Молния

В черной урне моих черных дней поток
Черной молнией палим, как тушь, цветок.
Солнцам черным смена черный месяц-тень,
Поспешим, пока не выплыл черный день.
Слышу голос приглушенный твой,
горючих слез следы,
Но во мне лишь злость,
пустое бешенство — не ты.

Станислав Сташевский. В черной урне

Он выглядел словно выполненный на заказ. Как воплощение самых ужасных кошмаров. До его прихода Януш мог поклясться, что принимает участие в вечеринке, которая борется за звание самой отвратительной вечеринки столетия. Та, после которой жена Сталина пустила себе пулю в лоб, была бы на втором месте.

Дело было даже не в том, что Сильвия моментально одарила его горячей ненавистью. В последнее время такое случалось, хоть они и не были самой плохой супружеской парой из ему известных. Бог бы с тем, что все гости вырядились в траурные костюмы, на закуску подали без сомнения полезные, но совершенно не пригодные в пищу салаты, выпить можно было только приготовленные хозяином дома какие-то ужасные отвары с сомнительным запахом, с непереносимым вкусом и остаточным количеством алкоголя. Можно было перетерпеть категорический запрет курения, когда ни думать, ни вспоминать о курении нельзя не только в здании, но и на расстоянии двухсот метров вокруг. Но игнорировать общество, в котором он вынужден провести эту жалкую пародию пятничного вечера, было невозможно. Он конечно же понимал, что должны существовать какие-то способные молодые люди, которые зарабатывают солидные деньги в процветающих фирмах, но никогда и подумать не мог, что дело зашло так далеко.

А в это время группа, собравшаяся в дорого обставленном салоне, состояла именно из таких экземпляров, которые в дополнение ко всему выглядели настолько карикатурно по-калифорнийски, что часть из них даже не говорила по-английски, а лишь вставляла отдельные английские слова. Все здесь были богатые, дорого одетые, уставшие и абсолютно пустые внутри. От них так и веяло скукой и снобизмом, от чего сводило желудок. Разговоры вели о работе, деньгах, заказах, компьютерах, машинах, опять о деньгах, служебных командировках и о рекламе. Приправляли все это такими историями, что просто не передать.

Спустя полчаса бессмысленного хождения по вилле и ответов на идиотские вопросы, задаваемые людьми, которые не собирались слушать ответы, у него сложилось впечатление, что если он встретит кого-нибудь нормального, то просто бросится к нему на грудь, рыдая от счастья.

Острое желание закурить, усиливающееся горьковато-ментоловым вкусом напитка ядовито-зеленого цвета, которым здесь потчевали, наконец-то прогнало его на террасу, но и там со стаканами в руках сновали сомнамбулические типы, которые задавали вопросы из анкеты. А к тому же там оказалось адски холодно, ледяной туман окутывал роняющие листья осенние деревья и лампы, которые освещали террасы. В воздухе висел дождь.

Чтобы согреться, он сделал крохотный глоток из высокого бокала, стараясь заслонить мягким небом канал обоняния, и, глотая, задержал дыхание. Этот прием позволял принимать лекарства, даже чистый спирт, но на сей раз не помог; отвратительный привкус трав и ангостуры остался на языке. Вдруг он затосковал по дому и пожелал, чтобы дом стал пустым, свободным от тяжелого, как свинец, обиженного молчания Сильвии, чтобы можно было в тишине или на фоне тихо звучащей электронной музыки читать себе в теплом свете настольной лампы книжку, или принимать ванну, или часами смотреть канал «Дискавери», попивая чай и куря сигареты. Или трубку и сигару. Или жевать и нюхать табак. Потом он подумал, как спокойно и хорошо в это время в лаборатории, и взгрустнул о работе.

В здании все же было значительно теплее, поэтому он решил вернуться. Внутри суперстерео гремело музыкой и нужно было сохранять приличие, улыбаться чужим людям, которые раздражали, и отвечать на идиотские вопросы.

Входя, он представил, что держит автомат Калашникова и может сделать бесконечно длинную очередь по всему помещению, разбивая при этом зеркала и бутылки, продырявливая стены, разрывая белоснежные рубашки гостей, разнося вдребезги извергающую рэп хромированную пасть стоящего у стены магнитофона.

Эти типы с пейджерами и сотовыми телефонами, повернутые на бабках, словно скопище сумасшедших нумизматов, эти бабы, может быть ухоженные и интересные, но важные и высокомерные, такие холодные, что не им нужен лед к коктейлям.

Сильвия в этот момент входила в салон, но, завидев его, раздула ноздри и повернула в другую сторону.

Собственно говоря, трудно сказать, из-за чего все началось, ведь же не из-за брюк к пиджаку. Брюки и пиджак были только поводом. Януш был женат довольно давно и понимал, что иногда причина не нужна. Сильвия готова, и все тут. Ничего не попишешь. Можно, конечно, задаваться вопросами: «Что я, собственно, сделал?», но приходится ожидать женского ответа сквозь зубы: «Именно что ничего не сделал!» Если бы даже и были у него эти брюки и если бы он их надел, нашлись бы другие причины, такие же обоснованные, и другие упреки, такие же непростительные. К сожалению, супружество — это состояние единица-ноль. Между согласием с его неудобствами и высочайшим, как абсолютная пустота, одиночеством, промежуточных состояний нет. А если и есть, то для не особо богатого доктора-генетика существуют они только теоретически. Кроме того, нужно еще принять в расчет любовь, и вы об этом не забывайте. Это все меняет. Ее невозможно просто так взять и зачеркнуть.

Он не мог даже как следует напиться.

А потом начался кошмар. Этот тип опоздал, и потому, услышав звонок, все на минуту замолчали, а когда он вошел, рефлекторно посмотрели в сторону входной двери. Януш тоже посмотрел и в одну секунду понял, что ему грозят неприятности. Не только потому, что тип был очень красив. Он был несомненно очень привлекателен. Определенно не той решительной мужской красотой с рекламы сигарет «Кэмел», с которой Януш сравнил бы его, если бы имел такую возможность. Этот тип был как-то по-змеиному красив, с лицом нежным, но взрослым; загорелый, блестел белыми как сахар зубами, светловолосый, голубоглазый, явно богатый, что проявлялось в самых мелких деталях гардероба, от идеально завязанного шелкового галстука до итальянских туфель. Просто принц на белом коне из сказки. Молодые люди, собравшиеся в салоне, рядом с ним казались неопрятными, недомытыми и потными, а их костюмы вдруг стали напоминать заношенные джинсовые спецовки.

Прибывший вручил хозяйке вычурный букет экзотических цветов, жестом и ослепительной улыбкой поприветствовал гостей. А потом вошел в салон и начал представляться. Януш еще раз длинным глотком потянул коктейль и оперся о мраморную столешницу возле окна, за которой хозяин дома без пиджака, в подтяжках изгалялся, размахивая блестящим шейкером и рождая очередную порцию отравы.

Януша охватило иррациональное предчувствие. Кончится все плохо.

Это впечатление проистекало от сияющего красотой конферансье чудесного юноши, который галантно приветствовал женщин и безошибочно отличал деловых женщин-феминисток с их потребностью мужского рукопожатия от обыкновенных девушек, ничего не имеющих против целования ручки. Януш чувствовал это как запах, слышал как звук, видел как цветной ореол. Быть беде. Ее электричество витало в воздухе. Словно воздух перед грозой, переполненный озоном, весь состоящий из разноименных зарядов.

Сильвия вошла в салон, держа в руке треугольный стакан с золотым напитком, украшенный дурацкими зонтиками, палочками и птичками, и Янушу вдруг показалось, что он не смог бы без нее жить. Он не вынес бы тишины, не смог бы без ее сопротивления, смены настроения, без ее неповторимой тропической красоты, без ее карих миндалевидных глаз. К черту все эти супружеские кризисы!

Жена посмотрела на него с тоскливым безразличием, собственно, едва остановила на нем взгляд, как на несущественной, хоть и раздражающей части пейзажа. Вошедший тотчас же узрел ее и, раздвигая толпу, прямиком направился к ней. Сразу же и без раздумий, как направленный снаряд.

Аналогично можно распознать, когда женщина замечает мужчину, который произвел на нее впечатление. По незаметной мимике, по незаметным и подсознательным движениям мышц лица, их можно увидеть на покадровой съемке. Но Янушу не нужна была съемка, не нужны были эксперты-криминалисты — он увидел это всем своим оцепеневшим сердцем.

Неуловимое, длящееся всего долю секунды движение брови вверх, слегка раскрывшиеся губы, изменение выражения глаз. Ее лицо вдруг сделалось мягким, как растопившийся воск; где-то в глубине испанских глаз появилась горячая страстная покорность. Так выглядит женщина, которая увидела шагающего по земле ангела.

А он шел к ней, и казалось, все происходит, как в замедленном темпе, что во всем мире остались только эти двое, а все остальное утонуло в мерцающем тумане, в котором даже скрежет магнитофона превратился в пульсирующее желание фламенко. Вошедший шагал, его светлые пушистые волосы симметрично развевались по обеим сторонам лица, а полы дорогого пиджака раскрывались, демонстрируя ослепительную белизну рубашки. Когда они протянули друг другу руки, создалось ощущение, что между их пальцами сейчас пробежит молния. Он поцеловал ей руку каким-то особым манером, заботливо взяв в свою ладонь, он что-то произнес, и они посмотрели друг другу в глаза и продолжали смотреть. Бесконечно. Казалось, они уже никогда не перестанут и, не отрывая друг от друга страстного взгляда, начнут раздеваться.

Раздался приглушенный треск, и хрустнувший в правой руке Януша стакан рассыпался на куски. Наваждение прошло, и мир вновь сделался обычным. Наполнился равномерным шумом десятка одновременных разговоров, стерео разрывало пространство, как хромированный пулемет, какая-то блондинка, специалист по маркетингу, заходилась смехом, как лошадь, демонстрируя большие зубы и розовые десны.

Зажимая порез на правой руке, он неловко наклонился, чтобы собрать осколки. Положил их на барную стойку и пошел в уборную, ощущая, как стекающая ручейками кровь заполняет ладонь. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Закрыл дверь на защелку и сначала направил на рану струю ледяной воды, рассматривая свое обыкновенное лицо в большом зеркале. Издалека доносились отголоски банкета, стены дрожали под ритмичные звуки басов. Он вытер ладонь бумажными салфетками и отыскал во встроенном шкафчике кафельной стены упаковку водонепроницаемого пластыря. Желания идти домой уже не было. Ему хотелось приземлиться с друзьями где-нибудь в баре, пить водку, заигрывать с малолетками, принимать участие в драке, а в завершение орать на пустых улицах песни Стахуры.

Вместо этого он сидел в огромной чужой ванной комнате на краю треугольной ванны, трезвый как стеклышко, с порезанной рукой, а где-то там его прекрасная жена строила глазки похожему на глиста типу в итальянском пиджаке только потому, что он, гнида, был богат. Гребаное бабское желание безопасности во всех его проявлениях. Он отрыгнул мятой и ангостурой. Сигарету! Водки!

Наконец-то потребность закурить победила, и он, несмотря на усиливающийся холод, вышел из помещения, поднял ворот пиджака и с наслаждением закурил. Не было никаких оснований злиться. Не было причин для скандала, никакого повода для сцен ревности. И что, нельзя поговорить с очаровательным, красивым, интеллигентным, ответственным и приятным молодым человеком? От чего тут злиться? От того, что он чувствует, у него есть все поводы для ревности, потому что настоящая измена была в ее взгляде, и уже, собственно, не имеет значения, трахнет ли ее где-нибудь в беседке этот уродец или нет.

Он раздавил на земле окурок и достал еще одну сигарету.

Януш грустно смотрел на тихую улочку богатого района, на кусты хвойных растений, растущих на готовых, метражом приобретаемых газонах, на покрытые лаком заборы, мокрые крыши, блестящий асфальт и теплый круг света вокруг лампочек стилизованных фонарей. Ветер гнал ворох кленовых листьев, в воздухе висело осеннее одиночество. Выхода не было. Он не должен пускать эту ситуацию на самотек, истерическая сцена — того хуже. Он должен вернуться в салон и стать лицом к лицу с ситуацией. Он должен вернуть жену, не то потеряет.

Гремящая на полную громкость музыка была словно удар в лицо.

Никто не обратил внимания ни на то, что он выходил, ни на то, что вернулся. Можно было подумать, что он стал невидимым. Он должен найти жену, принести ей коктейль, проследить, весело ли ей, потанцевать. Он терпеть не мог танцевать, разве что ему хотелось потанцевать, что, впрочем, случалось исключительно редко, при исключительном состоянии или в исключительных случаях, но тогда он танцевал спонтанно. Сильвия же обожала хорошо отрепетированный танец, с фигурами, обязательно по правилам. Очень плохо относилась ко всякого рода спонтанности и беспорядку.

Она стояла в одной из смежных с салоном комнат, разговаривала с какими-то некрасивыми, но ухоженными девушками. Денди, к счастью, с ними не было, но он околачивался невдалеке, возле столика с салатами, выбирая себе самые полезные. Сильвия, пользуясь каждой паузой в разговоре, бросала на него влюбленный взгляд. Она заметила Януша, и на ее лице нарисовалась гримаса неприязни и отвращения. Она закончила разговор и спокойно вышла из комнаты. Что ж, хорошо, что не выбежала.

Януш подошел к окну и, грызя оливку, уставился в темный сад. Не было никакого смысла. Может, сразу ввалить ему в телевизионную фотокарточку, не дожидаясь поводов? Жена ведь из-за этого не разведется с ним. Нонсенс. Не хватало еще потом оправдываться. Беспомощность.

«Пришла к выводу». Обычно в начале женщины не знают, чего хотят, и живут, как складывается, а потом вдруг «приходят к выводу» и, хотя по-прежнему не знают, чего хотят, зато знают, что должно быть «как-то по-другому». Она выходила замуж за генетика. Ученого. Прекрасно знала, что это значит, что жить придется довольно скромно. Вышла за Януша. Парня в джинсах и фланелевой рубашке, который всегда свободу предпочитал безопасности, странствия — пребыванию в отеле, пиво — шампанскому и так далее. Она его любила, а теперь вдруг оказывается, что не может жить без ВМW, сотового телефона, костюмов, маркетинга, биржи, виллы в Константине и всего этого дерьма.

В начале были аллюзии: «Знаешь, Роберт бросил университет и открыл оптовый магазин. Сейчас строит дом. Ты знаешь, Яцек перешел в рекламное агентство — в сентябре они с Асей были в Египте».

Потом начались споры. Януш не потому остался в университете, что не мог продавать салфетки, а потому, что именно этим хотел заниматься всю жизнь. Вести научную работу. Он любил свое дело и гордился им. Вместо этого он узнал, что он незрелый эгоист.

Сейчас начался третий этап. Супружеский кризис. Холодная война — грязная, коварная, безжалостная. Она проходила где-то невидимо. Висела в воздухе угрозой применения оружия массового уничтожения. Пока еще не прозвучало слово «развод». Пока еще оружие применено не было. Сильвия любила его. Ей некуда было идти. Она не хотела остаться одна. До сегодняшнего дня.

Но завтра могло случиться все.

Они танцевали. Это было спустя два часа и после нескольких выпитых коктейлей, когда ему удалось достичь двух половинчатых побед: сделать так, что жена разговаривала с ним ласково, хоть прежде делала это сухо и официально, а также выпить виски без подозрительных добавок: желудочных капель, чернослива, оливок и бумажных зонтиков. Золотой парень нахальным не был, ему это не позволяло врожденное совершенство. Он вертелся где-то поблизости, как акула вокруг забрызганного кровью плота, пока жертва не высунет что-нибудь за ограду супружества.

В этом было что-то мистическое и нехорошее. Какая-то враждебная парапсихология. Вокруг была куча женщин, с которыми он мог бы прекрасно найти общий язык и наслаждаться результатом. Но нет же, он приставал именно к ним. Приставал к его жене совершенно так же, как зверь на охоте. Так, словно их раненый союз оставлял за собой кровавый след, вводя преследователя в экстаз.

Сильвия подсознательно чувствовала, что происходит, и пользовалась ситуацией на полную катушку. Была чужая, безнаказанная и невыносимая. Для Януша у нее были припасены только упреки и ехидство. Он сжал зубы и молча переносил это. Согласно правилам поведения в супружеском конфликте, если бы он хотел вести себя стереотипно, то должен был бы обидеться, отойти в противоположный угол помещения и демонстративно предаться мужским развлечениям. Весело пить спиртные напитки (если бы здесь присутствовали его приятели) или (поскольку никаких приятелей тут не было) пить тоскливо, сидя в одиночестве в обнимку с бутылкой виски и стаканом из граненого стекла, призывая в свидетели и защитники своего горя всех святых из экранного пантеона Одиноких крутых парней. Должен был напиться в дерьмо и заблевать хозяйке зеркала в малахитовой ванной комнате или учинить какой-нибудь скандал.

Был еще один вариант. Флирт. Уйти в дешевое ухлестывание, найти себе какую-нибудь деваху противоположного Сильвии физического склада (значит, в данном случае лучше всего какая-нибудь худосочная блондинка со светло-серыми глазами и с лицом падшего ангела) и с удовольствием флиртовать с ней весь вечер, игнорируя светящийся взгляд Сильвии, пронзающий Золотого парня с рекламного плаката.

