Пока Фло вечером пытался отыскать хоть какой-то смысл в распечатанных сорока пяти страницах, Эвелин сидела у себя в адвокатской конторе и изучала материалы по Иоганну Вульфу, полученные от Островского.

Главное было вот что: согласно полицейскому отчёту, в доме Вульфа — ни в сейфе, ни где-либо ещё — не нашли той записной книжки, с которой были сделаны фотографии в его телефоне. Стало быть, об этих данных знали только сам убитый, Фло и она. Ну и, возможно, тот, кто его убил, — если он за ними и охотился.

Прочее в отчёте интереса не представляло. Иоганн Вульф окончил гимназию, защитил диплом в Венском техническом университете, успел поработать техническим директором в нескольких компаниях, был женат на женщине на десять лет моложе — по слухам, счастливо, — растил двоих детей-подростков и последние семь лет служил в новой фирме, расположенной в промышленной зоне на юге Вены.

А именно… — и тут у Эвелин перехватило дыхание… — в «Casino Kotten GmbH»!

Глаза её не обманывали. Вульф, возглавляя у Рихарда фон Коттена отдел разработок, отвечал за электронику игровых автоматов и табло рулеточных столов. В ярости Эвелин скомкала листок с биографией Вульфа и швырнула его в угол.

Вот же чёрт!

Убитый был сотрудником отца Михаэля! Значит, между её клиентом и жертвой существовала прямая связь. А Михаэль уверял, будто Иоганна Вульфа не знает.

Да ни за что на свете я тебе не поверю! Почему ты ни словом об этом не обмолвился?

Эта деталь играла обвинению на руку. Скверно. Очень скверно. Петля на шее Михаэля затягивалась всё туже.

Эвелин поднялась и снова разгладила скомканный лист.

Возьми себя в руки, — сказала она себе. Не впервой ведь клиент тебе недоговаривает.

Что верно, то верно, — отозвался в ней другой голос. Но что это значит? Что Михаэль всё-таки и есть убийца?

В это ей верить не хотелось.

— Мне нужен свежий воздух, — пробормотала она, схватила телефон, ключи от конторы и пальто, погасила свет и сбежала по лестнице.

Она пройдётся в холодном вечернем воздухе, приведёт мысли в порядок, заскочит ненадолго домой, откроет банку кошачьего корма для Бонни и Клайда, потом вернётся в контору и набросает новый план. До сих пор это всегда срабатывало — сработает и теперь.

Но едва она вышла из дома и собралась свернуть к Рудольфпарку, дорогу ей преградил пожилой мужчина. Худощавый, рослый, широкоплечий, с длинноватыми вьющимися светлыми волосами, в чёрном пальто.

— Госпожа доктор Майерс? — Голос у него был хриплый.

Она огляделась. Поднимался ветер, чёрные тучи затягивали горизонт. Кое-кто из прохожих уже прибавлял шагу, спасаясь от близкого дождя. У тротуара, прямо в зоне запрета, стоял серебристо-серый «роллс-ройс». Какой-то тип, смахивающий на бывшего зэка, но в шофёрской униформе, прислонился к хромированной решётке радиатора и курил.

— Сейчас я не могу брать новых дел, — заявила она собеседнику.

— Дело не в этом.

— А в чём же? И, простите, кто вы такой?

— Меня зовут Петер Верман, а это наш сегодняшний водитель.

У Вермана были тонкие губы, широкий рот и зубы, пожелтевшие от чрезмерного курения, говорил он невнятно. По морщинам Эвелин дала бы ему как минимум за пятьдесят пять. Однако физически он, похоже, был в отличной форме.

Кем бы он ни оказался, по части растраты симпатий этот тип играл в одной лиге со старшим инспектором Ганзером.

— И что вам от меня нужно?

— Я советник по безопасности Рихарда фон Коттена. Его правая рука — та, что заботится, чтобы дела шли так гладко и плавно, как ему угодно.

— Красиво сказано. Стало быть, вы у него мальчик на побегушках. Так что вам от меня нужно? — повторила Эвелин, хотя уже догадывалась.

