Ведьма и волк

— Он нужен мне, прабабушка, — сказала Меланья, обращаясь к зеркалу и вытирая нос. — Нужен.

Старая женщина, сидящая по ту сторону овального инкрустированного стола, скрывала свое лицо в тени, но была видна сеточка мелких и глубоких морщин, словно на нежно выделанной коже. И еще воротничок, заколотый камеей, обрамленной в серебро. Ее подбородок, мелкий и острый, слегка подрагивал. Она молчала.

Тикали настенные часы, лампа с витражным абажуром отбрасывала теплый свет на стол, мелкий торчащий подбородок, белую блузку, камею и ладони прабабушки.

Старуха потянулась за чашкой и отпила глоток чая. Меланья ждала, дрожа от сдерживаемых рыданий.

— Пожалуйста…

— Моя бедное дитя, — произнесла прабабка. — Ведь ты же знаешь правила. Помни о кострах.

— Бабушка, пожалуйста! — простонала нетерпеливо Меланья. — Что еще должно случиться, чтобы ты поняла, что это именно та ситуация. Он мне нужен!

— Сделай то, что должна сделать обыкновенная женщина. Вызови полицию. Выгони его. Разведись.

— Мы, слава богу, не супруги, бабушка, и ты прекрасно об этом знаешь. Я уже вызывала полицию. Они меня знают. Не хотят приезжать. Как мне его выгнать, если он не хочет уходить. Силой? Он сильнее! Он возвращается. Везде меня находит. Возвращается с цветами, с этими его беспомощными глазами и просит помощи… Пишет стихи и…

— Три дня, Меланья. Потом теряет вдохновение и ищет его в бутылке, видит на своем лбу пауков, ненавидит каждого вокруг себя и становится жестоким, а ты опять начинаешь носить черные очки и фиолетовый макияж. Проблема в том, дитя мое, что каждый раз, когда он возвращается, ты принимаешь его. Ты должна навести порядок в себе, а не прибегать к Дару. Ты его по-прежнему любишь, дитя мое. Нет в нем ничего ни хорошего, ни светлого. У него есть амбиции, но нет таланта. Но более всего у него ни к чему не лежит сердце. А ты его по-прежнему любишь. И всегда его примешь.

— Уже нет, бабушка. Последний раз он спал на лестничной клетке и напал на меня, когда я выходила. Становится все хуже, и я… Прабабушка, это уже закончилось. Я знаю. Что-то во мне лопнуло. Он лежал в коридоре, и я вдруг увидела его таким, какой он на самом деле. Ты была права. Я загубила семь лет жизни с этим животным, паразитом. Лопнуло, и все. Нет больше. Я его уже не люблю, бабушка. Хочу, чтобы он исчез. Чем быстрее, тем лучше. Я пнула его ногой, когда он там лежал. Я хочу освободиться, бабушка. Это как раз та ситуация. Пожалуйста, позволь мне.

— Ладно. Я им займусь. Если хочешь, он исчезнет.

— Нет! — воскликнула Меланья. — Я хочу сделать это сама. Я хочу вернуть себе достоинство, бабушка. Я готова. И я сильная. Очень сильная.

— Потому что ты страдаешь, дитя. Всегда так бывает. Но это злая сила. Ты не имеешь над ней контроля.

Меланья замолчала. Она вспомнила вчерашнюю дорогу из Познани. Руки, сжатые на руле, поцарапанные щиколотки после недавней встречи с возлюбленным. И еще больше следов на всем теле. Ничего значительного. Синяк на ребрах, фиолетовые следы от пальцев на бедрах, поцарапанное колено, опухшая щека. И унижение. Бессильная ярость, высохшие слеза на щеках, горящие глаза. И километр за километром асфальт, разделяющий мир на две половины.

Мотоциклист промчался, как сброшенный с самолета снаряд, почти шаркнул по двери и подрезал ее. Она подпрыгнула. Руль дернулся в руках, колеса зашуршали по щебню обочины. И тогда она высвободила все свое бешенство. В многоэтажном мате, которого бы не постеснялся и портовый грузчик. Направленном прямо в спину мужчины в многослойной куртке, исчезающего за поворотом.

А спустя полчаса уже были мигающие фарами машины скорой помощи, лужи бензина и мелких осколков стекла. И эта «ямаха», влетевшая в бок фургона. И мотоциклист, качающийся туда-сюда на руках санитаров, обхватив обеими руками разбитый шлем.

Нет контроля.

Я убила его.

Потому что он перешел мне дорогу.

— А почему тебе не сделать что-то другое? Найди нормального, хорошего мужчину. Ты красивая, Меланья. Может, не как модель, но у них вовсе нет лица. Твое во всяком случае никто не забудет, дитя мое. Ты хорошо знаешь, что достаточно посмотреть в твои глаза. Почувствовать запах твоих волос. Увидеть, как ты улыбаешься. Я так давно не видела тебя улыбающейся, девочка. Найди доброго, сильного мужчину. Человека чести. Такого, который не позволит себе обидеть тебя. Можешь для этого воспользоваться Даром. В этом я охотно тебе помогу. Но то, что ты хочешь сделать… это болезнь, дитя мое.

— Бабушка, — очень осознанно произнесла Меланья, — у меня нет сил. У меня нет сил искать и привлекать мужчину. Не сейчас. Пойми, что этот сукин сын…

— Слова, дитя мое, — остановила ее старшая рода. — Дело даже не в том, что ты можешь убить словом, Меланья, и не того, кого хотела бы. Нельзя давать оружие человеку, который стреляет вслепую.

— Бабушка, прости, — ответила Меланья. — Дело в том, что он высосал все мои силы. Я не смогу никого обрести. А таких мужчин, о которых ты говоришь, давно уже нет. И я не могу ждать, когда вновь обрету себя. Он не позволит мне. Он убьет меня. — Она дотронулась до свежей подживавшей раны, разделяющей ухоженную тонкую бровь. — Он попал в меня связкой ключей, бабушка, потому что я открыла дверь в собственном доме… Дверь, за которой он сидел. Попал в меня ключами, потому что от подсвечника я уклонилась. Я думала над этим, бабушка. И ты знаешь, что я хочу сделать.

— Ты хочешь обезьяну превратить в волка, моя дорогая.

— Бабушка, ты же все понимаешь. Впрочем, животные много лучше людей. Бабушка, я готова. Услышь, что я прошу тебя о согласии.

Старшая рода цинично рассмеялась.

— Ты просишь не моего согласия, а браслет. Ликопеон. Ты не сможешь сделать свой. Я еще старше, чем ты можешь себе представить, Меланья. Я хотела бы наконец умереть. Мне только нужно закончить воспитание старшей рода. Лучше всего следующей осенью. Тогда я передам тете Терезе гримуар и умру. В ноябре.

— Бабушка, пожалуйста, — сквозь слезы произнесла Меланья. — Ты нужна мне.

— Пришло время, девочка. Меня ждут, а этот мир утомил меня. Я не понимаю его. У меня больше общего с теми, кто ушел, чем с вами. Дай мне уйти, правнучка. Ты хочешь свой Дар. Хочешь ликопеон. Хочешь открыть свой гримуар. Ладно. Пусть это исполнится. Но это значит, что я больше не буду держать тебя за руку. Время стать на ноги. Ты и так всегда делала то, что хотела, маленькая ведьма.