Но это отпадало по двум причинам. Во-первых, Януш был не в настроении. Его сердце разрывалось, а лицо напоминало гипсовую маску. Улыбнись — маска бы треснула и отвалилась кусками. Во-вторых, он наверняка смог бы приударить за студенткой или сотрудницей университета, которая немного работает, немного развлекается, немного готовит и ходит по земле, как нормальный человек. С этими бизнес-леди, которые в течение двадцати четырех часов в сутки делали карьеру, невозможно было даже поговорить. Он бы и понятия не имел, как приступить к беседе; она бы напоминала ухаживания за представительницей другого вида.

Они танцевали, но это не имело ничего общего с развлечением, радостными эмоциями или чем-то подобным. Скорее походило на борьбу.

— Будь внимателен! Слушай ритм! — шипела она в ухо и изгибалась в нервном пируэте в тот момент, когда он хотел нежно прижать ее к себе, падала на него, когда он пытался сделать поворот, тянула, когда он толкал, и толкала, когда он тянул. Он вытерпел две мелодии и, позорно пристыженный, вернулся к своему стакану. Она обожала танцевать, но на сей раз хотела доказать, что они не подходят друг другу и что с ним одно страдание. Ей это удалось.

— Я ведь вижу, что ты мучаешься. Ты не будешь злиться, если я потом потанцую с кем-нибудь другим?

Потом он снова вышел покурить и, стоя с сигаретой, смотрел на моргающие огоньками красных авариек обтекаемые корпуса автомобилей, припаркованных вдоль блестящей от мороси улицы.

Когда он вернулся, она танцевала. С этим. Это тоже не было ни просто развлечением, ни выражением свободных экспрессивных чувств. Это был балет на тему предварительных ласк.

Они были в браке уже пять лет, а знакомы семь. Слишком долго, чтобы сохранить первоначальное очарование страстности и взаимный восторг от телесности. Пришло время теплой, длительной любви, в которой сумасшествие бешеного обладания и ощущение, что открываешь тайну, которое сопровождало его всякий раз, когда он видел ее нагой, сменилось взаимным узнаванием, пониманием и чувством. Теперь он испытывал радость от того, что они подходили друг другу как два пальца одной руки, что знали свои тела и умели прекрасно на них играть известные им двоим мелодии. Он это ценил, но несмотря ни на что, где-то в нем дремал страх потери. Когда он увидел, как она танцует, это чувство вырвалось, как огонь.

Если бы они хотя бы танцевали как обычно, обнявшись друг с другом и качаясь в такт произвольного ритма, было бы полбеды. Психологически он был к этому готов. И к тому, что она уткнет голову в плечо партнера, что его ладонь окажется на ее бедре и прочее. Но они танцевали в такт какому-то очень быстрому темпу, а ангельский мальчик был слишком совершенен для таких дешевых фигур. Они превратили банальные движения в утонченный экзотический балет.

Когда Сильвия проводила ладонью по своему телу, танцуя с Янушем, это казалось обыкновенным движением, лишенным смысла. Сейчас это была нежность, граничащая с мастурбацией, словно ее разгоряченное тело требовало хотя бы суррогатного удовлетворения. Когда двигала бедрами, чувствовалось в этом обещание непревзойденного соития и чего-то потрясающе сказочного. Когда молодой человек приближал ее к себе в какой-нибудь из обычных танцевальных фигур, она оборачивалась вокруг него, как горячая сексуальная лиана. У Сильвии было довольно стройное тело, но она была высокая и в общем довольно крупная. В вечернем платье выглядела привлекательно, но сейчас превратилась в одалиску. Казалось, ее бюст еще больше, а ноги еще длиннее. Золотистая кожа блестела от пота и феромонов. Кожа самки во время течки. Даже волосы ее танцевали — и обещали.

Януш увидел лицо молодца, полное ненасытного самолюбования и удовольствия победителя, и в этот миг, прямо сейчас, почувствовал, что впервые в жизни готов убить. До этого он никогда не был особенно ревнив. Честно говоря, не очень понимал, в чем тут суть. Сейчас все его существо требовало крови.

Мимолетом он увидел ее лицо с полураскрытым ртом, влажными губами, слегка обнажающими верхние зубы. Увидел бессознательный взгляд ее черных глаз, затуманенных внутренним блеском. Он знал ее такой. Лежащей под ним. Когда-то. Давно. Сумасшествие, транс, магия, танец святого Витта. Он смотрел так, что у него разболелись яички, а разум был на грани сумасшествия.

Виски по вкусу напоминал йод и не приносил облегчения.

В комнате было почти темно, только сильный блеск уличных фонарей высвечивал смуглое тело его жены. Она лежала неподвижно на спине, как на операционном столе, холодная и безразличная, словно мраморная статуя. Ее пышная грудь была обнажена, темные волнистые волосы рассыпались по подушке. Они молчали. Он пытался превратить свою боль в страстность, обнаружить в ней какую-нибудь реакцию. Безрезультатно. Когда он целовал ее, лизал и сосал, у него складывалось впечатление, что он только ее обслюнявливает. Ее губы оставались сухими и неподвижными. Он чувствовал себя неловким, нежеланным, примитивным. Когда он вошел в нее, сначала мягко, потом все более решительно, она осталась далекой и холодной. Смотрела в потолок блестящими черными глазами и терпеливо ждала, пока он кончит. Молчала.

И он тоже молчал. Только кровать скрипела.

Потом она села, молча надела сорочку и повернулась к нему спиной.

— Спокойной ночи, — произнесла безразлично и отстраненно. Но, прежде чем отвернулась, он успел заметить на ее щеке блестящую дорожку. По которой скатилась слеза.

Утро имело цвет стали. Неожиданный порывистый ветер, отголоски какого-то урагана, который со всей силой обрушился на Францию, частично затронул Германию, а здесь был банальной бурей, приводящей людей в бешенство. По серому небу неслись стальные черные тучи, каждую минуту сек ледяной дождь, смешанный с осенними листьями и мусором. Это был день, когда следовало переждать в каком-нибудь уютном месте у камина с книгой в руках. День не пригодный, чтобы активничать.

Это определенно был не тот день, когда можно выносить тяжелые апатичные лица студентов, снующих по кабинету, подобно сомнамбулам, и делающих одну поразительную глупость за другой или пялящихся на преподавателя, как заторможенные бараны. К тому же это был плохой день для собрания, касающегося распределения грантов, созерцания уважаемых, достопочтенных и просвещенных людей, яростно, с остервенением шакалов, борющихся за одного кролика, спорящих о квотах порядка пятидесяти злотых.

Это был хороший день для того, чтобы умереть или нажраться. Януш решил выбрать второй вариант.

Окраса был тем человеком, для которого не нужны никакие уговоры и аргументы, слова «пиво» вполне хватало. Он был в силах принять экзистенциальную скорбь существования лишь при условии, что под влиянием этого напитка мог довольно часто дойти до бессознательного состояния. А Януш отчаянно нуждался в компании. Кроме того, Окраса был сильно научен судьбой, если иметь в виду женщин, в нем крылся бесценный источник советов.

К тому же Януш его любил, основательного, напоминающего Обеликса молчуна, который производил впечатление единственного неизменного и постоянного элемента в мире, погруженном в хаос.

— Это, дорогой мой, обыкновенный супружеский кризис. По-моему, тебе ничего не угрожает. Она временно потеряла к тебе интерес. Это бывает. Но она не уйдет.

— Почему?

— Потому что это ничего не изменит. Будь здоров! — Окраса окунул усы в пену и отставил кружку. — Она сама не знает, чего ей надо; пострадает и успокоится. Она же по какой-то причине вышла за тебя, и та причина как бы по-прежнему остается. Рано или поздно она в ней опять заговорит. Ты — молодой человек и не должен терять хладнокровие из-за какого-то случайного хрена. Это такой тест. Если достаточно одного кретина, чтобы развалить брак, то плюнь на нее и накидайся пивом. Пиву не нужны предварительные ласки. Оно и так доставит тебе удовольствие.

Януш хмуро сделал глоток пива и ничего не ответил. Было невкусно.

* * *

Когда он, замерзший и мокрый, вошел в пустой дом, то почувствовал не облегчение, а страх. Сначала ему показалось, что в квартире прячется кто-то чужой. Он заглянул в комнату, на кухню и в ванную. Потом страх изменил свою причину, и Януш внезапно открыл шкаф — одежда Сильвии там висела, ее косметика было по-прежнему рассыпана на полке в ванной. Он успокоился.

Одним из немногих преимуществ, которые давала научная работа, была возможность время от времени прийти домой в половине четвертого, когда большая часть прилежных работников еще с тоской посматривает на часы. Януш это очень любил, потому что так мог почувствовать прелесть послеобеденного спокойствия. Особенно в такие моменты, как сейчас, когда они не разговаривали. Жена умела молчать исключительно громко, так же как и отстраниться могла исключительно громко. Этим она выводила его из себя, так как он сразу чувствовал себя бессильным. Скандал в таких случаях лучше. Столкновение аргументов. При этом обычно возникают какие-то конкретные упреки, которые можно принять или отвергнуть. Или понять. А дни в тишине ничего не исправляли и не давали никакого решения. Мнимое спокойствие было как незаживающая рана. Язва нарывала, и было ясно, что она вот-вот лопнет.

Он не мог найти себе места. Распечатанные данные со спектрофотометра, которые он взял домой, не вызвали никакого интереса. Кому какое дело до какой-то гипотетической ретротранскриптазы?

По телевизору ругались политики. Говорили, перебивая друг друга, старательно обходя главную тему программы и очевидное решение проблемы, словно спор был их конечной целью. Януш взял какой-то детективный роман, но не понял из него ни слова. По кругу читал один и тот же абзац, все время видя перед глазами Сильвию, оборачивающуюся в танце вокруг того, только в его воображении на ней не было красного вечернего платья. Чай по вкусу был как мокрая тряпка, а сигарета как горящий сарай.

Он позвонил в офис, где она работала, но узнал только то, что она поехала в отдел кадров. Поехала или не поехала? Это уже была идея фикс. Типичное классическое поведение ревнивого идиота. Персонаж из семейной комедии. Жалкий и несчастный. Жалкое зрелище.

Его охватила жажда деятельности. Бывали времена, когда такие дела разрешались с топором в руке. Он же схватился за телефон.

— …голосовая почта сети Эра GSM. Абонент временно недоступен.

Чертов Павел с его дурацкой сотовой игрушкой! Американец в Париже!

Он не знал врага. Ничего не знал о нем. Фамилии не слышал, впрочем, и не запомнил ее, не предполагал тогда, что это может оказаться важно. Единственное звено, за которое можно зацепиться, — бизнесмен Павел, а эта чертова дешевка находилась вне Сети. Приятель из лицея, который и организовал эту треклятую вечеринку.

Януш думал. Положил перед собой записную книжку и попытался применить к делу научный подход. Тип представился всем, значит, был всем известен. К сожалению, гости не происходили из одной определенной среды. Это был скорее неопределенный истэблишмент — какие-то рекламщики, оптовики, журналисты, люди с радио. Объединяли их только бабки. Доход выше четырех тысяч в месяц, немецкие машины, карьера и… Павел сейчас вне Сети.

Он позвонил еще раз. Без изменений. Потом оставил ему сообщение и стал ждать. На экране политиков сменили футболисты, которые лениво бегали по осеннему газону. Горячей воды не было. За окном в раннем сгущающемся тумане угасающий ураган гнал вдоль улицы волны густой мороси. Люди спрятались в полах тяжелых серых пальто и превратились в куколки-личинки.

Януш почувствовал себя уставшим и безразличным. Лег на диван, положив телефон на расстоянии вытянутой руки, накрылся одеялом и еще раз попытался спокойно обдумать, как ему поступить. В результате уснул, ему снились кошмары.

Ужасный треск телефона вырвал его со дна неопределенного густого ада. Януш нащупал трубку, не имея понятия, кто он и где находится.

— Януш? — резко воскликнул Павел. — Сколько лет! Как там похмелье?

— Кто грит? — пробормотал он беспомощно. Не понимал даже, на каком языке происходит разговор.

— Ты что, еще не протрезвел? — Павел был несколько удивлен. — Это Павел, Столярчик, ты оставил мне сообщение в голосовой почте. Ты сказал, что это важно. Рассказывай, а то у меня встреча с клиентом. Куда ты лезешь, баран?! Куда на «фиате» на левую полосу?! Сначала машину себе купи, деревня!

— Что?

— Ничего, это я не тебе, я на автостраде. Ну, в чем дело?

— Сейчас. — Януш положил телефон на стол, помассировал одеревеневшие щеки и залпом выпил полстакана холодной воды. Потом протянул руку в сторону лежащей на столе смятой пачки сигарет. Помогло.

— Слушай, — начал он, немного придя в себя. — У тебя на вечеринке был один гость… Мне нужен его контакт, а я потерял визитку и не помню его имя, — он импровизировал на ходу, но ему казалось, что довольно успешно. Он описал парня с рекламного плаката так, как мог, и с колотящимся сердцем ожидал ответа.

— Блин, парень, ты думаешь, что я упомню всех, кто был в шелковой рубашке? Не припомню. Как его зовут?

— Я не помню, какое-то необычное… Христиан, Блазей, Милош… Может, кто-нибудь делал фотографии? Я бы показал его на фото.

— Ты что, влюбился? — Павел расхохотался, а Януш сжал зубы и закатил глаза, призывая стены в свидетели своей обиды. — Слушай, Януш, у меня через пятнадцать минут пи-пи-эм , а я стою в пробке. Я как вспомню, перезвоню тебе, привет!

— Ppm — это единица измерения концентрации, миллионная доля, дурак ты тупой, — с ненавистью рявкнул Януш в глухо гудящую трубку. — Черт тебя побери, мажор ты драный! Мутант!

Потом он вспомнил еще одного знакомого, ну, почти знакомого, который был на той вечеринке, потом еще одного, рыжего со стрижкой ежиком и в очках с металлической оправой, который рефлекторно всучил ему визитку. Позвонил им и выдал ту же версию, что и Павлу, сначала представившись и обрисовав свою скромную личность, а потом обрисовав Золотого парня. Результат — ноль. Было похоже на то, что: а) он сошел с ума и стал жертвой наваждения или б) никто кроме него и Сильвии вообще не заметил этого парня. Будто тот был невидимкой.

Ужин напоминал похороны свинины. Они ели, не глядя друг на друга, Сильвия демонстративно внимательно просматривала женский журнал, выискивая психологические советы и письма от угнетаемых и преследуемых, а Януш грустно пялился в телевизор, в «Крупицы жизни». На прошлой неделе в этих крупицах кто-то умирал от рака и, умирая, постепенно терял зрение и слух. Супруги не разговаривали. Сильвия из упрямства, потому что уж если начинала, то могла молчать неделями — ее рекорд составлял полтора месяца. А Януш был в самообороне. Он успел научиться тому, что не принудит ее к разговору, дискуссии или хотя бы к скандалу. Только к слезам. Она отвечала обрывками фраз и вела себя так, словно продала себя в рабство для спасения семьи. Так и будет сидеть, страдальчески молчать, смотреть перед собой или рисовать на полях газет всякие загогулины, пока ее муж не упадет на колени и не станет умолять о снисхождении.

На этот раз он был готов выдержать даже ценой своего психического здоровья. Он решил, что будет открыт и в любой момент готов сложить оружие, но не станет лебезить. Никаких цветов, на которые бы она бросила мимолетный взгляд, продолжая молчать, никаких нежностей, заканчивающихся извечным: «Я не хочу, не трогай меня», никаких отчаянных поисков причины, никакого нытья.

Обе стороны окопались, туман и пары иприта заполнили щели. Повисла тишина, говорил телевизор, вилки и ножи скрежетали по фарфору тарелок. Похороны свинины, хлеба и корнишонов.

Он убежал в ванную. Лежал в горячей воде, слушая, как из крана течет струя воды и ввинчивается в пену булькающего колодца, и пытался очутиться в какой-нибудь далекой беззаботной стране мечтаний.

Подытожим: она была зла, потому что осталась верна ему и ужасно сожалела об этом. Этот туманный взгляд, которым она смотрела в горизонт, это глухое молчание, эти демонстративно тщательно приготовленные обеды — не только упреки. Это также проявление страшной тоски. Тоски по тому человеку. По его дорогому парфюму, по его белоснежной шелковой рубашке и блестящим, как фарфор, белым зубам. По волшебному, как ароматы Востока, запаху его пота. По игре его мускулов и дикой езде на «порше» с открытой крышей по серпантинам дорог на юге Италии. По эксклюзивному миру, от которого она отказалась и которого ему не простит. По тому, что могло быть, но не случилось.

Януш не знал, что хуже. Если бы она изменила ему, он был бы в выигрыше, с ним бы все было в порядке — обманутый, брошенный, одинокий. А в этой ситуации он оказывается угнетателем.

Бренчанье телефона утонуло в шуме льющейся в ванну воды, но Януш и без того его почувствовал в таинственной вибрации стен или стуке сердца. Потом ее голос, беззаботный и радостный, как серебристый бой курантов.

Он слов не слышал, только ритмическую окраску разговора. Каждый разговор имеет свою окраску. Острый обмен мнениями подобен прерванному стаккато пулемета, по-иному звучит беззаботная болтовня с подружкой, ежеминутно прерываемая взрывами смеха, иным кажется деловой обмен информацией и тем более разговор поссорившихся супругов словно сквозь зубы. Этот же имел радостную окраску, но и таинственную. Сильвия нежно предостерегала, он слышал интонацию нежной кокетливой перебранки.

Януш наклонился и выключил воду. По-прежнему слов не разобрать. Его сердце колотилось, словно хотело разломать грудную клетку.