Верман сдвинул брови. Если она верно его прочитала, к такому тону он не привык — разве что от шефа.

— Господин фон Коттен желает с вами побеседовать. В библиотеке своей виллы.

— Хочет порекомендовать мне хорошую книгу?

Верман остался серьёзен.

— Боюсь, что нет. — Он коротко мотнул головой в сторону автомобиля.

Водитель тут же небрежным щелчком отправил сигарету на мостовую, подошёл и распахнул перед Эвелин заднюю дверцу.

— Приятно сознавать, что я так востребована, — сказала она. — Но ваш шеф вполне может записаться ко мне на приём в моей конторе. Первая консультация бесплатная.

— Поверьте, господин фон Коттен о расходах не задумывается. А приём я только что и согласовал — если вы не возражаете. Прошу вас?

Это уже верх наглости. Эвелин едва сдержалась, чтобы не расхохотаться в голос.

Кем этот Рихард фон Коттен себя возомнил? Стоит ему спустить с поводка своего паршивого пса — и все пляшут под его дудку? Неудивительно, что Михаэль с годами научился ненавидеть отца.

— Сожалею, но на сегодняшний вечер у меня уже другие планы.

— Какие именно? — спросил Верман.

— Мне нужно домой, покормить кошек.

Они, должно быть, уже мяукают под дверью и скребут её, едва заслышав шаги на лестнице.

— Уверяю вас, это не займёт много времени. А водитель господина фон Коттена потом доставит вас домой.

— Простите, но мне совершенно не нужно, чтобы вы, господин фон Коттен, его водитель или кто бы то ни было ещё знали, где я живу.

Верман с сожалением пожал плечами и назвал её домашний адрес — у моста Зальцторбрюкке, на другой стороне Дунайского канала.

Чёрт. Неужели она и впрямь надеялась, что отец её клиента не наведёт о ней справок заранее? Не исключено, что и совет нанять именно её исходил от него же.

— Где находится вилла господина фон Коттена? — спросила она.

Названная Верманом улица располагалась на северо-востоке Вены, неподалёку от Дунайской башни, где в последние годы вдоль Старого Дуная — стоячего рукава реки — одна за другой выросли виллы.

— Минуту, вы позволите?

Она достала телефон, сфотографировала Вермана, сняла номер автомобиля и отправила оба снимка Фло, добавив короткое сообщение и адрес фон Коттена.

На всякий случай.

Затем убрала телефон.

— Эта встреча, конечно, более чем необычна, но раз она может оказаться полезной моему клиенту, я согласна.

Она устроилась в салоне — и, пока в нос ударял запах свежеотполированной кожи, Верман захлопнул за ней дверцу.

Библиотека Рихарда фон Коттена была обставлена мрачно. Массивная мебель из красного дерева, открытый камин из тёмно-красного кирпича, шторы цвета бордо, люстра — обильно убранная хрусталём, но скудная на свет, — и тёмный персидский ковёр, гасивший последние следы лёгкости в этой комнате.

И всё это — наверняка с умыслом.

Эвелин попросили передать телефон горничной, прежде чем впустить в библиотеку. Так уж заведено в этом доме, пояснили ей: господин фон Коттен не желает, чтобы его разговоры здесь кто-либо мог подслушать. Эвелин заблокировала смартфон и протянула служанке.

С тех пор она и ждала в этой странной комнате, где главным мотивом, казалось, была смерть. По крайней мере, ей так чудилось. На стенах над громоздкими книжными шкафами повсюду висели рога и чучела орланов-белохвостов.

Но самый внушительный трофей восседал над письменным столом хозяина: голова аляскинского лося — как гласила надпись на золочёной табличке снизу — с рогами огромного размаха, чьи зазубренные лопасти нависали над кожаным креслом фон Коттена.

Кошмар.

В высокое окно с полукруглым сводом стучали ветви сосны, а за ним наплывающие тучи затмевали луну. Время от времени молния озаряла сад поместья, и тут же обрушивался гром.