— Бабушка…

— Подожди, — старая женщина встала из-за стола и отошла вглубь своей комнаты. Некоторое время было видно ее лицо. Нос с горбинкой, такой же, как у Меланьи, и такие же непослушные волосы, но серебристые и сколько можно собранные в пучок. Серебристые, а не огненно-рыжие.

Меланья ждала, крутя в руках печенье и глядя на тяжелую деревянную раму зеркала, которое разделяло стол на две части. В комнате было темно. Где-то за окном пошел трамвай.

Прабабушка наконец-то вернулась и принесла два мешочка из мягкой кожи.

— Ключ к гримуару. Ликопеон. И, — из одного из мешочков она достала резную бутылочку из темного стекла, — промой этим лицо, дорогая моя. Три капли на стакан воды. Я не хочу тебя больше видеть с израненным лицом. В другом мешочке ты найдешь травы и заменители. Сейчас их трудно раздобыть. Они в шкатулке. Пользуйся ими экономно и пополняй, когда наступит сезон.

— Спасибо, прабабушка.

— Меланья, послушай. Этот Лукаш — чудовище, ладно. Но ты хочешь создать другое чудовище. Послушай моего совета и не делай этого. Растопчи его черное сердце, но потом начни жизнь как обычная девушка твоего возраста. Поищи себе нормального мужчину и сделай так, чтобы он полюбил тебя. Дар — это не протез. Его нельзя так употреблять. Мы женщины, и мы люди. Мы должны жить как люди.

— Я, наверное, не умею, бабушка. Это слишком долго длилось.

Прабабушка вздохнула.

— Ты все равно будешь вынуждена. Научишься. Короткий путь нам всегда мстит. Ты знаешь, что делать с браслетом. Ты будешь иметь над ним власть только тогда, когда будешь носить ликопеон, а ты должна будешь иметь свой. Не снимай его никогда дольше чем на несколько часов. А в полнолуние даже ни на минуту. Ты запомнишь?

— Да.

— И отошли его тотчас же, когда он сделает свое.

Тишина.

— Меланья?

— Я дам ему знание. И дам ему себя.

Старая женщина глубоко вздохнула.

— И ты думаешь, что это так просто. Боже милостивый, тебе это не удастся. О каких-то вещах ты должна узнать сама. В этом я не смогу тебе помочь. Пожалуйста.

Прабабушка бросила два мешочка прямо в зеркало. С ее стороны стола. Меланья увидела, как поверхность стекла расступается, как по ней, словно по поверхности пруда, расходятся круги. Мешочки упали на стол, зеркало некоторое время волновалось, потом успокоилось. В нем по-прежнему была видна бабушка, по ту сторону стола сидящая в теплом свете лампы от «Тиффани».

Она держала два сплетенных серебряных браслета. Бросила их в зеркало легким движением руки. Они с металлическим звуком ударились об инкрустированную поверхность, едва не разбив фарфоровое блюдце. Меланья осторожно подняла их и разъединила.

— Ликопеон. — Браслеты выглядели странно, как серебряные фрагменты позвоночника какого-то неземного существа.

— Не нужно их туго застегивать, — сказала прабабушка. — Они сами подстроятся. И, слава богу, их не нужно прятать. Люди носят такие странные вещи, что никто не обратит внимания. Мне пора, доченька. И… Меланья.

— Да, бабушка.

— Мы еще будем видеться, но запомни, что в середине ноября будут мои похороны. Я надеюсь, что ты придешь.

— Бабушка!

— Всего доброго, Меланья.

Зеркало снова пришло в движенье, потом из него раздался тихий музыкальный треск, как у внезапно замерзающей воды. Прабабка исчезла, а вместо нее в зеркале появилось лицо Меланьи с мелкими чертами, обрамленное рыжими локонами, с ранкой полумесяцем, разрезающей черную бровь, с желто-зеленым синяком под красивым зеленым глазом. Зеркало вновь было зеркалом.

С усилием Меланья перенесла его на комод и поставила так, чтобы не видеть себя. Зажгла свет и отнесла чашку на кухню.

А потом пошла в ванную и открыла краны. Села на край, налила раковину теплой воды и добавила три капли эликсира. Красные, как кровь, кляксы растеклись, окрашивая воду в розовый цвет. Воздух наполнился запахом имбиря, розового масла и меди. Меланья достала из коробочки ватный диск и, морщась и постанывая перед зеркалом, начала промывать ранки на лице. Жгло невообразимо. Вода с шумом лилась в ванну. Было хорошо быть дома одной.

Уже скоро.

Уже скоро, сволочь!

Лежа в теплой воде, она чувствовала, как эликсир действует на рану, ссадину и синяки. Немного жгло, но более всего она чувствовала, как кожа стягивается и сжимается.

Наконец-то она наведет порядок. Меланья ощущала только гнев. Ее огромная, столько всего испытавшая любовь, длившаяся вопреки рассудку и всему миру, погасла в один вечер, как затушенная свеча. Тогда он ее даже не ударил. Просто сидел в комнате в расстегнутой рубашке, борясь с выкатывающимися из орбит глазами; его белое, как воск, лицо обвисло и так одеревенело от алкоголя, что он не мог даже говорить. Его ладонь, как змея, протянулась в сторону рюмки и опрокинула ее. Он бормотал: «На фто ты пялисся, ду-у-ра», а потом двинулся в коридор и упал без чувств на мешок. Меланья почувствовала вдруг, что в ее голове будто обломилась прогнившая ступенька. Она смотрела на его карикатурно худое тело, распластавшееся на паркете, слипшиеся космами длинные рассыпавшиеся по плечам волосы, полуоткрытый рот, из которого несло перегаром и ацетоном. Ей казалось, что она видит его впервые. Его брюки были отвердевшие от пятен и протертые на коленях, ноги — босые и грязные. И еще эти кучерявые черные козлиные волоски по всему телу.

Боже, что этот смердящий пьяница делает на моем полу?

Этот смердящий пьяница — твой декадентский мрачный князь, твой поэт. Твой бунт против мещанского быта. Это семь самых лучших лет твоей жизни, пропитых и улетевших в унитаз, как мерзкая водка. Твой Джим Моррисон.

Она поклялась отомстить, когда убирала с пола следы рвоты. Очень просто. Пришло время перелома.

Уже скоро.

Я открою мой гримуар.

Скоро. У нее было время до среды. В среду он возвращался с концерта. Заменял в какой-то группе, где гитарист из прихоти разбил кулаком двойное окно. Но и этой халяве конец. Слишком много приключений, слишком много погромов, а кроме того, играл он все хуже.

Два дня, чтобы все приготовить. Утром она должна отдать в агентство негативы и пленки, и упаси господи брать следующий заказ.

В тот же вечер Меланья вынула из тайника свой гримуар и впервые открыла его сама. Зажгла свечи и сидела над книгой нагая, с мокрыми огненными волосами, переворачивая плотные страницы пергамента. Рядом в педантичном порядке лежали пакетики с травами, стояли пузырьки с эликсирами. На куске замши, словно спящие металлические змеи, лежали два серебряных сегментированных браслета. Тонкие губы Меланьи шевелились. Монотонный шепот, тише решительного тиканья часов вначале, усиливался. Слова сливались, становились одной монотонной непонятной мантрой:

— Сатор, арего, ротас. Фрутимьере Ликаон! Ноакиль!

Голос усиливался. Она этого не слышала, потому что уже полчаса находилась в глубоком трансе. Меланья начала кричать. Все то же. По телу побежали мурашки. Посуда в серванте зазвенела.

— Сатор, арего…

Крик.