Это был он. Не важно, что Януш ничего не слышал. Он чуял его. Чуял мерзавца сквозь кафельные стены и километры телефонных проводов. Несколько тысяч лет тому назад он точно так же учуял бы его запах. Запах врага.

Он вылез из ванны, на коврик стекала вода, схватил полотенце, замотался в толстый махровый халат. Когда выходил, услышал, что разговор внезапно сменил мелодику. Сначала что-то приглушенным, доверительным голосом, а потом громко, почти официально, безлично. Сильвия положила трубку.

— Звонила Кристина, — произнесла сухо, с едва заметной ноткой опасения. — Они с Владом едут на выходные в Вену. Она спрашивала, не поедем ли мы с ними. — Это было сказано с иронией и обвинением одновременно.

Ошибка. Если бы это и в самом деле была Кристина, она и словом бы не отозвалась. Ей бы и в голову не пришло оправдываться. Она врала. Или не врала? Не так ли, собственно, начинается сумасшествие?

* * *

В ту ночь она не плакала, но Януш даже не пытался ее трогать. С него было довольно. Поэтому когда она внезапно в полнейшей темноте пододвинулась к нему под одеялом и он почувствовал ее тело, голое и шелковистое, то страшно удивился. Она задержала его руку на пути к выключателю ночника и, крепко сжимая запястье, повела по своей округлой груди, потом к низу живота, по бедру и лодыжке. Это не было игрой — Сильвия действительно была возбуждена, мало того, пылала огнем дикого желания. Ее губы были горячими, влажными и жадными. Она сорвала с него пижаму. Они ударились зубами, она укусила его за шею, языком провела по его груди. Он был слишком поражен, чтобы отреагировать подобной страстью, но подумал, что это конец войне, и едва не расплакался в знак благодарности, отвечая самыми нежными ласками, которые только мог сейчас проявить. Ему нравилась женская страстность и инициатива, но сейчас она его поразила. Это не было похоже на любовь примирившихся возлюбленных, напоминало скорее битву не на жизнь, а на смерть.

Она переплела свои ноги на нем так сильно, что это скорее напоминало один из приемов борьбы, оперлась на его ягодицы, а потом ее тело выгнулось, словно стальная пружина, и Янушу вдруг показалось, что она сейчас одним мощным движением бедер разобьет его голову об стену. Сильвия вскрикнула громко, хрипло, из глубины души — он никогда не слышал от нее такого крика. Обычно она резко втягивала в себя воздух, иногда стонала, иногда кричала, но так — никогда.

Потом она внезапно обмякла, но не с облегчением, а так, будто вдруг поняла напрасность своих усилий. Молча выскользнула из-под него, оттолкнув почти с отвращением, как скучающая кошка, и пошла в ванную.

Он услышал шум душа. Похоже, что вода была очень горячей.

Януш уткнулся лицом в подушку и остался лежать так, погруженный в непонятное чувство вины.

Выброшенный после употребления. Использованный. Муж, которому изменили при помощи его собственного тела.

Утро он начал с того, что, как только за ней закрылась дверь, позвонил на кафедру и сказал, что у него грипп. В это время грипп — обычное дело, грипп у каждого. Вирусы, обычные и мутировавшие, тучей заполняют автобусы, в которых то и дело раздается чей-то мокрый кашель. Да, черт побери, простудиться можно, лишь выглянув в окно. В некоторые дни от одной мысли о том, что нужно идти на работу, может подняться температура.

Учеба от этого не пострадает. Максимум — у студентов не будет нескольких занятий. Только обрадуются. И он будет счастлив. Все обрадуются за исключением профессора Венглича, который ничего в этой ситуации не сделает.

Конечно, алиби слабое, пригодное лишь для того, чтобы получить немного времени. Отговорка на работе никак не противостояла действиям его жены.

Поэтому он позвонил ей в офис и сказал, что на работе его не будет. «Занятия на выезде». Звучало складно, подтверждало, что выезд обязателен. Таких занятий не было, но могли быть.

Пользуясь редким удовольствием провести утро дома, Януш принял ванну, побрился и неспешно сделал себе хороший завтрак. Пока ему хотелось знать. Он не имел понятия, что сделает, когда узнает, но это было в будущем. Пока же он ждал. Понаблюдать за ее офисом в течение дня с точки зрения методологии слежки определенно было бы самым правильным решением, но это невозможно технически. У него нет машины, он не мог весь день торчать на улице и таращиться на дверь ее фирмы. Нужно в обязательном порядке иметь машину и несколько человек, нужно подключить прослушку на ее служебном телефоне и положить в сумку прибор слежения.

По сути, это была терапия. Вместо того чтобы пялиться в окно и по кругу крутить в голове несколько одинаковых печальных мыслей, он становился другим человеком. Кем-то, кто ведет следствие и двойную игру. Агентом, детективом, кем-то напряженным, собранным и опасным. И уж никак не развалиной, научным работником, который безрезультатно ломает себе голову над тем, изменила ли ему жена. Когда-то он был обеспокоен своей склонностью к играм воображения, с ними все хорошо, когда тебе пятнадцать лет, но теперь он уже взрослый, ведь так? Он должен воспринимать мир таким, каков он есть, не приукрашивая его своим видением.

С другой стороны, жизнь Януша за исключением того, что он любил свою работу, слишком волнующей не была. Может, если какие-то штуковины и позволяли ему выжить, то их стоило скорее оберегать.

Проблема: встречается ли его жена с тем человеком, с которым она познакомилась у Столярчика?

Гипотеза: еще не отдалась ему, но сделает это в ближайшее время. То, что с ней происходит, ненормально. Это далеко за границами обычного флирта, увлеченности или супружеского кризиса. Это какое-то сексуальное безумие. Сумасшествие. Умопомрачение. Ведет себя, как загипнотизированная. Такого типа эмоции должны найти выход. Сами по себе они не погаснут, разве только Януш сделает что-то невероятное, способное затмить все истинные и воображаемые достоинства Золотого парня. Например, пригодилась бы Нобелевская премия или наследство в размере десяти миллионов долларов. Чистый вес.

Дискуссия: как, где и когда?

Во-первых, подозреваемый, вероятно, является бизнесменом или принадлежит к золотой молодежи. В любом случае он является полным заложником своей фирмы. Определенно, прежде чем дойдет до… ну ладно, прежде, чем он ее поимеет, они должны несколько раз встретиться на нейтральной территории. По его инициативе.

Время? Послеобеденное и вечернее исключается. Сильвия возвращалась домой в обычное время. Она должна как-то изловчиться, выделить такой вечер, и то приложив старания. Она это сделает, будь уверен, если решится. После нескольких приманок, почти платонических красивых свиданий, а еще перед этим: «Послушай, я все обдумала и пришла к выводу, что так будет лучше, у меня есть другой, давай мы решим это как взрослые люди, это бессмысленно, мы не подходим друг другу, я только делаю тебя несчастным, заботься о себе».

Выводы? Обеденный перерыв. Он спокойно уходит с работы, она срывается под предлогом каких-нибудь дел в городе; они обедают вместе в каком-нибудь самом последнем кафе Центральной Европы, никто ни о чем не догадывается, а система работает. Значит, где-то между половиной первого и, скажем, половиной четвертого.

Материалы и методы: хорошо бы раздобыть машину. Нереально. Во всяком случае не тотчас же. Велосипед? Нонсенс. Хотя на самом деле в городе велосипед совсем неплох для слежки за машиной, а если принять во внимание пробки, то на нем можно быть более мобильным, но не в ноябре месяце. Не говоря уж о том, что велосипедист бросается в глаза. Тот себе на «порше», рядом Сильвия, а Януш яростно крутит педали на взятом на время складном велосипеде, в шерстяной шапочке, надвинутой на глаза, и в зеленой куртке для охоты, у которой развеваются полы. Красота! «Ты видела этого кретина на велосипеде, дорогая?» — «Ах, этот идиот — мой муж. Ты можешь от него оторваться, парень?»

Такси? «За этой машиной, пожалуйста. Да-да, этот „порше“». Откуда сейчас в центре города такси? Может, взять машину на день? Сколько бы это стоило? Нонсенс.

Слежка оказалась значительно сложнее, чем он предполагал. Во всяком случае без поддержки мощной организации.

Единственная мощная организация, которой он располагал, была записная книжка с телефонами. И он ее использовал.

В кондитерской курить было нельзя, а через полчаса он уже не мог смотреть на кофе и пирожные.

Он вообще не любил кафе, но это несомненно был самый лучший пункт наблюдения в окрестностях. Отсюда он видел арку и доску с объявлениями на ней, которая вела в том числе к офису Сильвии, автобусную остановку поблизости, паркинг перед Гранд-отелем, половину улицы Кручей и еще несколько других улиц. Он сидел за кургузым круглым столиком, на котором не умещалась даже газета, и, невнимательно просматривая номер, посматривал в сторону двери офиса. Разговор с Рышардом был удачным, потому на спинке висела толстая поскрипывающая кожаная куртка, на полу возле стула покоился большой, закрывающий половину головы шлем с затемненным щитком, в нем лежали перчатки, а на ногах у него были высокие, на два размера больше, ботинки, в которых он мог передвигаться, исключительно надев толстые шерстяные носки домашней вязки. На тротуаре стоял черный «Урал» Рышарда, а Януш перед этим уже совершил поездку на такси на работу к другу, взял у него ключи от квартиры и гаража, потом снова на такси приехал в район Урсынова, потом опять на мотоцикле в редакцию, чтобы отдать ключи, и снова сюда. Замерз как пес, обжег ногу о выхлопную трубу, два раза едва не перевернулся, на светофоре залил свечи зажигания, чем чуть не вызвал аварийную ситуацию, но успел. Одним махом раздобыл и средство передвижения, и амуницию. Он гордился собой.

Теперь, когда он немного пришел в себя, Януш понял, что не знает, на работе ли жена. Он не мог позвонить и прикрыться легендой о «занятиях на выезде», потому что сделал это утром, а ее коллеги знали его по голосу, и потому не мог прикинуться кем-то другим. Он ничего другого не придумал, кроме как беспомощно смотреть сквозь залитое мелким дождем стекло то на дверь, то в газету, а перед его глазами вырисовывались четыре банкноты по десять злотых, которые он потратил на такси, сложенные в гармошку, словно воровской трофей, подаренный в телепрограмме, а еще запотевшая от холода бутылка водки «Шопен», которую он обещал Рышарду. Может, все эти его траты напрасны? Он все больше погружался в неуверенность, а его образ мнимого агента начал все больше подвергаться сомнению, но тут из арки вышла Сильвия. Волосы она собрала наверх, сложно закрутила в гульку и спрятала под модной шляпкой, которая напоминала приплюснутый цилиндр и наводила Януша на мысль о падших женщинах Англии периода Джека-потрошителя.

Он схватил куртку и шлем, с ужасом представив себе, что жена направляется именно в эту кондитерскую, но она сразу же свернула на улицу Журавью и решительным шагом направилась в сторону Маршалковской.

К этому он, честно говоря, готов не был. Он думал, что ухажер за ней приедет, и тогда он двинется за ними на мотоцикле, или что они пойдут куда-нибудь пешком, и тогда он пойдет за ними. Он должен был на что-то решиться, так как она пропадала в толпе, и он вышел, оставив на столе разложенную газету, и пошагал по Журавьей, стараясь сохранять дистанцию метров тридцать. Прежде чем они дошли до Паркинговой, он сориентировался, что ходить по городу в шлеме — такое себе, словно ты сумасшедший рыцарь. Ему очень не хотелось снимать шлем, потому что так он чувствовал себя невидимым, хоть и определенно обращал на себя внимание. Грязный ребенок-попрошайка на стоянке что-то крикнул в его сторону по-румынски, какие-то хохочущие полуобнявшиеся подростки оглянулись ему вслед, и в конце концов он стащил шлем с головы и понес под мышкой.

Он потерял ее в подземном переходе под Ротондой. У него во всяком случае хватило ума, чтобы не бегать в панике и не показываться на разных сторонах перехода, выпрыгивая, как чертик из коробки. Перед его глазами как живая рисовалась сцена, в которой он бежит по лестнице, она стоит на остановке, они встречаются глаза в глаза, после чего оба начинают кричать и разбегаются в разные стороны. Он наудачу выбрал выход и оказался на стороне базара под Дворцом культуры. В течение какого-то времени глазами изучал толпу, скользя взором по торговцам шнурками, гуральскими свитерами, «албанской мазью от псориаза», сибирскими овчарками, которые вполне могли быть небольшими медведями, глядя на какого-то наглого типа, продающего фальшивые водительские удостоверения, и вдруг увидел ее на противоположной стороне улицы; она шла вдоль домов. Оторвалась метров на сто, но без сомнения это она — он явственно видел ее драповое красное пальто с черной отделкой и плоский псевдоцилиндр.

Януш догнал жену, пробежав по другой стороне Маршалковской, вдоль линии метро.

Она вошла в какой-то магазин рядом с торговым домом «Центр» через один вход с книжным «Эмпик». Он видел ее через окно. Тяжело дышал, сердце стучало в груди — проклятые сигареты! Магазин торговал дорогой фирменной парфюмерией, что поразило его особенно, потому что Сильвия была маньячкой экономить. Одна только мысль о том, что она может выйти с флаконом «Нина Риччи» или YSL за несколько сот злотых, была поразительна и даже кощунственна.

Она встала в центре, в группе женщин, изящно перемещающихся вдоль стойки, уставленной открытыми флаконами-пробниками. Для маскировки взяла одну изящную бутылочку, потом другую и, когда никто уже не обращал на нее внимания, уверенным движением достала странную упаковку, напоминающую выпуклые губы, открыла ее и молниеносно брызнула за одним и другим ухом, а потом бесцеремонно в декольте пальто, в ложбинку между тяжелыми грудями. Отставила флакон и, не обращая на себя ничье внимание, направилась к выходу.

Януш отвернулся в сторону книжного киоска, чувствуя, как у него горят уши. Его охватило сожаление, и в наплыве первого рефлекторного сумасшествия он подумал, что любой ценой должен при первом же подходящем случае купить ей эти духи. Потом понял, что не только его жена, но и ни одна женщина в мире не может пойти в магазин с дорогой парфюмерией и позволить себе поступок, являющийся чем-то средним между воровством и попрошайничанием только для того, чтобы привлекательно пахнуть для него. Сильвия делала это для чужого мужчины, который в дополнение мог бы искупать ее в духах, если бы позволил себе такую прихоть.

Дальше следить за ней стало просто, потому что она шла прямо и уже не пользовалась подземными переходами. Она не оглядывалась, никуда не заходила, не рассматривала витрины магазинов. Шла решительным быстрым шагом, один раз посмотрела на часы. На перекрестке де Голля повернула и направилась в сторону искрящегося зеркальными стеклами нового отеля.

Все это время у него была надежда, что она идет в другое место, но с каждым ее шагом он чувствовал нарастающий страх и бешенство. Прежде чем она вошла на ровный, выложенный плиткой со сложным рисунком тротуар перед зданием, его желудок свернулся в пульсирующий болью узел.

Но его жена, однако же, направилась не в отель, а в расположенное рядом кафе со странным названием «Где-то там». Он почувствовал временное облегчение, а потом сквозь затемненное стекло, украшенное холодящей надписью, увидел его. Это было как электрический разряд, вдруг он осознал, что все это время обманывал себя надеждой. В глубине сердца тешил себя тем, что вся эта авантюра только плод его взбудораженного, уставшего рассудка, что все вернется в норму, а весь этот маскарад, по сути, дурачество. Теперь он беспомощно смотрел, как его глупые детские подозрения превращаются в реальность, к чему он готов не был.

Януш плохо видел сквозь стекло, но того, что заметил, было достаточно — блеск в глазах соперника, телячий восторг на цыганском лице Сильвии, цветы на столике красного дерева, их сплетенные над столом руки, свет масляной лампы, погружающий обоих в атмосферу теплого интимного блеска. Януш подождал, пока официантка примет заказ. От мотоцикла его отделяло самое большее триста метров. Он преодолел этот путь как во сне, ничего не видя и не слыша, оглушенный собственным отчаянием и бессилием.

Он нашел «Урал» мокнущим на тротуаре под моросящим дождем, включил мотор и вернулся на площадь Трех Крестов, чувствуя вибрацию мощного мотора как обманчивое ощущение собственной силы. Мотоциклист в панцире толстой кожаной куртки, в круглой скорлупе, окружающей голову, отделенную от мира пластиковым забралом, оседлавший мощный мотор на колесах, самому себе представляется непобедимым, словно рыцарь тяжелой кавалерии. Поэтому столько их гибнет. В данной ситуации ему не мог помочь ни мотор в сто лошадиных сил, ни шлем, ни эскадрон тяжелых танков.

«Когда я останусь один, без женщины, квартиры и будущего, куплю себе мотоцикл», — подумал Януш в отчаянии, чувствуя, как неизбежное поражение накрывает его. Он припарковался возле памятника, заглушил мотор и поставил мотоцикл на подножку, но остался сидеть на нем и не поднял забрало шлема.