Постепенно Эвелин стало казаться, будто она угодила в старомодный фильм ужасов. Как кстати. Единственным светлым пятном в комнате служил большой аквариум у окна, в котором сновали разноцветные рыбки. С каждой вспышкой молнии стекло вспыхивало, и по стене расходились волнистые узоры.

Эвелин разглядывала фотографии в рамках на массивном письменном столе, царившем над всем кабинетом. Семейные снимки. На некоторых — Михаэль в самых разных возрастах: ребёнком, подростком, юношей. До операции он выглядел немного иначе: уже тогда очень женственным, но ещё не таким хорошеньким и по-женски привлекательным.

Однако больше всего Эвелин заинтересовало фото матери Михаэля, Лилианы, — точнее, той женщины, которую она по сюжету снимка приняла за его мать. Привлекательная, рослая и стройная, как сын, с длинными светлыми волосами, но с чуть ожесточёнными чертами лица.

Она, по-видимому, стояла в саду перед виллой, держа за руку пятилетнего Михаэля, и явно тяготилась камерой. Другой рукой она удерживала милую девочку с каштановыми волосами, на год младше брата. Видимо, его сестру.

Едва Эвелин собралась рассмотреть снимок поближе, как дверь библиотеки отворилась. Она резко обернулась.

— Благодарю, что пришли.

Перед ней, без сомнения, стоял Рихард фон Коттен. Островский был прав: фон Коттен — немец, и за все годы, проведённые в Вене, всё ещё сохранил восточногерманский акцент. К тому же голос звучал старчески, с лёгкой брюзгливостью, а тон выдавал человека, не терпящего возражений.

— Рихард фон Коттен, — представился он, прикрыл за собой дверь, шагнул к Эвелин и подал руку. — Мой советник по безопасности сообщил, что у вас мало времени, поэтому я не стану ни предлагать вам сесть, ни тем более угощать. У меня, признаться, времени тоже в обрез. То, что нам предстоит обсудить, вполне укладывается и в разговор стоя.

Эвелин промолчала.

Какой самодовольный мерзавец. Как там выражался Михаэль? Что хочет во всём быть не похожим на отца. И тебе это удалось, — подумала она. Действительно, во всех отношениях.

На фон Коттене были элегантный серый тройной костюм, запонки и лакированные туфли. Один каблук — выше другого, отметила про себя Эвелин. Видно, нога короче или бедро перекошено.

Когда он направился к комоду и открыл домашний бар, в котором тут же вспыхнул автоматический свет, она заметила, что хозяин слегка прихрамывает. Может, охотничья травма? Учитывая, сколько в этом доме рогов, — предположение не из невероятных.

Фон Коттен налил полстакана виски, пригубил, прошёлся по комнате и оглядел Эвелин, словно добычу, на которую нацелился.

— Я думал, вы старше.

— Какой комплимент. Спасибо.

— Не обольщайтесь, госпожа Майерс, это вовсе не комплимент. Молодёжь чересчур охотно верит услышанному. Ей ещё предстоит научиться составлять собственное мнение.

— Вот как? Ради этого вы меня сюда и вызвали? — спросила Эвелин.

— Нет, я лишь хочу уберечь вас от поспешных суждений.

— О вашем сыне?

Он покачал головой.

— Обо мне.

— О вас? — вырвалось у неё. — Стало быть, эта встреча — о вас?

— Видите ли. — Он покрутил виски в стакане. — Ходит такой слух, будто я женился исключительно ради денег или дворянского титула.

— С чего бы мне в это верить? В Австрии ношение дворянских титулов запрещено уже давным-давно, господин Коттен, — сказала она, нарочно опуская «фон».

— Вот именно. Да, это правда: фон Коттены — или были, если угодно, — старый австрийский дворянский род с обширными владениями, лесами и охотничьими угодьями. Но и сам я в Бад-Дюрренберге, в Восточной Германии, откуда я родом, владею большим загородным имением с лесами и далеко не маленьким озером. И там я тоже выхожу на охоту, когда позволяет время.