Через две улицы снопами искр взорвался трансформатор. Перед домом Меланьи погасли фонари.

— Сатор…

Во всей окрестности начали выть собаки. Хором.

* * *

Она до последнего была уверена, что не успеет. Но во вторник днем все было готово.

Листик из блокнота, исписанный бесчисленными заметками, содержал внушительное число птичек возле каждого пункта. Сделано. Сумка с ее одеждой и набором мужской размера XXL. Сделано. Жилье. Сделано. Сумка с фотоаппаратом, объективами. Сделано. Сделано…

Уже скоро.

Дома на столе лежал листок с запиской: «Уезжаю в избушку возле Беловежи. Одна. Забирай свои вещи и убирайся. Не желаю тебя больше видеть. Я возвращаюсь в воскресенье. До этого времени ты должен исчезнуть из моей жизни. Никогда больше не приходи и не звони. У меня есть настоящий мужчина. Меланья».

Он знал, что это за избушка. Они снимали ее однажды, во время одной из своих немногочисленных поездок. Провели там неделю, которую она долго считала самой лучшей в своей жизни. Сейчас он был ей совершенно безразличен. Что-то сломалось.

Она закрыла дверь на тот единственный замок, от которого у него был ключ.

Когда проехала Вышков, начал падать первый мелкий снег. Она чувствовала, как ее наполняет адреналин. Никакого больше бессилия. Действие. Сила. Дар. Машину заполнило хриплое пение. И Меланья пела вместе с магнитофоном. Кожа на ее лице, отражающемся в переднем зеркале, была безукоризненной. Никаких шрамов, никаких синяков.

О, братья волки, берегитесь приманки!

О, братья волки, берегитесь человеческой милости!

Лютый враг расставил на вас ловушки!

Беловежская пуща встречала зимней белизной и чернотой. Все, что не было белым, превратилось в черноту. Тем лучше. Смеркалось, по дороге носились полосы мелкого, как мак, снега.

Пан Окшановский открыл дверь сразу же, словно ждал ее. Худой, седой, усатый, полный настоящего невымученного дружеского расположения.

— Воcь и панна Мела прыехала, а я как раз падумау, ци не зрабиць чайку, а тут и панна Мела! Хай жа пани уваходзиць. Зараз чайку… и паести знойдзецца. Так холадна, можа пани замерзла?

Меланья вошла, оглушенная и ослепленная ярким светом и сельской вечерней жизнью, кипящей вокруг. На кухне в печке под конфорками гудел огонь, пел алюминиевый чайник. Разговаривал телевизор.

У нее взяли куртку и посадили в гостиной за старым столом под пристальным взглядом козлов, оленей и диких кабанов. Не было места никаким спорам и отговоркам, местечковое гостеприимство подхватило ее, как вода паводка, которой невозможно сопротивляться, в ней можно только утонуть.

— Наливочки, пани Мели, из сливы — для здоровья. И рыжиков. Сейчас рыжики редкость, таких вы уже нигде не покушаешь, только у старого Окшана. Няхай панна яшчэ сабе зайчыка пакладзе.

Меланья послушно резала, жевала, отвечала на бесконечные вопросы. Варенье на блюдечке возле стакана с чаем издавало невероятный запах вишен и миндаля, во дворе лаяли две дворовые собаки. Козлы, дикие кабаны и олени смотрели на нее со стен. И текли всякие местные новости-сплетни.

— Я сразу почувствовал, что он наделает проблем. Я даже госпоже профессор это сказал. Я сказал: «Пани Симона, он в пушчы не разбирэцца…» И што Мела мне скажа? Было правдой! Я людей разумею.

Пан Окшановский что-то говорил, рассказывал, подливал. Здесь никто не страдал непонятными декадентскими сомнениями, никто не пылал ненавистью к себе и ко всему миру. Никто не напивался до бессознательного состояния, никого не тошнило на пол. Здесь никого не избивали. Было тепло, уютно, просто и безопасно.

У меня тоже будет такой дом. С вареньем, рыжиками и всей этой гостеприимностью. Светлый и живой. Мой. Уже скоро.

Собаки смолкли. Откуда-то издалека, из глубины леса раздался дикий, первобытный вой. Слаженный, как в церкви, хор звериных голосов плыл тоскливой грустной нотой. Звук появился и, как прервавшаяся мелодия, пропал.

— Слышит пани, как они поют? Зимой будет о-го-го… Гэта Максим, скажу я вам, что с войны я такого волка не видывал. Как теленок, если бы на лапы встал. Этому барану вельми хателася на яго радиоошейник нацепить, он его месяц выслеживал. Максима не схватить! Он слишком умный.

Во дворе было темно. Меланье уже нужно было идти, но она понятия не имела, как ей вызволиться. Было так чудесно сидеть, запивать крепким чаем наливку и наслаждаться спокойствием, но не за этим она приехала. Она приехала, чтобы отомстить и освободиться.

— Пан Станислав, а избушка готова? Мне уже нужно лечь. Утром нужно снимать, потому что хороший свет.

— Да, готова, готова. Я протопил, так что пани Меле не замерзне. Только я думал, что пани с группой, а не одна. Не лепей ли пани тут застацца? Отсюда да пущи недалеко, а в избушке что, там и живого духа нет и живой души на несколько километров. И страшно, как ни крути, одной женщине — волки поют.

— Но я должна быть там. Да и люблю работать одна. Ничего со мной не случится, а мне уже так хочется лечь. А вы знаете, что пуща мне знакома, я не пойду слишком далеко.

— А я сейчас принесу ключ. Потому что панна Мела — это вихрь. Все ей уже, уже, уже. А мне здесь, панна Мела, скучно. Сейчас никто не приезжает, а у нас здесь конец мира. Дальше только пуща, Россия и ад. Ни живой души… — Он скрипнул стулом, а потом пошел в сени, стуча протезом.

— Пан Станислав, я приду, мы поболтаем, выпьем, но позже. Сфотографирую что нужно и приду. Правда.

К избушке вели дорожки, которые становились все хуже и все больше были засыпаны снегом, наконец остался едва различимый тракт, по которому давно никто не ездил.

Маленький охотничий домик стоял прямо на окраине леса, окруженный соснами и безлистными в это время кустами жасмина. Когда Меланья подходила к двери, она чувствовала, как громко стучит ее сердце, круг света от фонаря в руке слегка дрожал. Ветви касались лица, и в каждой тени пряталось чудовище. Плоское, двухмерное, из черноты и белизны. С белым лицом, покрытым черной щетиной, с глазами, как колодцы ада, со сросшимися бровями. С карикатурно худыми, не знающими жалости руками душителя. Черный князь. Вампир. Дамский боксер. Поэт.

Мое собственное чудовище.

Она открыла замок большим ключом, а потом зажгла внутри свет. В сенях, на кухне и в избе. И только когда везде стало светло и ничего не пряталось по углам, принесла из машины свои вещи и закрыла дверь на тяжелый засов, напоминающий деталь танка.

Печка на кухне была горячая. Она положила несколько поленьев на раскаленные угли, поставила чайник, а потом разложила на клеенке кухонного стола свои вещи.

Гримуар.

Вся коллекция трав в полотняных мешочках, наливки в маленьких аптекарских пузырьках темного стекла, три ампулы демерола, большой шприц, бутылку настойки из дягиля, бутылка… с костью, в фирменном пакете из супермаркета, упаковка маленьких свечей в металлической коробочке, мел, спички. Пол-литра крови дикого кабана в пластиковой бутылке.