Спустя десять минут он стал переживать, спустя пятнадцать нервничать, а через двадцать две минуты кипел от раздражения. Он завел мотор и подъехал ближе, заняв другое место на тротуаре поближе к кафе. Он рисковал, но во всяком случае мог посматривать через окно. Затемненные стекла кафе «Где-то там» специально были такими, чтобы обеспечить своим посетителям интимную атмосферу. Чтобы их не лишил аппетита какой-нибудь кретин, всматривающийся голодными глазами в отбивную, или чтобы какой-нибудь придурок не пялился на их женщин. Чтобы отделить мир мороси за окном, грязных домов и замерзших типов на чужих мотоциклах от мира струнных квартетов, запаха кофе «Лавацца», торта «Захер» и накрахмаленных манишек. И поэтому наблюдать было непросто. В кафе царил уютный полумрак, в котором мелькали темные фигуры людей. Через некоторое время, отданное досадной гимнастике, напоминающей просмотр волшебных картинок, он смог найти такое положение головы, в котором сквозь забрало шлема и поверхность оконного стекла смог увидеть интерьер «Где-то там». Это был редкий момент просветления, похожий на созерцание дна сквозь толщу оживленного ручья или солнца между быстро бегущими тучами.

Экзотическое положение наклоненной головы, сочетание пятен света и тени привели к тому, что в течение какого-то мгновения сквозь все эти преграды он увидел испанский профиль Сильвии, слабый блеск свечи на столе, отбрасывающий мягкие тени на ее шею, и блики на каштановых волосах, как на картинах Рафаэля.

А напротив нее, с другой стороны столика из красного дерева, удобно опершись на обитую кожей спинку диванчика, сидело чудовище.

Оно было как металлический манекен или робот. Как человекоподобное зеркало. Разве что это зеркало двигалось, говорило, меняло мимику, отражая на своей поверхности начищенную гладкость дерева, огонек свечи, а более всего счастливую Сильвию, вбирающую его слова с открытым ртом и телячьим восторгом влажных расширившихся глаз.

Януш вздрогнул, и наваждение исчезло. Стекло вновь стало стеклом, а его соперник, разговаривающий с Сильвией, вновь стал самим собой. Поражающим неземной красотой молодым богачом и счастливым самцом. Противоположностью Янушу, который был бедным, обыкновенным, скучным и банальным. Сильвия что-то говорила этому типу, наклонившись над тарелочкой с затейливым пирожным, что-то объясняла, нежно проводя пальцем по его ладони. Он прекрасно мог себе представить, что это могло быть: мы встретились слишком поздно, я сама не знаю, мне очень хотелось, но я не готова, это не так просто, мне нужно немного побыть одной и так далее. По сути, элементы брачного танца. Танца на его могиле.

Из кафе они вышли вместе. Он подождал, ощущая ногами вибрацию работающего мотора, а потом съехал с тротуара и неспешно поехал по улице.

Объект немного проводил Сильвию, потом вернулся к «Шератону» и сел в машину. Это было не «порше», а какой-то европейский лимузин с обтекаемыми формами, который выглядел соответственно дорого.

Во время преследования Януш чувствовал, что освобождает весь пожирающий его адреналин. Он просачивался между машинами, не теряя врага из виду, но и следя, чтобы не попасться ему в поле зрения.

Он понятия не имел о слежке, поэтому просто ехал за ним, держась сзади на расстоянии двух машин. Он не знал, зачем это делает. Узнать, где тот живет? И зачем? Убить его? Честно говоря, у него было такое желание. Лучше всего голыми руками. Сфотографирует их во время совершения преступления и будет иметь доказательства при разводе? Зачем? У них не было детей. Все их жалкое имущество — квартира от бабушки на верхнем этаже. Вполне возможно, она не будет в ней нуждаться.

Тут Януш осознал, что они еще не разводятся. Застонал и встряхнул головой в шлеме, от чего внезапно мотоцикл зашатался. Сконцентрировался на вождении — управлять мотоциклом «Урал» не так-то просто, особенно в толпе.

Он преследовал стервеца, потому что ничего другого сделать не мог. Или так, или сидеть и стонать. События развивались своим чередом, и он не мог на них повлиять.

Все эти бредни о покорении женщин! Это они покорительницы! Ты можешь считаться потрясающим соблазнителем, можешь быть убежден, что контролируешь ситуацию, но в расчет берется только их выбор. Они или реагируют с симпатией на твои шаги, или одаривают тебя холодным презрением. А уж если решают остаться, то делают тебя зависимым от них, как от наркотика, а потом им вдруг становится скучно, и они уходят. Так, как Рената, жена Ежи. Не было такой вещи, которую бы Ежи не сделал, чтобы ее вернуть. Однажды она сложила вещи и уехала. Ежи едва не рехнулся. Она даже разговаривать с ним не захотела. Они не ругались и вообще ничего похожего. Рената «пришла к выводу». Он перестал соответствовать ей. Ни с того ни с сего сделала открытие, что он — «не то».

И пропала. Ежи говорил с ее подругами, с ее матерью, искал ее с помощью детективов, пытался поговорить с ней хотя бы по телефону. Если бы она только захотела, сделал бы пластическую операцию или промывку мозга. Ничего не помогало.

Януш наблюдал за всей этой историей со страхом и недоверием. Все приятели сначала сочувствовали Ежи, потом он им надоел, потому что его страдание как-то не имело конца, наконец, стали избегать его и желать внезапной смерти, лишь бы он только скрылся с глаз. Потому что боялись.

Они знали, что эта зараза в любой день может коснуться кого-нибудь из них. Пока они молоды, у них был выход: брать женщин, с которыми их ничего не связывает, и выбрасывать их прежде, чем они начнут от них зависеть. Альтернативой было создать постоянный союз, основанный на чувстве, и стать абсолютно беззащитным перед «я все продумала и пришла к выводу», а потом стать следующим Ежи. А Ежи так никогда и не пришел в норму.

Машина врага вдруг показала правый поворот и ловко припарковалась на единственное пустое место на стоянке на небольшом свободном от проклятых столбиков пространстве, которые какой-то маньяк понаставил на всех тротуарах Варшавы. Януш на полном ходу проехал мимо него, а затем внезапно свернул против движения в переулок, проехал по пустому широкому тротуару и припарковался на каком-то случайном куске асфальтового покрытия, расположенного между стеной дома и газоном. Поблагодарил изобретателя мотоциклов, сорвал с себя шлем и закрыл его в прочном сундучке, расположенном за задним сиденьем. Потом, на ходу застегивая куртку, быстрым шагом выскочил из-за угла, как раз в тот самый момент, чтобы в толпе пешеходов, штурмующих переход, увидеть спину в драповом пальто.

Светофор заморгал и поменял свет в тот момент, когда Януш вбежал на зебру, заметив разъяренные лица водителей, не собирающихся пропустить больше ни одного пешехода.

Увидев типа, входящего в паб, стены которого были обиты деревом темного цвета, Януш взбунтовался. Этот гад целый день сидит по ресторанам, что ли?

— Какой-то гребаный мафиози, — процедил он.

Януш вошел внутрь спустя буквально две минуты и увидел на вешалке в гардеробе темное драповое пальто.

Был еще день, и в мрачных, по-английски уютных залах сидело не больше двух десятков посетителей. Вечером здесь не будет мест, воздух станет густым от дыма и криков, но пока вокруг царило спокойствие.

Януш занял место у барной стойки, держа в поле зрения и зал, и выход, и гардероб. Но соперник пропал.

Его пальто по-прежнему висело на крючке. В этом гардеробе было только одно такое. Из тонкой черной шерсти, по покрою напоминающее офицерский френч периода Первой мировой войны. Пальто богатого, избалованного плейбоя. Только его самого как-то нигде не видно. Януш без стеснения рассматривал зал. Люди договариваются встретиться в пабах, а потом таким образом ищут друг друга.

Здесь не было никаких укромных мест, задних выходов через внутренний дворик — это не для ноября. Януш потерял соперника из виду.

Он на минуту встал и выглянул через окно. «Ауди» (или что-то этого типа) стального серого цвета по-прежнему на месте. Стервец вошел именно сюда, Януш был в этом уверен. И куда же он тогда подевался?

Януш подумал, что должен вернуться к мотоциклу и не спускать взгляд с машины. Что бы ты сделал, будь на его месте? Оставил машину к черту и вернулся домой на такси, чтобы ты тут уследился, черт побери, до смерти.

Бармен обратил на него внимание, пришлось что-то заказать. Янушу хотелось водки, но он заказал стакан грейпфрутового сока, весь сжимаясь внутри от страшного ценника.

Зашел в сортир? Невозможно, чтобы принц из сказки пользовался туалетом. В подсобку? И там умер? А может, моет посуду?

Януш закурил сигарету и тупо посмотрел перед собой на плакат в рамке с рекламой какого-то напитка. Ему ужасно не хотелось возвращаться домой.

На плакате была невероятно красивая девушка с экзотической внешностью, которая смотрела на сверкающий голубой океан; над ее головой свисали широкие листья пальм, разогретый песок был мелкий и белый как мука. Девушка смотрела прямо в камеру, она была красивая, разомлевшая от солнца, недоступная и готовая отдаться. Януш смотрел на нее, может, с минуту, и ему становилось все тоскливее. Он был здесь, где слякоть, морось и ранние сумерки. Обреченный на катастрофу в браке со всем, что из этого следует. Он осел, как лопнувший воздушный шар, и смотрел на плакат, тоскуя по солнцу, теплому океану, по приоткрытым устам черноглазой русалки, по блестящим от масла бедрам. Ему хотелось быть кем-то другим, быть где-то там.

Он посмотрел на свое лицо в зеркале за рядами бутылок и выпустил в ту сторону облако дыма.

— Потому что это была дрянная женщина, — произнес он голосом Линды , приглушенно, в нос. Склонил голову и некоторое время играл подстаканником, чувствуя, как в горле нарастает каменный шар,

а по спине бегут мурашки. Он сделал глоток сока и понял, что окурок в пальцах начинает дрожать. Кто как, а генетик не должен курить. Только в данный момент его это вообще не касалось.

Скрипнула дверь в туалет. Он посмотрел в ту сторону, но увидел только какую-то высокую брюнетку с взъерошенными волосами, стянутыми в неаккуратный конский хвост, с длинными ногами и в короткой черной юбке. Такой короткой, что та едва виднелась из-под жакета. Ее красота была неоспорима — решительная, как удар в лицо.

Он отвернулся к своему стакану и к плакату. Снова посмотрел в орехового цвета глаза малазийки и понял, что обе девушки идентичны. Или во всяком случае обманчиво похожи. Тот же невинный и капризный рисунок губ, такие же бесстыдные огоньки, спрятанные под густыми ресницами, похожая форма бровей. Только прическа другая.

Брюнетка прошла за ним, а потом он мог видеть только ее затылок. Впрочем, черт возьми, что за разница! Может, это модель, а плакат сделали в Польше. Какая разница? Януш почувствовал, как забилось его сердце. Абсолютно без причины.

А может, он съехал с рельсов? Кого, повторюсь, это касается? Он взглянул на бармена и заказал стопку водки. Ну, максимум, его лишат прав. Какая разница, ведь у него и так не было машины.

— Все-таки ты пришел, — услышал он за спиной теплый женский голос. Кто-то обнял его сзади, теплые женские ладони коснулись щек, а потом девушка поцеловала его в губы. Это не было дружеское прикосновение, которым, как печатью, целуют знакомых, а глубокий и страстный поцелуй. Он бездумно ответил ей, незнакомка крутила головой, их губы соприкасались, она сунула ему язык в рот, он понял, что обнимает ее за талию, что гладит по спине. Запах ее духов окутал его пряным тропическим облаком.

А потом она открыла глаза. Большие, влажные, с бесстыжими огоньками, горящими под покровом густых ресниц, но не черных, как он думал, а фиалковых. Он еще никогда таких не видел. Они были почти фиолетовые, с темными ободками.

Она отскочила от него, касаясь губ пальцами обеих ладоней и внезапно краснея. Прямо присела от впечатления.

«Сейчас заедет мне в морду пепельницей», — очень спокойно подумал Януш.

— О боже, — воскликнула она приглушенным голосом. Он все еще ощущал вкус ее дыхания. Приятный, какой-то молочный. Чувствовал на губах ускользающий след поцелуя.

— Боже! — она внезапно вытянула ладони и коснулась его щек, словно опасаясь, что испортила ему лицо, и сразу же отпрянула. — Я очень извиняюсь! Я думала… О боже! Вы так похожи… — Она нервно поправила на нем рубашку и в одну секунду сделала множество осторожных сумбурных движений: коснулась его щек, своих губ. Легко сжала его ладонь, а потом внезапно убрала руку, словно обожгла пальцы.

— Господи, как это глупо! Я правда не знаю, что мне сделать. Простите меня. Господи, скажите же что-нибудь! Я выгляжу как идиотка!

— Ничего не произошло, — соврал он. Ничего не произошло, как же! Просто сделай так еще двадцать раз. Это все происходит не взаправду.

— Не взаправду. — На этот раз он коснулся ее руки. — Это просто ошибка. Не переживайте. Мне жаль, что это не я. Не беспокойтесь. Он сейчас придет.

Ситуация для слабых духом. Недостает только шляпы, дождя и аэропорта фоном. «Всегда верный», да? А как там твоя жена?

Она посмотрела куда-то в сторону.

— Нет, не придет. Потому я так и обрадовалась. Я думала… не знаю, о чем я думала. Извините, — она снова сжала его руку, — вы наверняка кого-то ждете.

— Нет, не жду, — ответил он, чувствуя, как стучит сердце. Он уже, наверное, и не помнил, как это бывает. Или — или. Теперь!

— Вы выпьете со мной кофе?

Она закрыла губы и нос молитвенно сложенными руками, с сожалением глядя из-под растрепанной челки. «Фифа», — подумал он.

— И вы хотите пить кофе с идиоткой?

— Я хочу пить кофе с вами, — улыбнулся он. Не имел понятия, зачем это делает. Его оторопевший разум молчал. Он никогда не ходил налево. С того момента, как встретил Сильвию, Януш ни за кем не приударял. До недавнего времени он был уверен, что так будет всегда.

Они сели возле окна, в уютном уголке за колонной. Януш вынул зажигалку и зажег фитиль стеклянной масляной лампы, такой, как та, которая светила его жене и тому. Ему даже думать об этом не хотелось.

Он вздрогнул, словно это воспоминание обожгло его.

Девушка села напротив, глядя на него с явным одобрением. Как будто действительно хотела сидеть с ним, а не просто считала, что должна. Как будто не была поразительно красива и не была предметом желания всех мужчин вокруг.

Она вынула из кармана жакета пачку тонких дамских сигарет, и он оценил это с одобрением. В трудные времена преследований курильщики чувствовали подсознательную солидарность. Он во всяком случае мог быть уверен, что она не станет его поучать, мерить неодобрительным взглядом, жаловаться и выгонять на балкон.

Она опять смотрела тем обезоруживающим взглядом серны, из-подо лба, но с игривыми искорками на дне вересковых глаз.

— Со мной никогда ничего подобного не случалось, — призналась она. — Я на самом деле не бросаюсь на людей таким образом.

— Это ничего, — успокоил он ее. — Я как-то с разгона поцеловал руку шведского профессора. Такое запросто случается.

Она приветливо рассмеялась, наклонив голову. Увидев официанта, вытянула вперед руку и прижала ладонь Януша к столу.

— Плачý я, — произнесла тихо, но с нажимом. Заказала кофе и виски для Януша, а себе «пина коладу». Не желала слушать возражений.

По-прежнему смотрела с лукавым сожалением.

— Я бог знает что сделала, — произнесла она тихо, глядя прямо ему в глаза, — но это было очень приятно.

Януш почувствовал, что она растопила его душу. В солнечном сплетении стало тепло. Он улыбнулся, думая, что его куда-то неодолимо влечет, но с этим ничего невозможно поделать. Он понимал, что-то не так, но мысль билась слабо. Он плыл по течению.

— Меня зовут Вероника, — сказала она. — После всего этого мы не можем обращаться друг к другу на «вы».

— Ты здесь одна?

— Я не могла сидеть дома, — грустно произнесла она. — Ждала бы звонка, которого бы не было. Что позовет тот, кто использовал меня как игрушку. Это унизительно.

— Ты приняла меня за него?

— Мне неловко. Но не потому, что я так обрадовалась, увидев эту мразь, то есть я думала, что это он, и не потому, что поцеловала тебя. Я должна стыдиться этого, но не стыжусь. Вы совсем не похожи. То есть, может, немного внешне, но он бы так не оделся. Ты выглядишь как парень, а он как кукла. Он страшный сноб. Боже, что я несу! — Она глотнула коктейль и тихо произнесла: — Извини. Я не хотела. Я становлюсь надоедливой.

— Нет, — возразил он. — Говори, если хочешь.

— Это скучно, и я не хочу об этом думать. Лучше скажи, почему ты такой грустный.

Ну, вот сейчас мы расстанемся, подумал он. И рассказал ей, почему он такой грустный.

А когда говорил, она взяла его ладонь и приподняла ее. Касание ее пальца было полно электричества и невероятно приятно. А потом она раскрыла губы и поцеловала его мизинец. Все было как будто не на самом деле.

— Я не девка, — произнесла она. — Я не хочу, чтобы ты так обо мне думал. Я никогда себя так не веду. Просто не могу удержаться. Это меня поражает. Ты страшно на меня действуешь, я не знаю почему, просто мы словно созданы друг для друга. Мы встретились именно сегодня, оба отверженные, оскорбленные, одинокие… и этот поцелуй. — Она положила щеку на его ладонь и легко коснулась ее губами. — Я все еще чувствую его. Между нами что-то есть. Не знаю что. Но что-то исключительное. Пожалуйста, не отстраняй руку. Разреши мне так сидеть. Господи, я даже не знаю, кто ты. Что со мной происходит?