— Значит, вы охотник? — спросила Эвелин, изобразив удивление и стараясь не задерживать взгляд на чучелах. — Говорят, на охоте заключается немало сделок, верно?

Ей вспомнились обвинения Островского — в коррупции и подкупе.

Фон Коттен усмехнулся.

— Старые штампы и предубеждения — снова и снова. Что ж, вы, как я уже сказал, ещё молоды.

Самовлюблённый мерзавец. Что ещё ей предстоит услышать? Что она слишком молода и неопытна, чтобы защищать его сына в суде? Что лучше передать дело юристу постарше и поопытнее? Или что ей следует расшибиться в лепёшку, лишь бы вытащить его сына из-под стражи, а не разгуливать по паркам? Любой ценой, хоть незаконными методами, иначе его охранник переломает ей ноги?

Но тут она крупно ошиблась.

— Закончим препирательства. — Лицо фон Коттена окаменело, голос обрёл жёсткий металл. — Мой сын — убийца. И если в вас есть хоть капля порядочности, вы сделаете всё, чтобы он как можно дольше просидел за решёткой.

— Простите?..

Хорошо, что виски он ей так и не предложил, — иначе она сейчас, прыснув, выплюнула бы его на дорогущий ковёр.

— Вы не ослышались. Видите ли, после самоубийства жены я воспитываю сына один.

Самоубийство, значит! Вот почему Михаэль не желал об этом говорить.

Эвелин искоса взглянула на фотографии.

— У Михаэля есть сестра?

— Была. — Взгляд фон Коттена ушёл куда-то вдаль. — Кристина умерла совсем маленькой, четырёх лет от роду. Нелепый несчастный случай в нашем поместье в Бад-Дюрренберге. С тех пор всё стало, мягко говоря, непросто. — Он поднял глаза. — По крайней мере с таким сыном, как Михаэль.

— Что вы имеете в виду?

— Да полно вам! Вы же его видели. Он гомик. Позор всей семьи.

— Из-за его сексуальной ориентации? Помилуйте! В наше время…

— Ах, оставьте это «наше время»! — перебил он. — В тринадцать лет я застукал его за рукоблудием — в женском платье! В платье его покойной матери! Он сказал, будто запах позволяет ему чувствовать её рядом. Своего, как теперь выражаются, «каминг-аута» он, правда, так и не устроил, но я всегда знал: он ощущает себя другим и сам толком не понимает, чего хочет.

— Это вы так определили? Или ваши приятели по охоте помогли вам с этим тонким анализом?

Циничный тон он пропустил мимо ушей.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Тогда лучше помолчите на эту тему. — Он пригубил виски. — Решающий случай произошёл на корпоративе по случаю карнавала в моей фирме. Все были в костюмах, и Михаэль в том числе — ему было пятнадцать, и он нарядился женщиной. Наутро за завтраком я похвалил его костюм, а он посмотрел на меня очень серьёзно и сказал: «В тот вечер, отец, переоделись все, кроме меня. Я единственный был не в наряде». Каково, а?

Это не сумасшествие. Это глубоко, бесконечно грустно.

— И за это вы его презираете?

— Не только. Главное — он трусливый убийца. Вам следовало бы признать его вину и избавить казну от лишних издержек, чтобы этот никчёмный малый поскорее оказался там, где ему и место, — за решёткой!

— Но почему? Он всё-таки ваш сын!

— Почему? — Рихард фон Коттен расхохотался. — Чтобы он перестал быть угрозой для рода человеческого. Вот и всё. А что вы хотели от меня услышать? «Кровь не водица»? Какая чушь! Убийцам место в тюрьме.

Краем глаза Эвелин покосилась на чучело орлана-белохвоста — тот явно не от старости испустил дух и не сам собой свалился к ногам таксидермиста.

Убийцам место в тюрьме!

Вот, значит, в чём она ошиблась, гадая, зачем Рихарду фон Коттену так срочно понадобилась её аудиенция. И в ту же секунду ей открылось, отчего он не желает помогать сыну.