И кожаный мешочек с двумя браслетами, блестящими подобно хвостам металлических скорпионов.

У нее было уже все, что нужно.

А если он не придет? Если единственный раз в жизни в нем взыграет честь и он на самом деле уйдет?

Тогда все закончится прекрасно. Тогда и только тогда. Это его последний шанс. Тогда она испечет эту телятину, выпьет настойку, возможно, действительно сделает какие-то снимки пущи, во всяком случае они пригодятся для портфолио, и вернется домой. А потом попробует начать жить обычно. Прабабка будет в восторге.

К сожалению, Меланья знала, что это слишком красиво, чтобы стать явью. Придет. Придет сразу же, как только прочитает ее записку. Он любил ее на свой манер, своим затуманенным алкоголем, наркотой, декадентством психопатическим образом. Она была его собственностью. Его собственной рыжей и верной обожательницей. У нее была квартира и деньги. Ценности, которых он не признавал, разве что нуждаясь в бутылке или наркоте. Разве что некоторое время нуждаясь в крыше над головой. Кроме того была еще ревность. Чувство, которое двигало им. Он завидовал всем всегда и во всем. Он приедет.

Мрачный князь приедет, чтобы навести порядок в своих угодьях.

Уже скоро.

Он всегда приезжал. И всегда как-то ее находил. У матери, на работе, на фотосессиях, у подруги. Всегда. Словно у нее был встроенный чип. Приезжал и вновь воровал ее сердце только ему известным способом. А когда она становилась податливой и мягкой как воск, вил из нее веревки. Он был настоящим гением манипуляции, во всяком случае на трезвую голову, всегда находил те самые слова, которыми мог ее подчинить, сделать послушной, влюбленной или, если была такая прихоть, опустить до дна пекла.

Когда она выпила чай, в избушке стало тепло. Мягкий желтый блеск тек через маленькое окошко, а ледяной ветер во дворе сыпал пеленой мелкого снега. Снаружи, со стороны пущи или с замерзшего исполосованного ветром поля, заросшего какими-то сухими стеблями, эти окошки должны были казаться убежищем. Если кто-то стоял там и мерз, он должен был тотчас же вспомнить о горячем чае с вареньем, теплой кафельной печке, о густом живительном запахе елей.

Она, насколько это было возможно, завесила окна, потом разделась донага, положила на пол снятую со стены колючую жесткую шкура дикого кабана и уселась на ней, ощущая, как острая щетина колет ягодицы.

Вокруг стояли горящие свечи, на нескольких блюдцах и крышках от банок тлели травы и небольшие кусочки смолы, наполняя кухню тяжелым, как ладан, дымом. Меланья открыла гримуар, ее локоны горели, как огонь. Некоторое время она глубоко дышала носом, а потом развела в стороны руки.

— Сатор… Арего… Ротас… Фрутимере Ликаон!

И опять все с начала. Шли минуты. Дым поднимался от блюдец, заполнял кухню и ложился слоями. В нем двигались спирали и вычурности. Меланья сидела, запрокинув голову назад, ее тело дрожало в вибрациях.

— Фрутимере!

Она не чувствовала, что качается, стоя на коленках, что двигает бедрами, слово экзотическая танцовщица; руки свисали вдоль тела. Дар плыл сквозь нее прямо из земли, словно медленный огонь. Огоньки свечек отклонились в сторону.

— Ликаон!

В машине включилась сигнализация.

Меланья вышла на опаляющий невыносимый холод, завернувшись лишь в колючую желтовато-коричневую шкуру кабана, как в палеолите. Протянула руку к машине и отключила сигнализацию. Та еще два раза подала сигнал и замолчала.

Пуща вокруг стояла в кромешной тьме, только снег светился мертвенно-бледным светом, в небе, словно слегка надкушенный плод, висела луна и заливала все вокруг ртутным блеском. На поле ложились черные тени. И тут Меланья услышала вой. Мощный громкий вой волка-охотника. В нем была сила и достоинство, и целая бездна первородного хищника.

Близко.

Очень близко. Они слышали. И ее тянуло туда.

Она вернулась в дом, чувствуя, как стучит ее сердце. Начиналось.

Транс еще вибрировал в голове, когда она вновь уселась на шкуре, положив перед собой овальный кусок мяса с торчащей белой, будто фарфоровой, костью. Ее губы двигались, заклинания повторялись одно за другим.

— Сатор…

Игла вошла в резиновую крышку ампулы, игла шприца вошла до упора.

— Арего…

Меланья сжала мясо бедрами и ввела в него демерол, ввела осторожно, чтобы не задеть себя. В нескольких местах. Обильно. Знакомый ветеринар сказал: «Остановит бегущего слона». Потом, не меняя иголку, наполнила шприц содержимым некоторых наливок из своих темных бутылочек и ввела еще несколько шприцев в мясо.

Транс ослабевал. На его место пришел страх.

Уже скоро.

Она оделась. Белье, колготки, легинсы, свитер, байка, куртка, сапоги. У нее было такое впечатление, будто она делает это впервые. Непослушные пальцы не справлялись с пуговицами, молниями и липучками. Сердце билось, словно повешенный в горле колокол.

Меланья вышла из избушки с тяжелым пакетом в одной руке и фонарем в другой. Из кармана куртки торчала бутылка с кровью. По скрипящему снегу, окутанная лунным светом, пошла прямо вглубь пущи. Как во сне. Прямо на вой волчьей стаи.

Она не видела их. Слышала треск веток, хруст снега, что-то пробежало на границе дорожки света от фонарика. Но она их чуяла. Они были вокруг. И чуяли ее.

Меланья шла несколько минут, пока не оказалась на небольшой полянке, окруженной засыпанными снегом кустами.

Все. Хватит.

Меланья протоптала небольшой круг в мягком снегу, потом положила на нем мясо, а пакет методично свернула и сунула в карман. Ее руки дрожали так, словно она вышла на мороз прямо после душа. Желудок свело. Она делала то, о чем давно мечтала, и умирала от страха. Она была на самом краю, готовая прекратить это, пока еще не поздно.

Никогда.

Уже скоро.

Нелегко было оставить следы бутылкой с насадкой. Руки тряслись, и кровь начинала застывать на насадке, торчащей на горлышке бутылки. Знаки выходили кривые, кровь замерзала. В конце концов Меланья сняла насадку и исправила символы, выливая алую жидкость в снег тонкой струйкой, потом окунула палец в кровь и все поправила окончательно. В ацетиленовом свете луны знаки казались черными. Несмотря на мороз, тяжелый железистый запах щекотал ноздри, вызывал тошноту, как на бойне. Но ничего. Будет еще больше. Намного больше. Вот тогда только и будет бойня.

Уже скоро.

Закончив, Меланья отправилась назад по своим следам, всматриваясь в них при свете фонаря. Она находилась на грани срыва. Ей понадобились все силы, чтобы в истерике не броситься стремглав вперед, в лес. Шла, сжав зубы и вздрагивая от каждого треска и от каждого шороха. Шла по своим следам. Она видела также следы стаи, круглые, как печати, лапы, которые пересекали ее дорожку, настигали, преследовали.

Вой стаи раздался так внезапно, что она едва не закричала. Близко. Очень близко.

Дорога назад показалась в два раза длиннее, чем когда вела в противоположную сторону.

Когда она увидела освещенные окна избушки, уже не могла сдержаться и побежала.