Сейчас она начнет плакать, в панике подумал он, и тогда рухнут все барьеры. Она была прекрасна. Так невероятно, неестественно красива, что, глядя на нее, он чувствовал боль и печаль. Она казалась эфемерной и мимолетной, как снежинка. Как представительница другого вида. Если она начнет плакать, то и в нем что-то лопнет. Януш начнет прижимать ее к себе, целовать, а после не сможет перестать. Останется с ней до конца, и к черту Сильвию, к черту весь мир. Это происходит не взаправду.

Повисла тишина, но в этом молчании не было смущения. Они молчали как пара близких друзей. Вероника прижималась к его ладони, он легонько гладил пальцем ее мягкую персиковую щеку. Капли дождя катились по затемненным стеклам. Они разговаривали о своих пристрастиях, рассказывали грустные истории. Где-то у бара звучал диск Коэна. Януш плыл в этом настроении и был не в состоянии собраться с мыслями, обдумать то, что он сейчас делает. Заводит себе любовницу? И что дальше? Где его цыганская девушка? Что будет с ним дальше? Это его не касалось. Проблемы существовали по-прежнему, но словно приглушенно, как боль, подавленная сильной дозой опиума. Пожар по-прежнему бушевал, но за толстой стеной.

Видимо, прошел час, и настроение стало словно плотнее. Столик был слишком широкий, чтобы им вдруг начать целоваться, но за руки они держались уже все время. Ее длинная нога свободно опиралась о его ногу. Они угощали друг друга своими коктейлями и пирожными, в густом от феромонов воздухе висел бездумный инстинктивный секс.

Она соглашалась на все, что он предлагал, огонь ли или какой-то напиток, у Януша было чувство, что все уже случилось. Когда она наклонялась вперед и в декольте виднелась матовая гладкая грудь, кроме желания он чувствовал приятное ощущение собственности, словно она уже принадлежала ему, достаточно было только протянуть руку.

Его спас Марек Окраса, который откуда ни возьмись появился возле их столика. Януш вскочил, красный как маков цвет, бормотал что-то о каких-то кузинах, начал неловко здороваться и их знакомить, но приятель не задержался долго. Он вел себя странно. Во-первых, произнес: «Хэллоу, бойз», но, возможно, это была шутка. Потом поздоровался с Вероникой со своей обычной в таких случаях подчеркнутой вежливостью, а затем абсолютно ее проигнорировал. Перебросился с Янушем парой-тройкой банальных фраз и отошел. Это казалось странным. Они были близкими знакомыми. Действительно близкими. Может, не закадычными друзьями, но их роднило море совместно выпитого пива и долгие доверительные разговоры. В такой нетипичной ситуации, как встреча Януша с чужой девушкой в баре, да к тому же с девушкой экстра-класса, он бы определенно каким-нибудь образом отреагировал. Вероятнее всего, полным недоумением. С другой стороны, может, он чем-то озабочен. Окраса вообще не был силен в проявлении чувств. Януш знал, что Сильвия не выносила его, и, похоже, это было взаимно. Может, он обрадовался тому, что увидел, но полное отсутствие всепонимающих взглядов, жестов и похлопываний типа «В тихом омуте…» было во всяком случае непонятным.

Тем не менее волшебство развеялось. Отчаянное настроение, бездумно толкающее его по течению событий, сменилось глубоким досадным ощущением, что происходит нечто совершенно неправильное.

Януш совсем не знал ее. Может, она была сумасшедшая или во что-то его втягивала. Где время, чтобы узнать друг друга, где границы личности? Он видел ее, и этого было достаточно для того, чтобы все ее действия казались ему интересными, притягательными и единственными в своем роде. Ему было достаточно ее внешнего проявления. Это поразило его. Янушу всегда казалось, что он в каком-то смысле исключителен. Он был убежден в своем принципе моногамности и верил, что не в состоянии лечь в постель с другой женщиной. Сначала девушку узнаешь, потом начинаешь ее любить, потом, вероятно, можно нарушить границы интимности и перейти к темной, влажной стране узнавания запаха ее кожи, слюны, к осязанию ее шелкового тела, проникновению в самые интимные уголки. Только тогда. Только тогда, когда имеешь смелость заглянуть за занавеску, за которой находится обнаженная женщина. Без макияжа, с опухшим от слез лицом, потная, растрепанная. Узнать последнюю тайну женщины — ее обнаженное лицо без маски. Узнать и восхититься ею. Так он считал. Знал, что в этом он чудак. Но не мог иначе и потому гордился собой. До сегодняшнего дня.

Сегодня он сидел в баре напротив абсолютно чужой женщины и делал именно то, на что, казалось, был неспособен. Он утопал в новой знакомой, ничего о ней не зная, и это ему абсолютно не мешало. Это его не касалось. Весь прежний мир летел в тартарары, и вставал рассвет нового, в котором не было никаких правил и все было можно, пусть оно удивляло, поражало и пугало неизвестностью.

Стало уже поздно. Середина дня сменилась ранним вечером, той порой дня, которая минует быстрее всего. Время возвращаться домой, есть поздний обед или ранний ужин, время, которое незаметно превращается в вечер. В домах, освещенных теплым желтым светом, время полежать на диване между краткими и подробными новостными передачами. Время, когда кто-то должен произнести или «мне уже пора идти», или «пойдем ко мне». Она готова была это сказать. Она хотела это сказать. Приглашение в страну совершенно другого секса, дикого и страстного, полного новых, неизвестных обещаний, висело в воздухе, как тяжелый плод. Достаточно было лишь протянуть руку.

— Мне уже пора идти, — произнес он.

— Мы еще увидимся? — Она вновь одарила его этим обезоруживающим взглядом пристыженной и испуганной серны.

«Просто скажи „нет“ — подумал он, — прежде чем втрескаешься по уши».

— У тебя есть телефон?

Она протянула ему визитку и произнесла:

— Я часто работаю дома. Позвони, когда захочешь.

— А ты будешь меня помнить?

— А ты позвони прежде, чем я забуду тебя.

Поцелуй был как взрыв, как плач и запах лета. В нем была страсть и музыка, и бесконечная тоска. Весь мир погас, свелся к ее губам, языку и к ее узким пальцам. Когда он вышел в грязный дождливый день, у него кружилась голова. Януш с безразличием отметил, что элегантное пальто из грубой чесаной шерсти от «Герлен» по-прежнему висит в гардеробе на крючке. Это его не тронуло. Но когда он подходил к мотоциклу, уже давно забытые судороги нереализованного желания пронзили низ живота огнем.

Прежде чем он снова смог думать, прошло часа два.

Януш вернул мотоцикл и приехал домой на автобусе, глядя в стальные сумерки сквозь забрызганное дождем стекло. Он не знал, что ему делать с собой и со своей жизнью. Он никогда не встречался с двумя женщинами одновременно. Хождение налево в браке, такое приемлемое для большинства населения в мире, считал оскорбительным и идиотским, характерным для людей, которые не знают, чего хотят. Если хочешь случайных связей, оставайся свободным. Если встречаешь женщину, рядом с которой хочешь состариться, тогда женишься на ней. Так выглядел мир Януша. Простой мир простых правил и понятного поведения. Мир, в котором выбор обдуман и взвешен.

Сейчас же в его распоряжении был аварийный выход, и он мог положиться на волю судьбы. Если Сильвия в конце концов уйдет, он найдет Веронику и утонет в ее глазах серны. Если Сильвия останется с ним, осознанно и решительно, он выбросит визитку и обо всем забудет. Какое слаженное, продуманное и элегантное решение! Ему было так хорошо, что с минуту он пребывал в иллюзии, смог обрести оптимизм и веру в будущее. Все чувства, которые он потерял, прежде чем все это началось.

А потом Януш вышел из автобуса, и все исчезло. Еще минуту назад он пребывал в экзотическом мире новых возможностей, где его ждала новая женщина, новые утренние пробуждения, новые мечты и новые яства. Там все было новым, словно прямо из магазина. Блестящее, в нераскрытой упаковке. А потом он остановился на улице, и чары развеялись.

Улица окружила его воспоминаниями — сквером, в котором она его когда-то ждала, блестящими от дождя ведрами цветочниц, у которых он покупал для нее поздние осенние цветы. Вот тут они шли, неся багаж, впервые вместе уезжая на каникулы в то жаркое магическое лето. На той улице была больница, из которой Сильвия вышла после выкидыша, и плакала на скамейке, отчаянно вцепившись в него, так как знала, что теперь они существуют только друг для друга.

Она умоляла его поклясться, а он всегда боялся всех этих: «обещай мне, что ты никогда не оставишь меня». А как-то зимним вечером они любили друг друга, а потом она вдруг стала плакать, всхлипывая: «Я не хочу, чтобы ты умер первым. Не хочу остаться без тебя, никогда». Он прижимал ее, чувствуя горячую мокрую щеку на своем плече, говорил какие-то утешительные банальности, глядя на покрытые снегом крыши, и не знал, что ему со всем этим делать, охваченный суеверным страхом.

А сейчас все эти моменты должны быть перечеркнуты несколькими красивыми банальными фразами. Смяты и выброшены в мусорное ведро, как ветхие предметы при уборке подвала. И теперь, когда он возвращался домой, жестокость и окончательность этого жеста вдруг поразили его. И прижали к бетонным плитам тротуара всей тяжестью ужасной и окончательной потери. Ни одно туманное обещание новой жизни не могло ее ослабить. У него уже была своя жизнь. У них были все эти моменты, у него и Сильвии, а теперь все могло быть перечеркнуто и уничтожено.

Она приветствовала его поцелуем. Прижалась в молчании, охваченная какой-то тихой задумчивостью, но поцелуй был, однако, настоящий, а не супружеская формальность, напоминающая след печати, которым она в последнее время потчевала его.

Он обнял ее и толкнул ногой дверь, охваченный чувством вины за свой сегодняшний флирт. Спрятанная в заднем кармане визитка жгла, как будто была пропитана кислотой.

Он чувствовал ее жгущее касание потом, когда они вместе ужинали, когда сидели на диване и молча смотрели телевизор. В воздухе не висело напряжение, наэлектризованная атмосфера куда-то испарилась, на ее место пришла глубокая молчаливая печаль. Словно оба были в трауре, но уже сжились с ним. Сильвия положила голову на его плечо и по-прежнему прижималась к нему, полулежа на диване и подогнув под себя ноги. Он гладил ее по голове, а она в ответ глядела на него с сочувствием и грустью. Визитка больно кололась в заднем кармане джинсов. Негнущийся прямоугольный обман, который уже навсегда будет между ними. Он решил пойти на кухню и выбросить ее. Взять и выбросить.

— Почему ты плачешь? — спросил он, придавая, насколько это было возможно, своему голосу тепла и нежности.

— Я плачу по нам, — прошептала она, и это прозвучало как приговор. Он физически почувствовал смерть надежды. Та зажглась где-то глубоко в груди, очень глубоко, на миг зажглась и погасла, словно в нее попала молния. Этот вечер не был грустным окончанием ссоры. Сильвия с ним прощалась. Он ее терял. Оставался один. Тонул.

Ночью он долго сидел на кухне, глядя на фигуры сизого дыма, кружащего над пепельницей, на мокрую темноту за окном, венчик пламени под чайником на плите. На элегантную велюровую визитку перед ним на столе. Его чувства частично выключились, словно онемели от осознания потери и поражения. Осталось рефлекторное бессмысленное поведение. Состояние на границе между медитацией и кататонией, в котором часами можно наблюдать за чаинками в стакане со спитым чаем, за сигаретным дымом или за преломляющимися в слезах лучиками на собственных ресницах.

А потом он поднял трубку и с бьющимся сердцем, пораженный собственным страхом, набрал номер. Три сигнала, металлический треск, безличный голос, который он не узнал, произнес:

— Алло!

Он молчал. Не знал, что сказать, охваченный внезапной паникой. Звонил без цели только для того, чтобы убедиться, что невероятно прекрасная девушка из кафе, которую он несколько часов назад заключал в объятья, действительно существует. Но не узнавал ее. Не мог даже сказать, принадлежит раздавшийся голос мужчине или женщине.

— Это ты? — на этот раз он явно слышал, что это Вероника, теплая и звонкая. — Скажи что-нибудь. Я хочу слышать твой голос.

— Спокойной ночи, — прошептал он.

— Спокойной ночи, милый, — сказала она.

Он отложил трубку и увидел, что у него вспотели ладони. Взрослый мужчина дрожит как осиновый лист, потому что минуту назад сказал по телефону красивой девушке «спокойной ночи». Которую ночью вырвал телефонным звонком из сна бог знает в каком часу, которая не только знает, кто звонит, но отвечает: «Спокойной ночи». Не задавая никаких вопросов.

Идеал женщины? Это та, которая не задает неустанно никаких вопросов.

Вопреки собственным ожиданиям уснул он крепко, и ему снилось, что он застрял в паутине, овитый ею, как мумия.

Следующие два дня были такими темными и серыми, что казалось, будто весь мир умер и все в нем движется лишь по инерции. Однако Януш решил вернуться к работе. Он встал утром, заставил себя выпить слабый кофе из кофемашины и съесть бутерброд, который бездумно жевал, не чувствуя вкуса, и глотал через силу, словно откармливаемый гусь, из которого приготовят паштет. Потом пошел на остановку и втиснулся между плохо пахнущими мокрой шерстью пальто. Смотрел на пол с черным резиновым противоскользящим покрытием, на разные узоры на нем, на серое небо за окном, мрачные дома и голые деревья.

Даже ботанический сад, в котором находился его институт, был мертвый, как окаменевший лес.

Януш жил как в кошмарном сне, пробуждаясь время от времени в мертвом свете люминесцентных лампочек актового зала, когда абстрактная красота генетических биохимических процессов, о которых он рассказывал студентам второго курса, пробуждала в нем некоторый интерес. Потом смотрел на сидящих перед ним облаченных в белые халаты студентов, которые таращились на таблицы с мертвецким страданием гребцов на галерах. В бледно-синем свете они казались удрученными и больными, даже студентки были неинтересные, с лицами землистого цвета. Даже нигериец Патрик Нисангани казался бледным и пожелтевшим. В этом сером бетонном люминесцентном свете, в котором они были замкнуты, Африка казалась явлением чисто теоретическим.

Временами у Януша складывалось впечатление, что он ведет в последний поход отряд камикадзе, а не преподает генетику людям, которые в свое время превозмогли себя и преодолели убийственные экзамены, чтобы сюда попасть. Он их не винил за это. Они находились в аду, так же, как и он. Они пришли сюда, потому что их представление о жизни открывателей, о тропических морях и тайнах жизни, скрывающейся в тайнах биологии, было идеализировано. Вместо всего этого их ожидали обшарпанные лаборатории, смрад реагентов, бесконечное зазубривание формул и мертвенно-бледный свет люминесцентных лампочек. А в конце диплом со специальностью, с которой можно идти прямо в службу занятости в качестве безработных. Они об этом еще не знали, в их душах теплилось бодрящее чувство, что жизнь перед ними откроется, что все еще может случиться. У них еще была надежда.

Он перестал следить за Сильвией. Он знал, что она встречается с тем человеком, и ему этого было достаточно. Это было как разница между правдой и ложью. Был ли этот таинственный тип единственным? Его жена — воплощение ответственности и правдивости — могла врать, изворачиваться и вести двойную жизнь. И если бы не приступ паранойи, который подсказал ему, что что-то не так, он бы никогда об этом не догадался. В таком случае, что еще в их жизни ложь? Потенциально могло быть все. Каждое мгновение, которое он до сих пор считал бесценным, могло быть отрежиссировано, переиначено, сыграно. В общем, он оказался наивным человеком, которого, как доказывала практика, так легко было обмануть. Передвигаясь по институту в ту неделю, он не мог решить, чувствует ли себя униженным или оставленным. Ежедневно он возвращался домой с бьющимся сердцем, убежденный, что именно сегодня он обнаружит пустой шкаф, опустошенную ванную, а на столе пресловутый листок, прижатый обручальным кольцом. Но поскольку ничего такого не было, страх оставался, и ожидание удара казалось хуже самого удара. Но Сильвия не уходила Она сновала по квартире грустная и злая, твердила со страдальческой отрешенностью, что «все в порядке», и доводила его до состояния бешенства.

Она воспитывала его — он все делал плохо, все было не так и не тогда, когда следует. Он не начинал ссор и лишь с детским удивлением смотрел, как его прекрасная и исключительная жена превращается в страшную мегеру, словно живьем взятую из дамских журналов периода холодной войны. Она становилась холодной, беспредельно эгоистичной сукой с безграничными потребностями и воинственным духом. В один из дней ему пришло в голову, что она делает это из жалости. Хочет, чтобы, когда это неизбежно произойдет, он меньше страдал. Чем больше ей хотелось осточертеть ему перед уходом, тем больше он чувствовал, что им манипулируют и используют его.

Самым большим для него потрясением стала ревность. Он вовсе не был выше нее, как полагал. Это было чувство бессильного унижения, подобное тому, которое испытывают изнасилованные женщины и избитые мужчины. Раньше он совсем не считал жену своей собственностью. Но это не поменяло того факта, что он чувствовал себя крайне униженным и лишенным всех прав. Если бы он обнаружил свою квартиру ограбленной, обчищенной, с перевернутыми ящиками и проклятьями, написанными на стенах экскрементами, не было бы так плохо. Впечатление, словно кто-то обгадил его жизнь и пошел прочь, оказалось самым первобытным и инстинктивным, большим, чем страх высоты или огня.