Если непутёвый, занятый рукоблудием отпрыск окажется на свободе — да ещё, чего доброго, в женских тряпках, да ещё, не приведи господь, по более чем сомнительному оправдательному приговору, — это ударит по репутации Рихарда фон Коттена куда больнее, чем тюремный срок, под которым сын скроется от посторонних глаз. А значит, от своей «проблемы» он стремится избавиться как можно скорее — обвинением, вступившим в законную силу.

Чем дольше Эвелин разглядывала этого человека в сером костюме-тройке, с сединой, гладко зачёсанной назад, и стаканом виски в руке, тем сильнее его презирала. Но презрение лишь подстёгивало её добиваться оправдания. Хотя бы потому, что она терпеть не могла, когда ей указывали, что и как ей делать.

Эвелин ещё раз посмотрела на снимки, выставленные на столе.

— Если вы так презираете сына, почему держите здесь столько его фотографий?

— Тогда он был ещё славным мальчишкой. А теперь превратился в душевнобольного гомосексуального уродца.

От этих слов Эвелин внутренне — и заметно внешне — вздрогнула.

— Я всегда был человеком ясных формулировок, — отчеканил Рихард фон Коттен. — Иначе моя фирма не оказалась бы там, где она сегодня. На этом всё сказано. Наш разговор окончен. Благодарю за визит.

Оторопев, Эвелин смотрела, как он отпил ещё глоток, подошёл к аквариуму и вылил остаток в воду.

— Но как же?.. — вырвалось у неё.

— Боже мой, не делайте такое лицо. Это виски за пятьсот евро, рыбкам он не повредит.

Этот человек попросту безумен!

Ей давно следовало покинуть жилище этого помешанного. И всё-таки она задержалась.

— Вы всё время говорите о том, что Михаэль гомосексуалист, — сказала она. — На самом же деле он транссексуал.

Фон Коттен протёр пустой стакан салфеткой и вернул в бар.

— Желает он лечь под нож хирурга или нет — какая разница? Он педик. И Иоганн Вульф был педиком.

— Простите?..

Да, фон Коттен и впрямь любитель называть вещи своими именами.

— А вы не знали? Вульф боялся заявить об этом открыто. На деле же был ярче иного парикмахера в Лас-Вегасе. Откуда мне известно? Они с моим сыном много лет состояли в связи.

Тут уж рот у Эвелин окончательно приоткрылся.

Значит, эти двое всё-таки знали друг друга!

Если он повторит это в суде, Михаэлю конец.

— Вы уже делились вашими подозрениями с уголовной полицией?

— Подозрениями? Помилуйте! Но если отвечать прямо — нет, господа в погонах сюда ещё не наведывались. Однако приедут непременно, и когда меня спросят, я не стану скрывать, что мой сын состоял в отношениях с моим начальником отдела разработок.

Эвелин потребовался один глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

— Но зачем вашему сыну убивать собственного любовника?

Рихард фон Коттен направился к двери, распахнул её и кивнул охраннику — что было равнозначно окончанию встречи.

— Он всегда был болезненно ревнив.

Эвелин получила обратно телефон и минуту спустя стояла одна-одинёшенька под проливным дождём и пронизывающим холодом перед коваными двухметровыми воротами усадьбы. Над ней мигал красный огонёк камеры наблюдения, а у её ног дождевая вода уходила в канализационную решётку.

Проклятье!

Сразу после прощания Рихард фон Коттен распорядился, чтобы шофёр не утруждал себя её доставкой домой на «роллс-ройсе». Она ведь молода, у неё две здоровые ноги, а от небольшого дождя с ней ничего не сделается.

Она укрылась под ветвями сосны и вызвала такси.

Пока ждала, не могла решить, на кого злится сильнее — на Михаэля Коттена или на его отца. Либо парень врёт ей напропалую, либо старик. В любом случае Островский выберет из этого пирога все изюминки и обернёт их против неё.

Сейчас ей хотелось одного: домой, к кошкам, в тёплой вязаной кофте свернуться на диване.

А если ты с Фло в ближайшее время не отыщешь блестящего решения, ты проиграла это дело ещё до того, как оно по-настоящему началось.