Захлопнула дверь, оперлась о нее спиной, а потом очень медленно и методично собралась с силами. Проветрила кухню от дурманящего запаха трав и ладана, убрала выгоревшие свечки, вытерла написанные на доске мелом знаки. Чувствовала, как в голове звенит от усталости, но еще не могла идти спать. Вновь подбросила дров в печь и поставила на огонь кастрюлю. Потом вынула из сумки свою дорожную лабораторию: несколько судочков, мисочки из закаленной стали, бутылочки с настойками. Вновь открыла гримуар.

В пятнадцать минут второго закончила. Отлила полстакана из бутылки с настойкой дягиля и долила янтарной дымящейся жидкостью из металлической мисочки. Лукаш терпеть не мог травяных наливок, но ничего другого здесь ему не найти. Ему придется сделать исключение и все-таки выпить из этой бутылки с дягилем. В этот единственный раз. Потом уже ему больше не пить.

Она заставила себя все вымыть, а затем спрятала все свои вещи. Бутылочки — опять в шкатулки, травы — в мешочки, а все вместе — в специальную сумку. Наверху осталась сумка с фотоаппаратом, объективы, коробки с пленками. Фильтры. То, что ожидаешь обнаружить у фотографа во время работы.

И еще бутылка травяной настойки.

И два странных серебряных браслета, как сороконожки из ртути, лежащие в замшевом мешочке.

Меланья вынула из мешка спальник и разложила его на старом проваливающемся диване в избе. Где-то под потолком упорно хрустел шашель, прокладывая в бревнах дома свои коридоры. Трещали в печи дрова и шумел огонь.

Волки выть перестали.

* * *

Будильник, словно удар в лицо, вернул ее в реальность. Она выключила его на ощупь, прекратив электронное тявканье, и лежала в темноте в блаженном беспамятстве пробуждения. А потом все навалилось на нее разом. Лукаш, его сухие бешеные кулаки, его черные мысли и его гнев. Ссоры, крики и свинцовые слова, убивающие все, как выстрелы из карабина. Вой волков и ледяное электричество Дара текли в ее жилах. Слезы, паучьи буквы гримуара и липкий, дурманящий запах ладана обволакивал мозг тяжелым химическим похмельем.

Меланья вскипятила воду и наспех, как попало, умылась в тазу. Без ванны она все равно чувствовала себя грязной. Пригубила несколько глотков кисловатого растворимого кофе и оделась.

На улице начинало понемногу светать. Снег перестал идти, но таять не собирался. Было холодно. Она пошла по той же дороге, что и ночью, явственно различая свои слегка припорошенные снежной пылью следы. При дневном свете страхи исчезли, осталось лишь отчаяние. Вернулся и гнев. Не знающий жалости и прощения гнев разочарованной женщины.

В какой-то момент она уже подумала, что потеряла ту поляну, но оказалось, что поляна была, но только немного дальше, чем ей казалось. Она знала, что должна будет пройти эту дорогу еще три раза, поэтому пыталась запомнить как можно больше деталей. Кусты можжевельника, столпившиеся, как зеваки, вокруг места происшествия, старая кривая сосна, на которой обрубок сломанной ветки напоминает морду смеющегося верблюда. Старый дуб с овальным дуплом, похожим на кричащий рот.

А потом она вышла на поляну и нашла их. Четыре или пять волков лежали вокруг, как бурые шерстяные мешки. Подходила она осторожно, ноги были тяжелые, словно оловянные. Меланья еще никогда не видела их так близко. Во всяком случае диких. Те, что в зоопарке, выглядели жалко, совсем как худые, неухоженные дворовые собаки. А в объективе…то, что она видела, делая снимки, не казалось ей реальным. Мир, прошедший сквозь фотоаппарат, становился художественным творением, а не реальностью. Сейчас же перед ней лежали настоящие хищники, поросшие лохматой бурой шерстью. В середине поляны, поперек кровавого кабалистического круга, лежал на боку огромный, матерый волк, сложенный как бульдозер, невдалеке, зарывшись мордой в снег, лежал еще один, немного меньших размеров, возможно самка, дальше еще два. Один лежал без движения, другой же жалобно скулил, трогая носом обездвиженную волчицу. Увидев Меланью, волчонок вздыбил шерсть и попятился, скаля мелкие зубы и зло рыча.

Самец тяжело дышал, его бока ходили ритмично, как кузнечные мехи, задние лапы время от времени дергались, словно волк пытался подавить в себе действие лекарства. Меланья подошла к нему очень осторожно, с каждым шагом преодолевая внезапное мускульное сопротивление. Она была уверена, что этот матерый волк вдруг одним рывком станет на лапы и спустя секунду бросится на нее. Оскал пасти рождал уважение. Казалось, клыки были размером с ее пальцы. Одним ударом такая челюсть может размозжить кости.

Меланья стала на колени прямо перед ним и зубами стащила рукавицу. Очень медленно сунула руку в карман, ни на минуту не спуская взгляд с полуоткрытого глаза, затянутого голубоватой дымкой, и достала из кармана ликопеон.

Разъединила браслеты, а потом взяла очень осторожно и больший из них застегнула на правой лапе самца. Убрала пальцы.

Мелкие причудливые звенья легли свободно, а спустя некоторое время раздалось тихое металлическое позвякивание. Браслет пошевелился, а потом стал извиваться. Щелкнул замок, отливающие серебром звенья обхватили волчью лапу.

Меланья застегнула свой браслет и почувствовала такое же деликатное, холодное металлическое движение на запястье. Ликопеон подстраивался.

И еще это…

Она с трудом подтянула соединенный липучкой рукав зимней куртки, а потом вынула из кармана швейцарский перочинный нож. Дрожащие пальцы не слушались, но, едва не сломав ногти, ей удалось открыть самое маленькое, острое, как скальпель, лезвие. Она набрала в легкие воздуха и, до хруста сжимая челюсти, сделала надрез на запястье. Боли почти не было.

И почти не было крови.

Она сжала ранку пальцами и смогла выдавить дрожащую загустевающую каплю, которая упала прямо в волчью пасть, как рубин. Самец нервно сглотнул. Меланья очень медленно протянула ладонь и слегка погладила большой круглый бок, покрытый жесткой зимней шерстью.

— Ничего не поделаешь, — прошептала она.

Это все. Меланья встала и, не спуская глаз с хищников, попятилась назад. Маленький волчонок ни на минуту не переставал рычать, а когда она стала пятиться, бросился на нее, прогоняя с поляны и от своей стаи.

В избушку она вернулась по своим следам. Это все. Теперь нужно только ждать.

Недолго.

Уже недолго.

Она успокоилась, заклеила пластырем ранку, которая наконец-то начала пощипывать, а потом села в машину и поехала в Гайновку искать приличный кофе и завтрак.

Она заказала кофе в гостинице, но оказалось, что не может есть. Она слушала резкие, покрикивающие гортанные звуки речи группы немецких охотников в зеленых или пятнистых рыже-зеленых камуфляжных куртках бундесвера и тыкала вилкой в остывающую яичницу. Руки дрожали

Звуки немецкого языка достигали потолка, порой в нем всплывали немногочисленные более-менее различимые слова: «да», «нет», «после пущи», «например» и взрывы смеха.

Уже скоро.

Сегодня ночь.

Он войдет в квартиру, бросая куда ни попадя куртку, а потом найдет записку. И станет читать ее с растущим сомнением на лице. Сомнение перерастет в гнев, а потом в ярость. А потом он схватит куртку и бросится сюда. Но не сразу. Сначала найдет большую бутылку зубровки в баре и прикончит ее.