Впервые в своей взрослой жизни Януш понял, что сейчас секс рождает в нем отвращение. Не столько как следствие внезапного пуританства, сколько из-за шока, как в ситуации, когда раненому солдату не очень хочется думать о том, чтобы пострелять из пушки. Также впервые он понял, что презирает людей, словно какой-то сумасшедший отшельник. Людей вообще как существ, которые имеют привычку доставлять друг другу боль, а не кого-то конкретного.

Он сохранил здоровый рассудок только благодаря бегству в фантазии. Нашел в ящике с инструментом чешский выкидной нож «Миков», заточил его и носил в кармане осеннего пальто. Ласково нащупывал пальцами округлость стальной рукоятки в чехле из матово-черного материала, и это приносило ему облегчение. Тот, кто уничтожил его жизнь, не должен прятаться в темных углах. Взял, что хотел, и ушел, издевательски хохоча. Таковы факты, и их невозможно было порубить, исхлестать или исколоть. Несмотря на это, нож оставался единственным, спокойным и верным другом. Достаточно было сунуть руку в карман, подцепить большим пальцем стальной язычок, перевернуть вперед и прижать, и солидная, выгнутая ложбинка закаленной стали выбрасывала в бок массивное острие. Всегда. Сколько бы раз ни требовалось это для защиты, он мог на нее рассчитывать.

Одновременно он заметил, что тоскует по Веронике. И если на него находили сексуальные фантазии, он видел ее несколько большие сине-фиалковые глаза, черные брови, губы, всегда слегка сомкнутые, как для поцелуя, и этот неуловимый, но странно знакомый блеск, прячущийся под веками и на изгибе ее орлиного носа. Ему снились ее ладони, грудь и стопы. Он жадно ловил ноздрями всякий запах, похожий на запах ее духов. Он оборачивался на чернобровых брюнеток с лохматыми, растрепанными волосами.

Он помнил каждое сказанное ею слово, каждое движение маленьких пухлых губ. Помнил, как она ходила и как сидела. Помнил ее ладони и колени. Помнил, хоть и не хотел этого. Беспрестанно. Каждую секунду.

А когда просыпался, на обратной стороне век явственно видел отпечаток ее удлиненного лица, чувствовал прикосновение ее языка на своих губах, молочно-пряный запах ее дыхания и ощущал, как ее невероятно длинные бедра сжимают его ноги.

И тосковал. Тосковал так сильно и так болезненно, что ему даже трудно было в это поверить. Тосковал как кто-то, обреченный на вечную разлуку, на пустоту, печаль и мрак. Когда он услышал тот же отрывок, который играл тогда в баре, то вынужден был спешно выйти из комнаты, поняв, что глаза полны слез. День за днем изо всех сил старался не звонить ей. Не набирать цифры ее номера, который был пятном выжжен в его мозгу.

В нормальной ситуации он признался бы себе, что влюблен. Но телефон ее не отвечал, а Януш не мог выносить висящую в воздухе потерю жены. Он не представлял себе жизни в параллельном мире, в котором они друг другу чужие люди. «А, это моя бывшая жена. Как там ее зовут?..» Мир мог быть нормальным только тогда, когда у них была одна жизнь. Только тогда все было на своем месте. Мимолетные мечты о жизни рядом с Вероникой ограничивались сексуальным влечением. Кроме этого все тьма. Он не мог представить себе Рождество в ее обществе. Пытался, но видел только какую-то нечеткую фигуру и пустоту. В союзе с Вероникой мог себе представить только секс. Если что-то пытался планировать, рефлекторно думал или о Сильвии, или об одиночестве. Но одновременно тосковал по обеим женщинам и не был ни с одной. Януш — двуличный человек. Он разорвался пополам. Черное и белое. Он удивлялся тому, что еще не сошел с ума.

* * *

Как-то вечером, сидя на кухне своего друга, глядя на луч, преломляющийся на рюмке, Януш понял, что даже не в состоянии никому ничего рассказать. Заставить другого человека смотреть на мир твоими глазами — это как объяснять устройство вертолета бушмену. Вертолет перед ним, вот он, пожалуйста, только непонятный, как сфинкс. Понимание его работы требует понимания работы тысячи частей, из которых каждая находится вне опыта бушмена. Таким образом, вся лекция разваливается, как мозаика, составленная из миллиона деталей, из которых каждая остается тайной.

Иоанна, счастливая обладательница новой обустроенной квартиры-студии, недавняя супруга Гжеся, сидела, опершись спиной о стену в нише на кухне, и крутила в руках рюмку. Гжеся не было. Януш почти не знал ее. Он видел их вместе несколько раз и знал о ней то, что рассказывал ему Гжегож. Она не курила, не пила крепких напитков, была горячей сторонницей здорового образа жизни, крайне терпима ко всем странностям кроме того, что в ее глазах было неправильным, и начинающей феминисткой. Януш никогда не был в состоянии понять, что Гжегож в ней нашел.

Когда она открыла ему дверь, глухим голосом сказала, что Гжеся нет, и решительно попросила, чтобы он все же вошел, он остолбенел.

А сейчас, подвернув худые бледные стопы на сиденье табурета, она сидела с противоположной стороны стола, одетая в не особо опрятный красный спортивный костюм, в дрожащих пальцах держала его сигарету и пила водку рюмка за рюмкой.

— Три недели замужества, — глухо произнесла она. — Даже медовый месяц не прошел. Это, наверное, рекорд, правда?

Он не ответил, лишь вопросительно поднял бровь. Понятия не имел, ни что происходит, ни как ему себя вести.

— До нашего брака у него бывали приключения, — продолжала она, глядя на водку в рюмке. — Даже когда мы были вместе, он всегда возвращался. Возвращался! Но никогда не уходил навсегда. Просто ему нужно было иногда что-то на стороне. Я никогда не могла этого. Терпеть терпела, потому что это бывало редко, и он возвращался. Но на этот раз случилось что-то совсем другое.

Она опрокинула стопку так профессионально и отчаянно, словно моряк, потом затянулась сигаретой, отломала кусок охотничьей колбасы и откусила. И в одну секунду перечеркнула все, чем была в глазах Януша.

— Он вернется, — осторожно и примирительно произнес Януш. Она издевательски фыркнула.

— Это не обычный уход налево. Он вел себя так, словно его поразил гром. Мы были в отъезде. Его фирма организовывала какую-то общую встречу. Похоже, он там встретил женщину своей мечты. Я ее даже не заметила. Господи, я думала, что знаю его, а он вел себя так, словно слетел с катушек. Как загипнотизированный. Кажется, я даже с ней разговаривала, но ничего не помню. Не могу даже сказать, какого цвета у нее волосы. — Иоанна налила им обоим еще водки и снова фыркнула. — Я не могу даже сказать, была ли в том месте какая-то женщина.

«Я видел мужчину, — подумал Януш, — но никто, кроме меня, его не заметил».

— Я хотела найти эту суку, не знаю зачем. Чтобы заставить ее отдать мужа? Но это уже не мой муж. Это то, что высосали и отравили. Он не вел себя так никогда. Ничего не взял. Ни свои книжки, ни даже сменное белье. Черт возьми, даже эта квартира, она ведь его! Ее купили ему родители перед тем, как мы поженились. Даже зубную щетку не взял. Взял только свой чертов меч. На кой черт ему копия японского меча, если у него нет даже рубашки?!

«Потому что он уже не вернется», — подумал Януш. Потому что все остальное можно воссоздать. Он хочет иметь новую рубашку и новую зубную щетку, чтобы быть другим человеком, с новой жизнью и новой женщиной. А меч был единственной значимой для него вещью. Он взял его как то, что спасают при пожаре. Не деньги, а самую большую для человека ценность. Фотографию, отцовские часы, плюшевого мишку, трубку, кошку или цветок в горшке. Все остальное может быть новым. Не вернется.

— Я не могу даже ему сказать, что обо всем этом думаю, — грустно пожаловалась она. — Он просто вычеркнул меня из своей жизни. — Иоанна щелкнула пальцами. — Вот так! Ни ему, ни этой суке! Через три недели брака оставил меня, уйдя к женщине, которую никто, кроме него, не заметил. Никто не знает, кто она. Там было много людей, но ее никто не видел. Может, он ее придумал?

Она наклонилась в сторону, чтобы оторвать кусок бумаги от висящего на серой кафельной стене рулона бумажных полотенец. Смяла его и очевидно засмотрелась на свою прошлую жизнь, известную ей во всех деталях, убегающую, как последний вагон уходящего поезда.

— Мои дети, — выдавила она из себя сквозь набегающую волну слез.

Януш выпил еще рюмку водки и вздрогнул, размышляя, в какой роли здесь находится. Друга дома? Исповедника? Единственной живой души? Если бы у нее был аквариум, она бы рассказывала все это рыбке.

— Что у нее есть такое, чего нет у меня? — Иоанна громко высморкалась и посмотрела на Януша красными опухшими глазами. У нее начались проблемы с концентрацией взгляда на одной точке. Он послал ей сочувствующую, скупую улыбку в стиле «привет своим», но понял, что больше не может выдавливать из себя сострадание.

Его собственная душа слишком надломилась, чтобы подняться на высоты сострадания. Впрочем, если бы он имел хоть какое-то представление о том, что может ее утешить, мог бы принять то же лекарство. Потому ведь и пришел сюда, ослепленный собственной болью, отчаянно ища какого-то дружеского общества, не такого, как в его жизни, и оказалось, что увяз еще сильнее. А сейчас ему хотелось только уйти и не ранить ее еще больше. Ведь Иоанне отчаянно захочется доказать свою привлекательность.

Он выпил еще. Водка имела отвратительный вкус — солоноватый, с металлическим привкусом, как кровь. Выдохнул ацетоном.

— Я уже пойду, — произнес осторожно.

Она вытянула руки над столом, перевернув пустую рюмку, и коснулась его руки.

— Останься.

Он покачал головой, чувствуя себя скотиной.

— Это бы все еще больше осложнило.

Она насмешливо фыркнула.

— Понятно. А вы не любите усложнять. Только тут нет ничего сложного. Все очень просто: всё стерто в порошок. Всё.

Януш встал и молча надел пальто.

— Мужики! — с ненавистью произнесла она. — Вы все одинаковые.

Он кивнул головой.

— Да. Как негры для белых. Вам даже не хочется запоминать наши лица и то, чем мы отличаемся. Держись!

Он осторожно закрыл за собой дверь, а потом услышал, как с другой стороны о дверь разбивается брошенная с размаху рюмка.

Домой он возвращался на метро.

Стоял поздний вечер, людей в вагоне почти не было. Какие-то группки веселых подростков висели, уцепившись за поручни. Девушки в тяжелых ортопедических ботинках с миниатюрными рюкзачками и худые парни в очень широких кожаных куртках возвращались из пивных и дискотек, а влетающий по вентиляционным шахтам порыв ветра развевал их длинные прямые волосы. Януш закутался в свое пальто как в панцирь и прислонил голову к стене вагона. Он был один во всем мире, и ничто не могло этого изменить. За окном вагона, поблескивая техническими лампочками, мелькали серые стены туннеля, надвигалась очередная ночь, а за ней еще один гадостный день.

Она сидела с противоположной стороны в другом конце вагона, прямо у выхода. Он узнал ее, когда она повернула голову. Черные, кольцами спадающие волосы, выпуклые скулы, узкий нос. Губы, вечно сложенные для поцелуя. Глаза как два гаснущих угля, с бесстыдными огоньками. Вероника. Без сомнения. Он встал и направился в ее сторону словно загипнотизированный. Протиснулся мимо веселой балагурящей компании и увидел молодую женщину, направляющуюся в ту же сторону.

На ее лице был почти религиозный экстаз, она летела в направлении Вероники, как бабочка на свет.

Поезд остановился, обиженным голосом диктор назвал остановку, добавил еще, что двери открываются, и тогда Вероника встала и вышла. Он выскочил на пустой, холодный, отполированный перрон в тот момент, когда она уже пропадала из виду на эскалаторе. Побежал в ту сторону, слыша только лишь резкий стальной стук ее каблуков.

Вдоль перрона двигалась массивная машина с крутящимися щетками, напоминающая желтый танк из будущего. Она наполнила пустой вестибюль станции визгом электрического мотора, который поглотил звук ее шагов.

Когда Януш поднялся наверх, Вероника повернула за угол, в коридор на выход из станции. Он прошел мимо пустого киоска, свернул в том же месте буквально спустя две секунды после нее и остолбенел. Коридор до самого ведущего наверх эскалатора был пустой. Он сверкал гладкими пастельными поверхностями без ниш, в которых можно спрятаться, без дверей, через которые можно выйти, и иных укрытий. До выхода было метров пятьдесят, не считая ступенек, которые можно преодолеть за какие-нибудь четыре секунды, чтобы внезапно совершенно исчезнуть.

Это было абсолютно невозможно. Следовательно, у него были галлюцинации. Он свихнулся.

И пошел домой.

* * *

Они ругались из-за денег. Деньги словно для этого и созданы. Во-первых, они повсеместно. Их можно обнаружить в каждом деле и в каждой проблеме. Планы на каникулы? Новый свитер? Поход в кино? Будущее, скука, обед — все равно что. Каждое дело можно свести к деньгам, собственно, к их отсутствию. Для этого не нужен никакой особый талант. Кроме того, их придумали в качестве универсального мерила ценностей, и они прекрасно ведут себя в этой роли.

Вацек любит свою жену на две с половиной тысячи больше, чем ты. Обеспечение Кристины на тысячу восемьсот злотых больше моего. Материнство Анны более удачное и на четыре тысячи счастливее моего. Работа Войтека, продающего салфетки в рестораны всего воеводства, ценнее работы доктора наук в области генетики в четыре раза. Тем самым Войтек как человек в четыре раза лучше вышеназванного генетика. Человек, который зарабатывает меньше двух тысяч злотых, любить не может.

Можно даже коснуться психологического аспекта. Самое время измениться, вырасти и заняться взрослыми делами. Продажа салфеток — взрослое дело, а работа генетика — нет. Доказательство? Деньги: взрослые дела приносят суммы выше трех тысяч, а безответственные — нет. И так по кругу.

Каждая очередная ссора ужаснее предыдущей. Януш не умел ссориться. Просто не умел, как люди не умеют играть на флейте. Он увязал в идиотских доводах, пытаясь напомнить ей прежние заявления, когда она говорила что-то другое, словно в любой момент нельзя поменять мнение на сто восемьдесят градусов. Он проводил логический разбор предложений, которые она выкрикивала, и пытался указать на ее ошибки или на то, в чем она неправильно его поняла. Он доказывал, что ничего такого не говорил или что имел в виду совсем другое.

Это было ужасно. Напоминало схватку между худым четырнадцатилетним подростком и подготовленным к ведению боя коммандос. Без усилий в середине фразы она меняла тему, перевирая все. Когда он прижимал ее к стене, лгала не моргнув глазом. Когда ей хотелось, впадала в бешенство. Когда хотела, ему становилось стыдно и ее жалко. Вытаскивала какие-то мелочи из прошлого, раздувая их до международного масштаба. И все время знала, куда надо бить, чтобы действительно было больно.

Он окончательно терял хладнокровие и орал на нее, как сумасшедший павлин. В каком-то бешенстве, вызванном наивным чувством несправедливости, разломал кулаком кухонный шкафчик. Потому что ему казалось, что есть вещи, которые нельзя говорить близкому человеку.

А потом ходил целыми днями больной, уставший, с надорванной душой. Ужаснее всего было то, что затяжная война оставляла за собой пепелища, которые невозможно восстановить, и раны, которые не хотели заживать. Все рушилось, валилось, рассыпалось и летело в тартарары. Он чувствовал, что они идут по дорогам, с которых нет пути назад.

Приглашение на студенческую вечеринку он принял как раз в таком состоянии, не очень понимая, что делает. Ему нужно было развеяться, а отношения между студентами и преподавателями кафедры традиционно были довольно свободными. Обращаться к молодому преподавателю по имени не было чем-то необычным, вечера с пивом во время выездной практики проходили громко и весело при полном взаимопонимании, случались даже короткие романы, и это тоже обычно не вызывало скандалов.

Но в таком душевном настрое ему нужно было позаботиться о безопасной компании. Последнее, чего ему хотелось, выставить себя идиотом перед студенческой бандой. Януш знал об этом, но не очень мог сопротивляться их молодости, беззаботному гулянью в общежитии и собственным воспоминаниям.

И пошел. Но все было не так, как в его время. Не было песен, гитары, самогона, военного положения. Не было безрассудства и выпивки из горлышка. Были чипсы, пластиковые стаканчики, рэп из магнитофона, перезвон сотовых телефонов. Были дикие девушки, без стеснения называемые «телками», и парни в костюмах, планирующие свое будущее в фирмах и «инвестирующие в образование».

К счастью, был еще студент Биба. Студент Биба казался живым ископаемым из восьмидесятых годов. Чем-то вроде рыбы латимерии. Во время студенчества Януша таких, как Биба, было множество. Они годами учились на одном курсе, находили всякие граничащие с магией способы, чтобы остаться в вузе, как правило намного старше своих однокурсников, пережидали армию, жили попойками и посиделками, заваливали экзамены и неизменно появлялись из года в год, неизменные и неуничтожимые, как каменные дольмены. А сейчас пришло новое время, глобализация, бизнес, управление человеческими ресурсами, и вечные студенты искоренились. Их истребили платой за не сданные экзамены, насильственными амбициями, конкуренцией и стремлением к успеху.

Уцелел лишь последний из могикан — студент Биба. Похоже, он был богат, потому что смеялся над платой за обучение. С другой стороны, он вечно был без гроша. Появлялся на тусовках со своей гитарой в руке, пил, как прорва, снимал девушек мрачным очарованием изгоя, а когда пел на восьмом этаже общежития, снизу приходила вахтерша и просила вести себя потише. Вечеринка с участием Бибы гарантировала вызов наряда полиции.