---

В ту же ночь в Дрездене

 

Спектакль в Земпер-опере подошёл к концу, и публика хлынула к гардеробу. В такую мерзкую погоду каждому хотелось как можно скорее очутиться дома.

Каждому — но только не доктору Биркенталю.

Он прошёл через фойе к одному из небольших стоячих столиков, на которых в антракте был накрыт фуршет, и облокотился о столешницу. Прислуга к этому часу уже убрала остатки бутербродов, расстелила свежие салфетки и расставила вазочки с арахисом. Биркенталь рассеянно зачерпнул горсть орешков, пожевал и снова принялся высматривать в редеющей толпе ту самую длинноногую брюнетку в красном коктейльном платье.

Он приметил её ещё в антракте, но где она сидела во время спектакля — так и не понял. Судя по всему, пришла одна. И пока остальные с воодушевлением обсуждали новую постановку «Тоски», она в одиночестве курила у входа, на холоде.

Биркенталь, по своему вторничному обыкновению, тоже был в опере один — а потому без долгих раздумий вышел к ней и заговорил. Получилась славная беседа об опере. Она курила тонкую сигарету марки «Eve», и он предложил ей бокал шампанского. Голос у неё оказался мягким, ровным, без тени суеты — и при этом удивительно чувственным; в нём угадывался едва уловимый венский говор, который казался ему очаровательным.

Теперь Биркенталь снова искал её взглядом. Увидеть её ещё раз нужно было непременно — пока она не исчезла из здания, потому что после этого все шансы будут потеряны. Он не знал ни её имени, ни тем более адреса, и ему позарез требовалось выяснить, откуда у неё этот сладкий говорок, из каких она краёв, что её занесло в Дрезден и свободна ли она.

И тут он её заметил. Она вышла из дамской комнаты и направилась к гардеробу, скользнув мимо его столика, не удостоив его взглядом.

— Как вам понравилась вторая часть? — окликнул её Биркенталь.

Видимо, в общем гомоне она всё-таки различила его голос — и в самом деле обернулась.

— А, это вы!

Боже мой, что за улыбка. Этот сладкий рот, полные губы, большие глаза, чуть вздёрнутый носик. Он дал бы ей лет двадцать пять. Было бы чудом, если бы у такой женщины не было мужчины. Но Биркенталю в эту минуту было всё равно.

— В общем-то, неплохо, — сказала она. — По крайней мере, для разнообразия. — Она повела плечами и снова улыбнулась. — Хотя, признаться честно… бокал шампанского сделал всё это куда более терпимым.

Он рассмеялся.

— Будьте откровенны: спектакль был ужасен!

Она поморщилась.

— Так и есть, отвратителен. Пуччини в гробу перевернулся бы. Я уже подумывала уйти, не дожидаясь финала.

— Это было бы очень жаль. Тогда я не увидел бы вас снова и не смог бы поболтать. — Произнося «поболтать», он попытался передразнить венский выговор.

— Вы что, со мной флиртуете?

— Да. Именно так. Я уже несколько недель ни с кем не разговаривал так увлечённо — и тем более с такой очаровательной женщиной, как вы.

— Боже правый, а вы не из робкого десятка.

— Позволите угостить вас ещё одним бокалом?

Она оглянулась — сначала на гардероб, потом на выход. Шёл дождь; кто-то раскрывал зонт, кто-то выбегал на улицу, прикрыв голову программкой, к веренице такси у тротуара.

— Вообще-то я собиралась домой.

Вообще-то! Она сказала «вообще-то». Значит, полдела сделано.

— Вы на машине?

— Нет, на общественном.

— До ближайшей остановки далеко. Вы промокнете до нитки и закоченеете. Мой автомобиль припаркован прямо у входа. Если хотите, я отвезу вас домой.

Или к себе. Я, конечно, чуть ли не втрое старше тебя, но всё ещё в форме и мог бы тебе…

— Прямо у входа? — перебила она его мысли. — Уж не директор ли вы Земпер-оперы?

Он кивнул, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.