А если нет?

Если приедет уже завтра под утро каким-то ему только известным образом?

Это невозможно. Он всегда заглядывал в бар, хоть она и следила за тем, чтобы в доме не было водяры. Но он знал, что после такого ее отъезда что-то могло остаться. Немного виски? Полбутылки вина? Он чувствовал алкоголь через плотно закрытые пробки. Найдет.

Она наколола на вилку кусочек остывшей неаппетитной яичницы и попыталась протолкнуть ее в сдавленное горло.

Нужно есть.

Чтобы были силы.

Она ходила по лесу. Сверкающий снег блестел и скрипел под ногами, облачка пара от дыхания поднимались в неподвижном воздухе, через равные интервалы раздавался металлический треск затвора фотоаппарата и визг мотора. Мир, закрытый в стенах объектива, ограниченный четырьмя углами прицела, подчеркнутый яркими картинками процессора, казался контролируемым и безопасным. Мир фотографии. Плоский, безобидный и взятый в рамки. В нем можно изменить резкость, иногда освещение, диафрагму и фильтр. Неподвижный.

Ей нужно еще сутки — так ли это много?

Она переписала время прибытия поездов и автобусов. Сфотографировала церковь. В обеденное время, как и обещала, навестила старого Окшановского и поболтала с ним. Момент был выбран удачно.

В избушку она вернулась вечером. Сердце колотилось, ладони были потные, она была уверена, что Лукаш в любой момент выскочит на нее из какой-нибудь тени, разгоряченный, бешеный и слегка пьяный. И ко всему этому униженный. И опасный.

Ничего не случилось. Избушка стояла в темноте и в тишине, не выделяясь на стене леса. Меланья разожгла огонь и оставила открытой дверцу печки. Она сидела, попивая чай из металлической кружки, и смотрела на пламя, пожирающее разгоревшиеся поленья. Семь лет! Семь лет на привязи!

Ночью проснулись волки. Их вой был на редкость долгий и протяжный, наполненный болью и одиночеством. Выл только один волк, и это не был голос главаря стаи. У того голос глубокий, хищный, и она его начинала различать.

Меланья лежала в темноте, глядя на светящиеся зеленым цветом цифры будильника, и слушала. Самец молчал.

Он отозвался позже, вырывая ее из серого пограничного состояния сна. Звук его был такой страшный, что она почувствовала, как мурашки побежали по голове, и она свернулась в спальном мешке, боясь даже пошевелиться. Вой раздавался очень близко, совершенно не оттуда, откуда было слышно далекое тоскливое завывание всей стаи. Он разрезал ночное небо на части, но кроме песни волка-охотника в нем звучал ужасный хриплый крик человека. Это был голос из ада.

Боже, что я наделала?!

Но было уже поздно. Круг стал вращаться.

Страх наполнил следующий день.

И ожидание.

Она пробовала фотографировать, ходила по лесу, гуляла по Гайновке. Деревянные строения, лающие собаки, дым из печных труб. Дорога, засыпанная мелким снегом. Она не очень понимала, где ходит. Она видела Лукаша. Его отсутствующее каменное невыразительное лицо, черные глаза, которые смотрели вглубь себя, и сжатые в гневе полные широкие губы. Напряженные от ярости мышцы деформировали худое лицо с ввалившимися щеками. Мрачный князь приближался.

Она чувствовала, как он приближается.

Он уже успел немного протрезветь, и теперь направлялся сюда. Окутанный облаком своей вампирской любви и вампирского гнева, он ехал в кабине грузовика, в поезде или в автобусе. Ехал к ней.

Приближался.

А она была не готова. Само ожидание оказалось мучительнее, чем она предполагала. Почти невыносимым. Часы, проведенные в напряженном ожидании у шумящей кухонной печки со сжатой в руках покрытой эмалью чугунной кружкой с чаем, выжигали ее изнутри, как пламя. Она слушала, вздрагивая от каждого шороха, от каждого скрипа снега, от каждого треска поленьев в печи.

Уже скоро.

Но еще не сейчас.

Черным покровом спустились ранние ноябрьские сумерки. Меланья ждала. Наряженная, сконцентрированная, по уши нашпигованная адреналином. И надеялась, что он не придет. Что все-таки использует свой шанс. Просто заберет диски, которые еще не продал, свои манатки, бумаги и уберется. Да только она была слишком хорошим донором. Всякая следующая попытка и каждый следующий год для него означали, что она была просто-напросто безнадежно зависима. И он был прав.

До недавнего времени.

Пока не прорвало. Спустя семь лет. Меланья с сожалением покачала головой и сделала глоток из горячей кружки.

И тут он вошел.

Просто вошел.

Она испугалась стука открывающейся двери и замерла на покосившейся табуретке возле очага, но вид Лукаша не испугал ее. Он не выглядел так устрашающе, как в ее воображении, был обычным. Как всегда. И жалким.

Он дрожал от холода, а его черные глаза были полны слез.

— Малышка… — Он протянул к ней руки, и, прежде чем смогла опомниться, она уже направлялась к нему, чтобы прижаться к его худому телу и позволить ему утонуть в своих рыжих волосах.

— Я должен был с тобой поговорить. Я должен был… Что ты делаешь, Меланья, что ты делаешь? Ведь мы…

Над лесом пронесся стальной зов охотящейся стаи. И вернулись силы. Память. И Дар. Меланья остановилась на полпути.

— Нет! — слово хлестануло, как бич.

— Что-о?! — Он еще даже не разозлился, только удивился.

— Сколько раз еще этому повторяться?! Хватит! Довольно! Убирайся отсюда и из моей жизни! Я больше не буду подтирать за тобой. Больше не буду из-за тебя плакать. Хочешь подохнуть? Подыхай, а я хочу жить!

Он сделал несколько шагов и тяжело опустился на стул у стола. Как очень уставший человек и такой несчастный, что печаль въелась в его лицо, как мазут. Он соединил пальцы худых ладоней, положил их на поверхность стола и смотрел на нее каменным взором.

— Мы все-таки можем поговорить? После всех этих лет, которые прожили вместе? Ты думаешь, что достаточно записки? Два слова — и убирайся? После всего, что мы пережили?

— После всего, что я с тобой пережила. Что ты вообще помнишь из этих лет? Хоть что-нибудь? Может, то, как ты, окровавленный и голый, орал на балконе, а я пыталась втащить тебя в комнату? Или как разгромил мне квартиру? Я не помню тебя трезвым.

— Конечно! Твоя вылизанная мещанская квартирка! Только это и важно! Что я не хожу на работу в костюмчике? Что я художник?

— Да?! А что ты делаешь, художник? Играешь в ресторане? Пишешь стихи на салфетках? Одно в полгода.

Он был задет. Он вскочил из-за стола, но остановился. Пальцы на его руках побелели, когда он судорожно сжал их и вынужден был упасть на стул. Его окаменевший от гнева взгляд опустился на бутылку настойки из дягиля. По щеке покатилась слеза. Он протянул дрожащие пальцы и схватил стоящий рядом стакан. Толстое стекло застучало о горлышко бутылки. Меланья замерла. Он должен был это выпить.

Но не выпил. Поднял стакан, понюхал содержимое, скривился и отставил стакан на покрытый старой клеенкой стол. Уронил лицо в ладони.

— Когда-то ты была другой, — произнес он глухо.

— Когда-то я была глупа. Ты все из меня высосал, подонок. О чем еще ты хочешь поговорить?

Он должен был это выпить.