Кто его знает, сколько было ему лет. Бородатые длинноволосые типы возраста не имеют, но если бы оказалось, что сорок пять, Януш бы не удивился.

Совсем другое дело остальные гости. Как каждому, кто работает с молодыми людьми, Янушу были привычны их розовые или прыщавые лица, пробивающаяся растительность на лице и молодой, горящий оптимизмом взгляд. Но сегодня они для него были всего-навсего детьми. Он понятия не имел, что тут делает.

Януш сидел на неудобном диване с пластиковым стаканчиком в руке, куда была налита водка, потому что он отказался смешивать ее с апельсиновым соком. Он просто чувствовал, как спирт вступает в реакцию с пластиковым стаканчиком, образуя сложные полициклические соединения, перенасыщенные формальдегидами и высокореактивными атомами водорода и карбанионами, которые в лучшем случае через минуту продырявят стаканчик, а в худшем — его кишечник. Над головой провозглашались разнообразные жизненные философии, от которых хотелось плакать, обсуждались достоинства некоторых моделей телефонов, фирм, в которых уже вот-вот начнут делать карьеру.

Можно было закурить на выходящем из коридора балконе, закрытом серой стальной сеткой, наверное затем, чтобы никто не выпрыгнул после экзаменационной сессии.

Януш надеялся, что застанет интересную часть вечеринки, которая всегда концентрировалась то на кухне, то на балконе или прямо в ванной. Но вместо этого встретил только студента Бибу, который грустно всматривался в темноту и вертел в пальцах окурок, распространяющий запах горящих лугов.

— Курнете? — спросил Биба странным медлительным голосом.

— Никогда в жизни, — заверил его Януш. — Мне достаточно собственных пагубных привычек.

— Но ведь на мир невозможно смотреть на трезвую голову, — заметил Биба.

— Так напейся как следует.

— Я не могу выпить столько водяры, — признался глухим голосом Биба. — У меня на этой неделе еще четыре вечеринки.

В его голосе звучала усталость, как у человека, которому предстоит исполнить тяжелую и неблагодарную работу. Он стал медленно перечислять, загибая пальцы:

— Именины Фенола, потом конец сезона в «Клипере», потом новоселье Муравьихи и Кефира, потом…

— Тяжелая у тебя жизнь, — сказал Януш и глотнул водки, которая явно имела привкус полифенола этила. Он еще не был пьян, но чувствовал, что становится излишне разговорчивым, что у него деревенеют щеки и разваливающаяся семья становится грустным теоретическим явлением, на которое можно посмотреть отстраненно. Наверняка это следствие полифенолов. Самое время сказать — стоп.

Повисла тишина. Скорая, мчащаяся к ближайшей больнице, заходилась истерическим визгом.

— С меня уже довольно. Это дурость, правда? — снова заговорил Биба. — Но я вынужден ходить. Я хочу найти его.

— Кого?

— Братана, который приходит на разные вечеринки, хоть никто его не знает. А потом никто не помнит, что вообще кто-то подобный приходил. Но он приходит и приходит, и уводит девчонок. Не знаю, как это происходит, но они потом как обкуренные. С ума по нему сходят, ищут его, плачут, стонут, слабеют, у них идет кровь из носа, а потом в один прекрасный день они пропадают.

— Уходят?

— Пропадают. Ба-бах! И нету! Можешь их искать, расспрашивать — как камень в воду. Телка, которая тебя оставляет, где-то существует, ее можно встретить или хотя бы увидеть. Она где-то живет, у нее есть телефон, она общается с родителями. А в данном случае они просто пропадают. «Кто-нибудь видел» и все в этом роде. Ноль. Офигенно, правда? Когда я это услышал в первый раз, был в восторге. Настоящая местная общежитская легенда.

Он затянулся папиросой, превращая окурок в горящий ошметок папиросной бумаги, и попридержал дым пальцами. Бумага, вихрясь, полетела вниз, таща за собой серую ленту. Януш судорожно сжимал руками шершавую балюстраду, а его ноги наливались свинцом.

— А потом, — продолжал Биба разомлевшим от марихуаны, но уверенным голосом эстрадного балагура, — я на самом деле его увидел. Я был пьяный вдрызг, но в тот момент как раз очнулся. Я думаю, что на меня это не действует, потому что, когда он пришел, я лежал как бревно, весь забытый и жизнью, и Богом. А когда я очнулся, то увидел братана, который выглядел так, словно был из ртути. Он буквально блестел. Как робот из «Терминатора». Одну такую деваху он держал за руку, и они что-то там себе говорили. Лицом к лицу. Идиллия. Пастушка и робот Т-1000. А потом я увидел эту телку на факультете. Она ходила как ненормальная, со всеми ругалась, а через несколько дней исчезла. Кто-то говорил, что уехала за границу, кто-то, что нашла себе мужика, кто-то, что забеременела и бросила учебу, было только странно, что в ее комнате остались все вещи. Она ничего не взяла. А потом я видел ее фотографию в программе о пропавших. А потом то же самое случилось с моей Басей.

Януш внимательно посмотрел на него. Сердце его и лицо стали каменными.

— Та же песня. Какая-то вечеринка, мы немного поругались и, видимо, она встретила его. Такого, которого искала всю жизнь. Еще за день до этого я был этим избранником, а потом сразу — нет. Я бы поклялся, что никого подобного не припомню. Точно было много людей. После этой вечеринки мы расстались. Ни с того ни с сего. Мы должны были пожениться, я должен был сразу же поехать в магистратуру в Ирландию, и она вместе со мной в Корк. Все было решено, и вдруг — конец. Но ладно, случается. Но только Бася пропала. Ведь я знал ее стариков. Мы до сих пор встречаемся, но они ее больше не видели. — Он вздохнул и потер уголки глаз большим и указательным пальцами. — Потому я и хожу на вечеринки. Только это мне и осталось. И буду ходить, пока не найду его и не уделаю. Я думаю, что это серийный убийца. Вот так вот.

Он отвернулся от Януша с расплывшейся улыбкой, выражение его глаз было тяжелым, а веки нависшими и охваченными сном. В его взгляде уже не было ничего человеческого.

— Обкуренный студент, да? — произнес он протяжно голосом как из умирающего магнитофона. — Заправился какой-то гадостью и несет всякую чушь, да?

— Я тоже его видел, — сказал Януш, но его голос не был слышен. Ему было совсем не до смеха.

Он пошел за пальто и, ни с кем не попрощавшись, вышел. Домой он бежал.

Она была дома. Лежала в кровати и не обратила на него внимания. Слушала какую-то слащавую песню, которую он не знал. Открытая коробка от нового диска лежала перед ней на одеяле. Песня отзвучала до конца, а потом автоматически вернулась к началу, и мрачные, тоскливые звуки, от которых по спине бежали мурашки, звучали снова. И снова. И опять. Сильвия, бледная как полотно, с просвечивающими сквозь кожу синими венами и темными кругами под глазами молчала и неподвижно смотрела в потолок. Ее охваченный тоской разум блуждал где-то в небесах.

Won’t You die tonight for love
Won’t You join me in death
Won’t You die tonight for me
Won’t You join me in death.

И так по кругу.

Прямо мороз пробирал.

Фоном сладко звучащее фортепьяно и тошнотворный бархатный голос, зовущий в какой-то ужас. Приторно-сладко.

В ванной валялись запачканные красным использованные косметические диски, белую раковину украшали мелкие, разбрызганные, словно горсть рубинов, капельки крови.

«У них идет из носа кровь, а потом они пропадают».

Его место давно было на диване в гостиной. Он лежал в бледном отсвете уличных фонарей и не мог уснуть. Перед глазами стоял обкуренный студент Биба, а в ушах звучал голос диктора, сухо произносящего полицейскую сводку: «…вышла из дома пятнадцатого ноября, одета была в красное пальто и черную шляпу. Последний раз ее видели…»

Пропадают.

Он наверняка не решился бы встретиться с Вероникой, если бы не эта война. Он тосковал, вспоминал, мечтал и думал о ней, но не звонил. Это слишком дорого ему стоило, но не звонил.

Война продолжалась каждый день, очередные скандалы возникали с ужасающим постоянством. Предлоги были такие, какие вообще не могли прийти ему в голову. Не говоря уж о том, что, если бы ему хотелось их начинать, ему это уже давно бы обрыдло. Но у Сильвии, казалось, были непомерные запасы ненависти и гнева. Она просто кипела этой неприязнью. Разница мнений могла касаться чего угодно. Если он говорил: «длинное», она говорила «короткое», если он — «сладкое», она — «соленое». Если он — «добрый день», то она — «доброй ночи». Она даже стала выглядеть по-другому. Поменяла прическу — пышные темные кудри обрезала коротко по моде и стала на макушке завязывать такой тугой узел, что он, видимо, сдавливал ей мозг. Даже напряженные мышцы изменили черты ее лица. У нее всегда были сжатые губы и холодные глаза. Если бы он с ней познакомился сейчас, то даже не пригласил бы на свидание.

Если она не маячила перед его глазами, то лежала в кровати или спала. У нее выпадали волосы, забивали раковину, она целыми клочьями вычесывала их щеткой. Трескались ногти. Она всегда носила с собой пачку бумажных платочков, чтобы остановить внезапно начинающееся кровотечение из носа. Она не собиралась скрывать, до он чего ее довел.

— За что ты меня, собственно, так ненавидишь? — как-то спросил он у нее.

— Нет. Я тебя не ненавижу, — ответила она в раздумье, словно смакуя и исследуя свои чувства. Не с возмущением и удивлением, что он вообще употребил такое слово. Не перечила. Не сказала: «Ведь я же тебя люблю, как ты можешь так говорить?!» Ничего подобного. Просто слово «ненависть» было не совсем емким. Неточным. Она хотела найти что-то более точно передающее суть вещей. Может, не совсем ненависть, но… предположим — отвращение? А может — презрение? Может — пренебрежение?

Тогда он и в самом деле почувствовал, что что-то умерло. Закончилось. Сломалось.

Он понял, что ее язвительность его уже не трогает. Уже не вызывает сочувствия, только злобу. Черную, холодную злобу.

И потому тоска оказалась сильнее, и в конце концов он оказался за столиком в том самом кафе, в котором впервые встретил Веронику и посмотрел в ее фиолетовые глаза. С тех самых пор, как в первый раз увидел взгляд, который был так приветлив. Глаза той, которая была рада видеть его.

Он не помнил, о чем они разговаривали. Помнил только тепло. Радость, спокойствие. Солнце и пение птиц. Слова, нежные, как поцелуи, а не стальные и острые, как куски шрапнели. Он запомнил спокойствие и утешение, исходящие от нее. Смех. Узкие ладони с готическими пальцами. Губы, сложенные для поцелуя. Несколько часов он был почти счастлив. Как человек.

* * *

Не было ни обручального кольца, брошенного на стол, ни записки. Все висело в шкафу. Просто стояла ночь и часы показывали двадцать минут второго, а Сильвии не было.

«Ничего не берут».

Он снова ходил по квартире как тигр. Не такое уж и большое расстояние. Из комнаты по длинному коридору к спальне или прямо из спальни до кухни. Или кружа по комнате.

Может быть тысяча причин, по которым взрослая женщина не возвращается домой к двум часам ночи. Не только потому, что лежит лицом вниз в сухих листьях, в одном сапоге, с одной беззащитной босой ногой, в смятом пальто, задранном на плечи, словно сломанные крылья.

«Вышла из дому и до настоящего времени не вернулась… Одета в драповое пальто темно-красного цвета, черные сапоги на высоком каблуке и мягкую шляпу черного цвета, похожую на изображенную на экране».

Можно опоздать на автобус, где-то застрять, заболтаться с подружкой или поехать к маме. Можно случайно заснуть в чьей-то чужой кровати на шелковой простыне. «О боже! Уже два. Впрочем, не имеет значения!»

Он тяжело и мрачно сидел за столом, скрестив руки над столом и уставившись в пустоту. В последнее время он часто так сидел. Телевизор создавал фон и болтал какую-то ерунду, а Януш смотрел перед собой, и в его голове крутилось несколько самых грустных мыслей.

Он бы с большим удовольствием бегал по городу, искал и что-то предпринимал. Но некуда было идти. Он мог только ждать.

«Дискавери» болтал уже только по-английски. Что делать? Искать? Где? Тех тоже искали. «Пропадают». Он не хотел, чтобы она пропала. Их союз превратился во что-то ужасное, но он не хотел, чтобы она пропала. До этого было еще далеко.

От скрипа ключа в замке он подпрыгнул, словно его ударило электричеством. Он, собственно, уже привык к мысли, что она просто ушла.

Януш не мог бы объяснить, почему вышел ей навстречу. Люди без конца делают такие вещи. Ему, наверное, все время казалось, что может случиться какое-то чудо.

Но чуда не произошло.

Она промчалась мимо него, как разогнавшийся поезд.

— Что?! — рявкнула ему прямо в лицо. — Слишком поздно? Ты можешь возвращаться, когда пожелаешь, а я в восемь должна быть дома?! Ох, отвали! Господин и властитель беспокоятся!

Потом был грохот двери в спальню и внезапное рыдание в подушку.

Януш неподвижно сидел за столом, глядя в стену и пустоту в ней, выкручивая пальцы рук, сплетенных на коленях. В последнее время он сидел так часто.

На самом деле это случилось без предупреждения три дня спустя. Она оставила письмо, а то как же. Даже не «Дорогой Януш», а просто «Януш». Всю жизнь было: Котик, Котя или Янусик ты мой, а теперь — Януш. Три листка, исписанных быстрым детским почерком прилежной ученицы, образцовой студентки и лучшего работника месяца. Он ничего из них не узнал. Тот же поток слов, перечень жалоб, неприязни и упреков, которые она выкрикивала в его адрес последние месяцы, вместе с невыносимыми нравоучительными заявлениями. «Я решила, что пришло время строить жизнь ответственно и так, как нужно», «Когда-то нужно вырасти и понять, что ответственность и безопасность можно почувствовать только рядом с тем, кто понимает значение этих слов», «У меня нет времени ждать, пока ты наконец-то повзрослеешь и поймешь, что в жизни главное» и так далее.

Он думал, что придет в отчаяние, но на сей раз он был уставший и опустошенный. Было такое впечатление, будто у него в середине все сгорело и осталась одна только черная оболочка.

Все — произошло. Нечего бояться. Больше уже ничего не случится.

Но все-таки где-то под усталостью и злостью был страх. За нее. С того момента, как он заметил отсутствие Гавроша. В первый момент он даже не понял, что его нет. Он всем сердцем ненавидел эту игрушку. Обычно она стояла на комоде, уродуя спальню в радиусе как минимум полутора метров. Она привезла игрушку из Парижа, еще когда была студенткой и встречалась с каким-то Яцеком. Януш с ним даже мимолетно познакомился — высокий, как палка, худой блондин с идиотской, зачесанной на лицо челкой. Сто лет назад.

Биржа тогда носила название Дом партии, потому что существовала только одна партия. Улицы были серые, а коммунизм казался вечным, как пирамиды.

Чертова игрушка была здесь фоном всегда, сколько он себя помнил. Она стояла на полке, когда он впервые пришел к Сильвии, потом путешествовала с ними, пока не оказалась в этой квартире в мансарде, где внезапно закончилось их совместное путешествие. А сейчас куклы не было. Сильвия скорее бы выбросила собственную печень, чем этого стервеца, который был покрыт золотым лаком и стоял, опершись об уличный фонарь.

Янушу стало больно: получается, за все время, прожитое ими вместе, в ее жизни не появилось ни одной вещи, которую ей хотелось бы сохранить. Самым ценным для нее был этот кретинский парижский шалопай с большими голубыми глазищами на фарфоровом лице, в дурацкой раздувшейся клетчатой кепке и разорванных и зашитых ситцевых брюках. Весна в Париже. «Посмотри, мы такие бедные, как этот Гаврош, но такие красивые и романтичные… мы… Париж… Монмартр…» Мерзость!

Он не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Но это была его цыганская жена, его девушка. В воздухе все еще висел запах ее духов «Живанши». Тяжелый и очень грустный. Запах конца. Черт, черт бы это все побрал!

Он позвонил ей на сотовый, но телефон, конечно же, был выключен.

В полицию?

Господа, я знаю, как это прозвучит, моя жена мне, конечно же, оставила письмо и взяла игрушку из Парижа, но на самом деле она загипнотизирована невидимым серийным убийцей, который весь блестит, как зеркало; он какой-то злой гений, который ходит на вечеринки и…

И приветствуем вас в отделении для психов. Пожалуйста, не дергайтесь.

Он надел пальто и поехал в город. Чтобы глупо и отчаянно искать неизвестно где. Он заходил в места, где они обычно развлекались, что было даже нелогично. В конце концов оказался в каком-то пабе и исключительно в терапевтических целях выпил две порции холодного коктейля «Кровавая Мэри». А потом на самом деле уже и не знал, что делать, издерганный беспокойством, гневом и яростью. Он поехал к Веронике.

Он не был у нее прежде, но адрес знал наизусть. Проверил на плане местонахождение улочки в пригороде, зажатой между другими, такими же кривыми и короткими.

Когда вышел из такси, то сразу понял: что-то здесь не так. Улица оказалась каким-то городским пустырем, среди разбросанных в отдалении друг от друга домов тянулись заброшенные поля и пастбища.