— Готфрид Земпер. — Затем рассмеялся и протянул ей руку. — Нет. Биркенталь. Ойген Биркенталь.

— Ойген? — Теперь рассмеялась она.

— Знаю, ужасное имя, — вздохнул он. — Стоит мне его произнести — и у дам уже нет ко мне никакого интереса.

Она скользнула взглядом по его смокингу, по рукам, серебряным наручным часам, бабочке, по тронутым сединой вискам. И сморщила нос.

— Простите, и спасибо за предложение, но я что-то не уверена. Если я и откажу — то уж точно не из-за вашего имени; напротив, оно даже звучит интересно. Просто я ведь вас совсем не знаю.

Он достал из внутреннего кармана смокинга бумажник, вынул визитную карточку и положил её перед собеседницей на столик.

Она взглянула на карточку и одобрительно поджала губы.

— Доктор Ойген Биркенталь. «Биркенталь и партнёры», адвокатская контора.

— Контора в центре, — добавил он.

— А я живу в пригороде. — И вдруг снова протянула ему руку. — Кристина. Большего вам обо мне сейчас знать не нужно.

— Сейчас?

— А там посмотрим, как сложится сегодняшний вечер.

Сердце у него забилось чаще.

— Не понимаю.

— Предлагаю поехать к вам. У вас наверняка большая гостиная с открытым огнём в камине, медвежья шкура перед ним и шампанское в холодильнике — получше, чем в моей двухкомнатной квартире.

— Э-э… камин — да, медвежьей шкуры нет, а шампанское — это организуем. — Он сунул руку в карман брюк за ключами от машины.

— Вы женаты?

— Нет.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Я только заберу пальто.

Биркенталь смотрел ей вслед — как она, покачивая бёдрами, шла к гардеробу.

Когда ей подали шубу, он подошёл и помог накинуть её на плечи. Будто бы случайно коснулся её плеч — и почувствовал, как кровь ударила в пах, а плоть налилась так, как уже давно не бывало.

Кристина не стала тянуть. После бокала шампанского, короткого пикантного разговора об их сексуальных предпочтениях — оказавшихся не такими уж далёкими друг от друга — и небольшой отлучки в ванную, чтобы освежиться, она, кажется, готова была к скачке всей своей жизни.

Какие чудеса творит одно лишь упоминание о том, что ты успешный адвокат, живёшь на роскошной вилле и водишь «мазерати». Чаще всего одна его визитка действовала как заклинание, а свежий запах кожи в салоне довершал дело, работая безотказным афродизиаком.

Пока она была в ванной, он проглотил две таблетки. Пилюли страсти, как он их называл. А когда она вышла, они уже целовались. Целовалась она ровно так, как и выглядела: порочно, развратно и так бурно, словно завтрашнего дня не существовало. Язык у неё был длинным, сильным и отдавал лимоном. И она прекрасно знала, в каком именно месте брюк сжать, чтобы оба маленьких, до отказа налившихся «помощника адвоката» едва не лопнули.

Не прошло и пяти минут, как они оказались в его спальне. Шторы были задёрнуты; Биркенталь схватил пульт, включил мягкую красноватую подсветку и поставил негромкую классику. Не «Тоску» — «Болеро» Равеля. Эта музыка напоминала ему фильм «Прекрасная женщина» с Бо Дерек, но Кристина наверняка его не знала. Слишком молода.

И того, что я собираюсь с ней сделать, она тоже наверняка ещё не знает. Уж точно никогда раньше не пробовала. Для этого она, при всей своей раскованности, всё-таки слишком приличная и слишком неопытная.

— Что ты так смотришь? — хихикнула она, выскальзывая из туфель на шпильках.

— Я ведь говорил тебе, что люблю жёсткий секс.

— А я говорила, что я не против, — тут же отозвалась она.

— Очень жёсткий!

— Насколько же?..

Он ударил её по лицу — так, что она опрокинулась навзничь на кровать. Через миг он уже был сверху: прижал её руки над головой, вдавил бёдра ей в пах, словно собирался насадить её на копьё. По уголку её рта потекла кровь.