— Ты и правда не помнишь ничего хорошего? Ты хотела бы, чтобы я был одним из этих прилизанных уродов в галстуках?

Она помнила. Она прекрасно помнила, но это уже не действовало.

— Я помню, — спокойно произнесла Меланья. — Помню также достаточно много дурного. Просто уйди. Тебя уже нет в моей жизни. Это конец.

Он поднял стакан и выпил. Стакан, вмещающий двести пятьдесят миллилитров. За два приема. А потом посмотрел на нее стеклянными глазами, полными слез.

— Не уходи, — произнес он. Когда-то достаточно было только звука его голоса. Когда-то.

— Я остаюсь, — с издевкой произнесла Меланья. — Это ты уходишь.

— Поговорим? — произнес он с мольбой в голосе. Нашел в кармане смятую пачку и прикурил сигарету дрожащими руками.

Руки у него дрожали всегда. Уже давно. Был Лукаш трезвый, пьяный или обкуренный, его руки дрожали так, что иногда он с трудом орудовал зажигалкой.

— Но мы ведь разговариваем.

Тишина.

В печке гудел огонь. Травы настойки работали в тишине.

Он выпил еще один стакан, немного поменьше. Граммов сто пятьдесят.

А потом начал говорить. Она не слушала. Это был один из его бессвязных монологов, который повторить невозможно. Что-то для него было важно, но что, он точно не знал, сюжет путался, но главным образом речь шла о том, что мир мерзок, жизнь несправедлива от самого основания, а Меланья была в ней единственным светлым пятном. Она слышала это уже сотни раз. Начиналось все со стандартного: «Только ты, слышишь, только ты, все остальное дерьмо», а заканчивалось: «Ты сгноила меня, дрянная девка!»

Она начала на него кричать. Даже не подозревала, что способна до такой степени повысить голос. Ссора была как битва на мечах. Ей даже казалось, что она видит эти стальные слова, острые как бритва, обходящие его пьяные дурацкие обещания и каждую минуту плавающие в крови. Она сказала ему все, что всегда хотела сказать, но боялась, и даже больше. Она нашла слова, которые ранили не хуже, чем ее горечь и гнев.

— Кроме того, мне нужен мужчина. Мужчина, слышишь ты, мерзавец, а не пьяный импотент c обвисшим членом.

Он запустил в нее бутылкой и перевернул стол. Она еще никогда в жизни не доводила его до такого бешенства. Она выбежала во двор. Прямо в чистое поле под горящей кровавой луной. Было почти совсем светло и серебристо-белоснежно. Ненатуральный ртутный мир. Он выскочил за ней и почти ухватил ее за свитер. Она вырвалась и почувствовала дуновение ветра на лице, когда его кулак промелькнул в нескольких сантиметрах от ее лица.

Меланья убегала. Легко оторвалась от него и побежала по протоптанной ею же тропинке, ведущей на волчью поляну. Она слышала его дыхание за спиной и треск веток, в которых он заплетался, беспорядочно размахивая кулаками во все стороны. Она остановилась и обернулась. Он потерял ее из виду и теперь метался по лесу, плача от ярости, пиная деревья и извергая ругательства. Не хватает только, чтобы он выместил весь гнев на деревьях и вернулся к избушке. Позвать его? Он поскользнулся на снегу и упал, а потом беспомощно барахтался на земле, худой, как паук. Раз так легко удалось от него убежать, он уже не казался таким опасным.

Адреналин привел к тому, что внезапно Меланья начала смеяться и хохотала все более истерически.

— Ну, иди сюда, хрен драный, покувыркаемся!

Он услышал ее, взревел: «Я убью тебя, сука!» — и бросился в ее сторону, как дикий кабан.

И когда она уже стояла на поляне в протоптанном круге кровавых знаков, в мертвом блеске огромной луны, вдруг ей перестало быть весело. Ей некуда было бежать. Волков не было. Никого не было. Только рассвирепевшее пьяное чудовище из черноты и белизны. С глазами пустыми, как пушечные стволы.

Первый удар обрушился на нее как цеп. Он попал наотмашь куда-то по ребрам, сразу повалив на землю. Удар по бедру отозвался у нее в мозгу. И тогда она вдруг поняла, что нет никакого Дара, есть только пьяный зверь, которого она заманила в далекую нелюдимую пущу, чтобы он забил ее до смерти.

Следующий удар попал ей куда-то в голову, еще один — по скуле, третий — по губам. Каждый был как взрыв звезды. Свой собственный крик она услышала издалека.

Он схватил ее за волосы и поставил на ноги. В его глазах пылало безумие. Приближалась смерть. Сейчас. Здесь. На пустой лесной поляне под серебристой луной.

— И где этот твой настоящий мужчина, сука? — процедил он сквозь зубы, занося дрожащий худой кулак аж за спину.

И тут-то она услышала вой. Громоподобный неандертальский рык, заканчивающийся подвывающей волчьей интонацией. И вновь поверила.

Плюнула ему в лицо слюной и кровью и улыбнулась красивой улыбкой.

— Уже идет сюда.

Она слышала хруст снега, треск веток, слышала, как что-то неудержимо, подобно локомотиву, мчится к ним. Все быстрее. Над лесом раздался глухой, ни на что не похожий хрип. Как грозный рык льва, как рев разъяренного мужчины, как ворчание волка.

Лукаш отпустил ее волосы и протрезвел.

— Что это? Что это такое? — произнес он со страхом и претензией в голосе.

И замолчал.

В долю секунды он был сметен в сторону огромной массой из мускулов и шерсти, которая выскочила откуда ни возьмись и ударила в него, как разогнавшаяся фура.

Она не видела деталей. Невдалеке на краю поляны сбились в клубок два тела.

Одно огромное, заросшее темно-коричневой шерстью, а другое худое, двухмерное. Из черноты и белизны. И алого цвета.

У того огромного она видела только треугольные мужские плечи, взъерошенную шерсть на шее сзади и торчащие треугольные уши. Он тряс головой, как разъяренный дерущийся пес, и был само движение. Лязг мощных челюстей, злой рык, торчащая шерсть. Где-то в стороне в черных брюках, промокших от крови и мочи, торчали худые ноги Лукаша в ковбойских ботинках, конвульсивно пропахивающие снег стесанными каблуками. А над всем этим разносился ужасный крик, высокий, почти женский. Как выстреливший в небо столп смертельного страдания и смертельного страха.

Сплетенные тела перекатились в заросли кустов, с невысокой сосенки осыпался снег. В течение нескольких минут она видела бок и ноги чудовища, изогнутое плоское собачье бедро и человечью ногу, неестественно длинную, поросшую шерстью стопу, опирающуюся на землю одними пальцами. Когти были вбиты в замерзшую землю, волк где-то в густых кустах уперся передними лампами и дернул головой с треском раздираемого мяса. Крик поднялся на октаву и стал невыносимым.

Ноги Меланьи словно налились свинцом, в голове гудело. Весь мир поплыл перед глазами вместе со свистом ударившей в голову крови. Мне нельзя потерять сознание! Не сейчас! Пусть это закончится! Господи, хватит, пусть он наконец умрет!

Из кустов по-прежнему раздавался треск веток, из них доносились звуки отчаянной борьбы. Человек и животное. Она не знала, кто из них кто. И не могла бы сейчас сказать, кого из сцепившихся у ее ног существ назвать чудовищем. Крик Лукаша разрывал ей сердце. Он звал ее. Умолял о спасении. Хрипел. Она слышала, как он давится и тонет в собственной крови, текущей из разорванных артерий.