По рассказам Вероники, жила она одна, но не в полуразвалившейся же лачуге с кусками крыши, покрытой рубероидом, окруженной голыми кустами и развалившимся дырявым забором из ржавой металлической сетки. Но адрес указывал этот дом.

По ее рассказам, у нее был телефон, факс и даже Интернет. Но он видел лишь одинокую развалину из грубого кирпича, столб линии электропередачи и тянущееся в темень картофельное поле.

Табличка с номером каким-то чудом уцелела, и сомнений не оставалось. Адрес правильный. Он был на месте.

Ворота висели благодаря веревке, которой связали их части когда-то еще во времена Гомулки. Рядом находилась калитка, ей повезло меньше. Она была открыта и так заросла бурьяном, что только благодаря засохшим стеблям не упала в грязь.

Где-то в подвальном окошке дома едва горел желтоватый свет, и он вошел внутрь, абсолютно не имея понятия зачем.

Его знакомая была эксцентричной особой, но не до такой же степени, чтобы жить в сыром подвале.

Трухлявые, покосившиеся, покрытые облупившейся масляной краской двери не имели ручки, было как-то глупо стучаться или искать звонок. Какой тут звонок, если вместо ручки зияет дыра?

Он толкнул дверь и переступил через провалившийся порог, сложенный из нескольких старых кирпичин, а потом остановился в темноте, слушая удары собственного сердца и чувствуя, что ведет себя, как героиня в фильмах ужасов. Но ведь это было жилище Вероники. Нужно было уйти отсюда, возможно, прежде позвонить ей. Он мог застать тут каких-нибудь бандитов и получить ножом по горлу.

Свет слабо светил из открывающегося с правой стороны входа в подвал и отсвечивал на ступеньках.

Воняло здесь как-то странно, резко, чем-то химическим, словно ацетоном.

Его пустая квартира вдруг, несмотря на письмо, показалась ему прекрасной. Кроме отсутствия Гавроша на комоде.

Он решил позвонить Веронике, все выяснить или вернуться домой. Проблема в том, что он хорошо помнил адрес.

Просто Вероника оказалась слишком хороша, чтобы быть настоящей. Слишком красива, слишком доступна, слишком идеальна. В этом должен был таиться какой-то обман. Все это не могло закончиться хорошо. Потому он и стоял в полумраке, в какой-то развалюхе и не мог сдвинуться с места.

А когда уже решился идти домой, внезапно услышал шепот. Это был голос женщины, тихие слова сплетались в какое-то бесконечное причитание, которое она говорила все быстрее с нарастающим темпом, доходя до глубокого хриплого стона.

И тут он окаменел, ему показалось, что он распознает голос Сильвии.

Волосы на голове стали дыбом, он на самом деле чувствовал, как они становятся дыбом, по спине и по ногам побежали ледяные мурашки.

Она снова застонала, прямо из самой глубины души, но это не было стоном боли, а блаженства. Голос несомненно принадлежал Сильвии. Он давно ничего подобного не слышал, но еще мог его узнать.

Януш направился вниз, осторожно, шаг за шагом ступая в освещенном блеском полумраке, опасливо ставя подошву своих горных ботинок на покрытые пылью ступеньки, опираясь на шершавую кирпичную стену. Странный запах усилился, в нем преобладала уксусная кислота и что-то еще, наполовину узнаваемое, находящееся на пограничье памяти. Пижма? Пачули?

Вниз вели ступеньки, около двадцати. Крутые. Он едва различал почти не видимые в полумраке очертания стен и округлого потолка.

Лестница закончилась, теперь перед ним было прямоугольное помещение, которое уходило куда-то вправо. Это оттуда полз бледный растекающийся, становящийся более выразительным блеск.

Он снова слышал голос Сильвии. Глубокий и страстный стон и отрывистое сдавленное дыхание. Потом шепот. Януш так четко различал голос жены, что никаких сомнений уже не было. Это она.

Что-то под ногами треснуло. Он шел как по мягкому лесному мху. Медленно, не сводя глаз с изгиба стены, присел и с опасением потрогал пол ладонью.

Он оказался в толстом слое мелких склеенных предметов. Нащупал что-то пластиковое сложной формы. Очки. Потом кусок ткани. Какой-то керамический горшок. Маленькую цепочку. Посмотрел вниз и онемел.

Пол покрывали самые разнообразные мелкие предметы. Безделушки, фотографии в рамках, горшочки, диски, часы, сплетенные с бусами. Бледный свет стелился по керамическим или кристальным поверхностям, блестел на драгоценностях, доставал из мрака какие-то электронные приборы; из этого странного месива торчали головы, плечи и ноги фарфоровых и металлических фигурок. Нужно было брести во всем этом хаосе, выискивая свободное место на полу. Под подошвами ботинок хрустели фарфор, стекло и хрусталь.

Очки, помада, серьги, трубки, куклы, плюшевые игрушки, книги. Мелкие предметы, принесенные сюда несметным количеством людей, а потом брошенные на пол. Он пробирался осторожно, шаг за шагом, раздвигая сапогами безделушки и драгоценности, пытаясь нащупать какую-то часть чистого пола, а в его ушах все сильнее вибрировали сдавленные, превращающиеся в крик стоны Сильвии. Чужой, органический смрад ударял в нос, было впечатление, что у него кружится голова. Может, от смрада, а может, от напряжения.

Он добрался до поворота стены. Здесь ценные предметы лежали реже, в основном у стен. Мерцающий свет был выразительнее, растекался, как сияние от свечи или костра. Он уже явственно видел белого фарфорового слона, оплетенного шнурком жемчужин, огромную колючую ракушку, фотографию с разбитым стеклом, на которой была девочка с мячом, и Гавроша, который с бесстрастием опирался на кривой пластиковый фонарь, из его кармана торчала рогатка, а на тупой физиономии застыла идиотская улыбка. В огромных голубых глазах пряталась насмешка.

Януш прислонился к стене у самого угла, на согнутых ногах, как полицейский, исследующий незнакомое помещение, быстрым движением тела подался вперед и выглянул за угол.

А потом выглянул еще раз, так как не понял, что´ увидел в мерцающем свете десятка свечей и надгробных лампадок в стеклянных сосудах.

Сильвия висела.

Во всяком случае, так ему показалось в первый момент.

А потом он увидел, что она не висит, а летает в воздухе. Нагая, разрисованная золотым отблеском свечей, в состоянии левитации она висела горизонтально на расстоянии полуметра от земли, как в невесомости. Ее волосы золотым облаком плавали вокруг как наэлектризованные, как густые водоросли под водой. Она откинула голову назад и сонно повела ею из стороны в сторону, испуская очередной хриплый стон сумасшедшего экстаза.

Перед нею поднялась в воздух еще одна фигура, как скульптура из ртути, черты ее были стилизованными и упрощенными. Зеркальная грудная клетка была открыта вдоль вертикального отверстия со свисающими краями, из которого выходили и впивались в золотое тело Сильвии извивающиеся пучки стеклянных волокон.

Обе фигуры, соединенные пучками блестящих трубочек, свободно летали посередине прямоугольного подвала на расстоянии полуметра над землей; пламя свечей отражались золотым блеском на зеркальном теле существа и на персиковой коже женщины.

Януш стоял, чувствуя, как где-то в висках колотится сердце, и смотрел как зачарованный. Сильвия застонала, а потом медленно вытянула свободно свисающую ногу, зацепилась стопой за серебристое металлическое бедро и посмотрела Янушу прямо в лицо.

Он открыл рот, но Сильвия отвела от него безразличный взгляд и сонно повернула голову в другую сторону. Ее стопа медленно гладила серебряную ягодицу, а волосы плыли свободно, как пух, испуская мелкие искры.

Запах ацетона и пижмы был просто удушающим.

Гибкие блестящие отростки, впивающиеся в ее тело, слегка пульсировали, словно из Сильвии что-то высасывали, а она поворачивалась от блаженства и плыла в воздухе, как целлулоидная фигурка, как лепесток сажи.

Януш двинулся вперед, словно лунатик, и тогда увидел меч Гжеся. Он не был брошен на пол, подобно другим предметам, а заботливо поставлен к стене. Гжесь мог быть загипнотизированным, пьяным или совершенно сумасшедшим, но оставался фанатичным самураем-любителем. Меч можно было поставить, разместить на соответствующем основании, но ни в коем случае не бросить на землю. Если бы Гжеся готовились повесить, он бы старательно прислонил свой меч к ступеням эшафота. Он был здесь. Когда-то. Перед тем как исчезнуть.

Теперь это оружие, которое Януш столько раз видел у друга, одиноко стояло у стены. Спрятанное в черных лакированных ножнах, с ажурной латунной рукоятью в форме аиста, смыкающего над головой крылья, с эфесом, оплетенным черной шелковой лентой.

Существо, дрейфующее перед ним в воздухе, медленно повернуло к Янушу округлую зеркальную голову с едва обозначенным носом и ртом. Стелился отблеск от пламени свечей, раздавался страстный, непонятный шепот Сильвии, похожий на шелест крыльев миллионов ночных бабочек.

Он увидел в стеклянном теле чудовища собственное отражение, измененное, как в комнате кривых зеркал. Потом зеркальная поверхность стала вдруг матовой, а откуда-то снизу внезапно выплыло нежное женское тело. Он посмотрел в фиалковые глаза, которые подчеркивала глубокая графитовая чернота ресниц и очерченных бровей, на копну черных как воронье крыло волос, небрежно собранных в узел, на сложенные для поцелуя губы. Почувствовал пряный запах ее духов.

— Бедный мой, — нежно произнесла Вероника. — Мой несчастный… обними меня. Сколько ты должен был вытерпеть!

Блеск свечей мягким светом ложился на ее пышную грудь с упругими темными сосками, на плоский мускулистый живот, поблескивал в волосах, словно звездная зимняя ночь. Прежде он не видел ее голого тела. Оно было прекрасно, как лето, как молодость, как сама смерть.

Он почувствовал, что улыбается и становится мягким как воск. Вероника…

Она протянула к нему руки, приглашая на огромную кровать, покрытую серебристым покрывалом, стоящую под пастельным балдахином, скрывающим стены, и освещенную коваными серебряными канделябрами.

Он чувствовал, что проваливается в нее, как в глубокий сон, где все как пух, все спокойствие и исполнение, где нет боли, сожаления и потерь, только мягкое шелковистое, бархатное забытье. Ощущение, что здесь что-то не так, уплывало как несущественное и неважное. Оно было. Было и дрожало. Торчало как застрявшая в душе заноза.

А потом он услышал далекий нетерпеливый стон Сильвии. Словно из-за стены.

Он не знал, кто стонет и почему. А потом вспомнил. Сильвия. Януш. Человек с разорванной надвое душой. Прошлое, будущее. Любовь и обида. Конец и начало. Тоска и надежда. Януш — человек с двумя обличьями.

И тогда что-то произошло.

Вероника вздрогнула и легко проскользнула возле него на расстоянии вытянутой руки. С одной стороны ее лицо опухло, черты заострились, правый глаз вдруг изменил форму, стал твердый, мужской, цвета неба.

А потом все лицо распалось. Оно стало пульсировать — нос Сильвии, мужские, немного, может, слишком изящные уста, узкий, с горбинкой нос Вероники, одна грудь больше, другая — выше, более упругая, с упругим соском, обе покрыты завитками мужских волос; все это пульсировало, перетекало, превращалось одно в другое, словно под кожей шевелились змеи.

Гермафродит. Суккуб.

Раздался треск, сухой, как будто лопнула доска или лампочка в аппарате, и комната пропала в одну секунду. Остался пропыленный подвал с цементным полом, освещенный кучей свечей, лампад и огарков, который смотрел в черную ноябрьскую ночь одним лопнувшим глазом, закрытым прутьями железной решетки.

Януш чувствовал под пальцами сложные узлы переплетенной шелковой ленты и шершавый панцирь внизу. Меч Гжегожа. Он не помнил, когда взял его в руку.

— Дорогой мой, — прошептала Вероника. Из глубоких фиолетовых глаз выкатилась чистая, как кристалл, слеза. — Я так долго ждала тебя… так тосковала… останься со мной.

Левой рукой он держал холодное, покрытое лаком дерево ножен, под пальцами другой ощущал сплетенные шелковые ленты. Вероника плакала, глядя на него из-под мужского торса.

Острие, подобно голубой стальной змее, выскользнуло из объятий ножен черного дерева.

— Мой единственный, — сквозь слезы произнесло чудовище.

— Мой любимый, — сказала Сильвия. Но не ему. Сквозь пелену слез он видел, как блестящая змея превращается в ртутный веер, заслоняющий сверкающее пламя свечей.

Лезвие опустилось между ними со страшным свистом подобно стальному занавесу, разрезая все щупальца, пульсирующие как ручейки ртути.

Раздался страшный высокий крик. Кричали обе, одним голосом, напоминающим хор гарпий.

Януш не кричал.

Сильвия встала, резко стукнувшись стопами об пол, закачалась, но удержала равновесие. Щупальца, подобно серебряным пиявкам, одно за другим отваливались от нее с чавканьем, оставляя красные следы, как после укусов комаров, и в конвульсиях извивались у нее под ногами.

Разорванное тело существ вдруг сомкнулось с резким чавканьем, соединилось, словно было всего лишь живым пульсирующим клубком серебряного желе, страшный крик по-прежнему буравил уши, вибрировал в воздухе, высокий, на границе восприятия, как голос летучей мыши. А потом тело одним молниеносным движением выскочило прямо в окно под потолком, растекаясь в блеске свечей в зеркальную полосу.

Это было как взрыв.

А потом наступила тишина.

Сильвия внезапно стала кашлять, из носа у нее струйками пошла кровь и стала стекать на грудь, потом на пол и на разбросанные по полу фотографии, часы, музыкальные открытки и плюшевые игрушки.

Окно было вырвано, два железных прута вообще пропали, а третий выгнут наружу, словно был из пластилина.

— Не выходи! — воскликнул Януш и побежал наверх, утопая в ворохе вещей на полу, спотыкаясь об них, а потом перепрыгивая через две ступеньки бетонной лестницы.

Он выскочил во влажную ноябрьскую ночь, черную, как дно ада, держа двумя руками меч, который поднял рукояткой на высоту правого уха, словно Януш появился из фильма Куросавы.

Никого не было. Пустое, заросшее сорняками поле уходило в темноту, качающийся на ветру уличный фонарь испускал ржавый рассеянный свет. Было тихо, где-то вдали лаяли собаки. Какая-то тень промелькнула в круге фонаря, а потом он увидел нечеткую, как пятно темноты, фигуру, напоминающую человека в пальто. Януш еще успел в какой-то момент заметить узкое прекрасное лицо Вероники, а потом фигура изменила форму и превратилась в лопочущее движение, похожее на гигантскую, черную как сажа ночную бабочку, которая сквозь рыжий ореол фонарного света улетела прямо в небо.

Еще раз раздался тоскливый пронзительный писк, звучащий как крик ястреба, и стало тихо. Януш стоял с дрожащим в поднятых руках мечом и прислушивался.

Больше ничего не произошло.

Он вернулся назад в подвал. Сильвия застегивала строгого кроя юбку, заправляла в нее блузку, стоя на бетонном полу в одной туфле и в порванных колготках.

— Дорогая, — произнес Януш сдавленным голосом и обнял ее. Плечи Сильвии дрожали. — Все уже хорошо, — прошептал он. — Все кончилось. Я понимаю тебя. Я все понимаю.

Действительно.

Он действительно все понимал.

И тут он почувствовал, как напряжены ее мышцы.

Вдруг она выгнулась как кошка и оттолкнула его с каким-то нечленораздельным писком.

— Не трогай меня! — бешено завизжала она. — Никогда больше не трогай меня. Ты все у меня отнял! Все! Все уничтожил! Ты ужасный, ничтожный, гадкий.

Слова застревали в ее горле, словно хотели выскочить наружу все сразу.

Ее напряженное лицо, бледное, словно фарфоровое, с размазанной по щекам кровью, сжатыми губами и выпученными, горящими ненавистью глазами, выглядело чужим и страшным, как маска демона гнева в театре Кабуки. Ей не хватало лишь клыков.

— Ты лишил меня всего, — произнесла она с торжеством в голосе. — Всего.

Оттолкнула Януша в сторону и побежала в темноту коридора.

Он сел на землю на корточки и поднял деревянные, покрытые лаком ножны. Лезвие спряталось с тугим металлическим звуком. Януш вышел наружу, в бездонную ноябрьскую черноту.

Ветер раскачивал фонарь и сыпал в лицо мелкую морось.

Некоторое время он стоял в расстегнутом кожаном пальто с мечом в левой руке и не знал, что делать. Он еще никогда не был таким уставшим. Напряжение давило на шею застывающим железом, ноги обмякли и подгибались. Потом он сел на бордюр, поставив меч меж колен.

Стук каблуков Сильвии разносился по пустой улице и пропадал где-то вдали.

Януш вытащил из кармана пачку, сигареты высыпались ему под ноги. Он с трудом нашел одну и сунул себе в рот. Чтобы попасть огоньком в сигарету, пришлось придерживать зажигалку обеими руками. Он вытер слезы и прислонил голову к основанию меча.

Сидел так один в темноте и смотрел в пустоту, в которой видел фиалковые глаза с серой подводкой, обрамленные черными, как сажа, дугами бровей, узкий нос и губы, сложенные для поцелуя.

Он понятия не имел, как дальше сложится его жизнь, но прекрасно знал, что уже никогда не перестанет тосковать.

16 января 2003

Назад: Ведьма и волк

Дальше: Черные бабочки