— Это слишком, — выдохнула она.

— Заткнись, шлюха! — пропыхтел он. — Ты же сама этого хотела, я ещё в антракте по тебе видел, так что не вздумай теперь идти на попятный.

— Трахни меня, делай со мной что хочешь, бей меня — но не по лицу, слышишь?

— Хорошо.

Сопротивление в ней угасло, и он ослабил хватку.

— Поцелуй меня и слижи кровь с моих губ! — приказала она.

Он наклонился к ней — и в тот миг, когда поцеловал, она откусила ему кончик языка. Ошарашенный, он рывком приподнялся. Кровь хлынула изо рта, пронзительный крик тут же оборвался — пришлось сглотнуть. Вкус был солёный, железистый; его сразу замутило.

Только теперь он заметил, что Кристина выскользнула из-под него, скатилась с постели и схватила сумочку.

— Что ты наделала?! — пролепетал он, снова сглатывая.

Она стояла у кровати, выплюнула что-то — и маленький розоватый комочек, похожий на кончик его языка, влажно шлёпнулся на подушку.

Чёрт! Мне немедленно нужно в больницу.

Желудок свело судорогой. Но ярость взяла верх. Он сжал кулак, попытался скатиться следом за ней с кровати и ударить её по лицу — но она уже держала в руке какой-то небольшой предмет.

— Чт?..

Это походило на электрошокер — и в следующую секунду его пробил разряд.

Он рухнул с кровати на спину, ударился затылком о стену. Не успел сообразить, что происходит, как его настиг второй разряд, а за ним и третий.

На короткое время сознание ушло. А когда он снова смог хоть что-то соображать, обнаружил, что лежит на полу у изножья кровати, на спине; обе руки наручниками прикованы к столбикам кроватной рамы. Вдобавок Кристина обмотала ему запястья мокрыми полотенцами. Он рванулся — тщетно: чувствовал лишь, как железо давит сквозь ткань.

Осторожно ощупал остатком языка передние зубы. Ощущение было кошмарное — словно ему вырвали изо рта половину языка. А от обилия крови мутило так, что хотелось одного: вывернуться наизнанку.

Кристина стояла перед ним. На ней снова были шпильки.

— Прости, что я ударил тебя по лицу, — невнятно выдавил он.

— Забудь! — Она провела указательным пальцем по уголку рта и слизнула с него кровь. — Я бы тебя всё равно вырубила и связала.

Он растерянно уставился на неё.

— Я и не смотрела «Тоску», — спокойно объяснила она, доставая из сумочки фотоаппарат. — У меня и билета-то не было, понимаешь?

— Но…

— Я просто сдала шубу в гардероб, во время антракта смешалась с публикой в фойе и высматривала тебя.

— Тебя? Меня?

Она улыбнулась.

— Ты сам всё облегчил, когда вышел ко мне. Я не думала, что будет так просто.

— Просто? Развяжи меня! Ты что, частный детектив?

— Что? — Она громко расхохоталась. — Из-за фотоаппарата? Нет. Он мне нужен, потому что этой ночью я сделаю с тебя много снимков.

Биркенталь молчал. Он подумал о мокрых полотенцах.

Зачем? Чтобы не оставить следов на запястьях? Куда я угодил — к сумасшедшей? К сталкерше? Или к…

— И я не бывшая недовольная клиентка твоей конторы — это так, чтобы предупредить твой следующий вопрос. — Она достала из сумочки нечто вроде дилдо, полого внутри — словно трубку, через которую посмотрела на него, как сквозь окуляр.

— Чего ты хочешь?

— Я просто хочу медленно смотреть, как ты умираешь, Ойген…

---

Примечания переводчика:

Дрезден — крупный город на востоке Германии, столица земли Саксония, известный своей архитектурой и культурными традициями.

Земпер-опера (нем. Semperoper) — знаменитый оперный театр в Дрездене, построен в XIX веке архитектором Готфридом Земпером (1803–1879). Один из символов города.

«Тоска» — опера Джакомо Пуччини (1900), классика мирового репертуара.

 

 

Отправить