты опять что-то затеваешь.

— Возможно, ты прав, и Вульф попытался прижать Рихарда фон Коттена. Но такого, как фон Коттен, шантажом не возьмёшь — поверь, я на него вчера насмотрелась досыта. Не исключено даже, что это он сам прикончил своего руководителя отдела разработок — или, по крайней мере, заказал, — а козлом отпущения теперь должен стать его собственный сын.

— Ты вообще о чём? — спросил Фло.

Или за всем этим стоит Петер Верман — его человек для грязной работы!

— Ты подумай сам, — сказала Эвелин. — В этом ведь есть логика.

— Я уже подумал — нет, это слишком надуманно. Может, Михаэль и впрямь убил своего любовника, потому что тот шантажировал его отца.

— Полная чушь!

Эвелин покачала головой. Впервые с тех пор, как она взялась за это дело, у неё было хорошее предчувствие.

— Я думаю, истинная причина убийства кроется в коррупционной истории — и руки у Рихарда фон Коттена в этом по локоть!

Она выхватила телефон и набрала номер БКА, добавочный старшего инспектора Ганзера.

Тот ответил после пятого гудка:

— Ганзер.

— Эвелин Майерс. Мне нужно срочно встретиться с моим подзащитным Михаэлем…

— Вы же только вчера у нас были.

— Вы что, ведёте учёт моих визитов?

— С ним всё в порядке, сидит в следственном изоляторе земельного суда, мы его балуем. Что вам от него надо?

— Уж кому-кому, а вам я об этом точно докладывать не стану.

Есть неплохой шанс его вытащить, если уж тебе так интересно!

— Он сделал признание, — сказал Ганзер.

— Что?

Эвелин показалось, что она ослышалась.

— Повторите, пожалуйста.

Фло нахмурился, придвинулся и склонился к ней, чтобы слышать разговор.

— Михаэль Коттен полчаса назад в присутствии старшего прокурора Островского сделал признание в том, что во вторник, четвёртого марта сего года, в пентхаусе своего любовника Иоганна Вульфа сначала задушил его, а затем заколол ножом для писем.

— И где орудие убийства?

— Это мы ещё выясним.

---

Примечания переводчика:

БКА — Bundeskriminalamt, Федеральное ведомство уголовной полиции (в Австрии — главное следственное ведомство, аналог российского Следственного комитета / уголовного розыска).

Voilà! (фр.) — «Вот!», «Извольте!»; галантное восклицание, передающее манерность профессора.

car2go — реальный европейский сервис каршеринга (краткосрочной аренды авто), существовавший в немецкоязычных странах. Профессор обыгрывает название, намекая на «поиск ближайшего партнёра» и каламбурит словом Verkehr (нем. одновременно «движение» и «половой акт»).

Sase2go / Same Sex (англ.) — вымышленное приложение знакомств для людей одного пола, стилизованное под car2go.

Эндуро — внедорожный мотоцикл для езды по бездорожью.

 

 

 

Отправить