Вдруг что-то рвануло из высохшего малинника и кустов можжевельника, из них выскочил Лукаш. И тут же свалился на землю, он до пояса по-прежнему был в кустах, но поднял голову, жестом умолял ее, протягивая к ней руку и красную от крови ладонь, на которой недоставало одного пальца. И вдруг одним резким движением его втянуло назад, а за ним остался на снегу след рыжей грязи. Раздалось рычание и громкий хруст, а потом крик прекратился.

Меланья стояла, чувствуя себя так, словно окаменела. Она почувствовала вкус крови и поняла, что все это время сжимает зубами согнутый указательный палец.

Она слышала треск раздираемого мяса, хруст костей, слышала эти огромные раздирающие мясо челюсти, слышала, как созданный ею оборотень разрывает и поедает Лукаша. Труп Лукаша.

Она ощущала спазмы в желудке и почувствовала, как внезапно сжало горло, и ее внезапно вырвало в вытоптанный снег.

Это должно было случиться.

Должно было случиться.

Ты была права, прабабка.

Она только не предвидела, что это наступит. Не предвидела боли. Не предвидела этого моря крови, заливающего все вокруг. Кровь была у нее на лице и даже на волосах. Она не заметила, как это случилось. Не предвидела вони разорванных внутренностей. Металлического смрада живодерни. Не предвидела этого отчаянного крика, который по-прежнему звучал в ее голове, и чувствовала, что он будет звучать в ней до конца жизни. Не предусмотрела, что будет так невозможно тяжело смотреть, как мужчину, которого она когда-то любила, разрывает в клочья разъяренная бестия.

Ничего не предвидела.

Но особенно собственного страха. Это совсем не то, что просто создать чудовище.

Совсем не то же самое, что потом посмотреть ему в лицо.

Она бежала. Сумасшедшим паническим галопом неслась сквозь ночной лес, сквозь бьющие ее по лицу ветки, снег, сыплющийся за ворот. Полированная сталь лунного света. Она почти не помнила своего бегства. Добралась до избушки, и тут до нее донесся громоподобный вой. Почти рычание. Волки вторили ему, но испуганно и неуверенно. Меланья запаниковала. Захлопнула двери и начала обеими руками толкать огромный засов. Проклятая толстая сталь засова словно приросла и не думала двигаться. Меланья толкала ее, дергала, но ничего не выходило. Она услышала скулеж и поняла, что это ее собственный голос. Волк шел сюда. Шел за ней.

Она оставила засов и спряталась в самый дальний угол избушки. Еще никогда в жизни у нее не было такой паники. Меланья свернулась калачиком и смотрела на дверь, зная, что та вот-вот откроется. Она не могла смотреть на эти двери и не могла отвести от них взгляд.

Меланья слышала, как он шел. Хруст снега под лапами, скрежет когтей на крыльце. Он шел за ней. Его вел браслет, кровь и заговор. Он чуял ее. И шел за ней. Не мог иначе — она сама его создала.

А потом Меланья услышала шарканье. Тяжелый стальной скрежет когтей о двери ощущала так, будто ей сдирали кожу с головы. Он пришел.

И просил, чтобы его впустили.

Меланья сползла по стене вниз и впала в кататоническое оцепенение. Он царапал дверь. В какой-то миг зацепил лапой ручку, она услышала стук собачки замка и скрип дверных петель. Повеяло холодом. Она опустила голову и уставилась в половицы. Она не могла на него смотреть. Была не в состоянии.

Там, в лесу, было светло, но так, как бывает ночью в глубине пущи. Меланья видела движение, пятна, формы, очертания. Теперь он стоял в освещенной кухне в свете яркой лампочки. Она слышала его тяжелое дыхание, ощущала резкий собачий запах, смешанный с ароматом крови и сырого мяса. Она смотрела на старые половицы. Видела в древесине сучья и волокна, мелкие красные кляксы ее собственной крови, которая капала из носа и с губ. Она смотрела в пол.

И тряслась, как никогда в жизни не тряслась.

А потом медленно, с большим усилием, подняла глаза. Только глаза, шея окаменела, голова сопротивлялась движению. Из горла вылетел тихий, невысказанный звук, не то писк, не то поскуливание, но она смогла преодолеть себя и посмотреть в глаза чудовищу.

Только на секунду.

Увидела его как на фотографии. В одной короткой, но полной деталей вспышке. Он не очень напоминал оборотней из фильмов. Немного, может, огромного павиана. Немного обезображенного какой-то страшной болезнью волка. И еще немного прокаженного неандертальца. Огромный черный нос двигался, ловя ее запах, кожа на покрытой гладкой бархатной шерстью морде морщилась, под губами блестели наполовину видимые зубы. Но глаза были совершенно человеческие, полные страха и безумия. Она посмотрела на него всего лишь раз и потеряла сознание. Мир провалился в черный туннель, удар об пол Меланья ощутила словно издалека. Она провалилась в темноту.

Сначала она была без сознания, потом, наверное, от невыносимой усталости уснула. Она прошла сквозь ссору, драку, ее едва не убили, потом на ее глазах совершилось кровавое убийство, которому она сама и была виной, и, наконец, она увидела чудовище. Не довольно ли?

Когда Меланья открыла глаза, было уже светло. В первый момент ей показалось, что она лежит на кровати, но в какой-то момент она поняла, что ошибается. Опухшее лицо, пульсирующая боль на губе, слипшиеся веки, бурые пятна крови на руках.

Убийца…

С этого момента она навсегда останется убийцей и ничего не сможет это изменить. Меланья была виновата. И свободна. Подняла голову и осторожно осмотрелась. Оборотня не было. Ушел?

В первый момент она почувствовала облегчение. А потом увидела его. Он лежал в углу на боку, свернувшись калачиком и скрестив выпрямленные на полу руки. Спал. Его ноги слегка подрагивали. Меланья встала и с опаской подошла к волку. Она все же решила рассмотреть его. Несмотря ни на что.

Он лежал, накрывшись несколькими стянутыми с кровати одеялами. За ночь немного изменился, его морда все больше становилась человеческим лицом. Похожий на черный трюфель собачий нос стал розоветь и разглаживаться, уши уменьшились, на них стали появляться складки. Она посмотрела на его руку с браслетом на запястье. Пальцы удлинились, но подушечки на внутренней стороне ладони по-прежнему были грубыми и черными. Спящий уже не казался таким ужасным. Кроме того, он линял. Шерсть лезла с него клочьями и толстым войлочным слоем устилала одеяла.

Достаточно было отстегнуть ликопеон и уйти, оставив двери открытыми. Пусть бы он вернулся в лес, как и советовала ей прабабка. Но она не могла решиться.

Меланья согрела воду в большой алюминиевой кастрюле и в чайнике, потом умылась. Вода в тазу сделалась бурой от крови. Глядя в треснувшее зеркало, висящее рядом с умывальником, она критически осмотрела свое избитое опухшее лицо и, вздохнув, достала бутылочку с бабушкиным эликсиром. Последний раз. Последнее, что сделал Лукаш в этом мире. Рефлекторно вспомнила о вздутом, неестественно раздувшемся брюхе спящего на другой половине избушки чудовища и содрогнулась.

Интересно, если бы охотник вспорол это брюхо, выскочил ли бы из него Лукаш? Бешеная, худая и пьяная Красная Шапочка со злобой в глазах и со сжатыми кулаками?

Она вымыла раны на лице, руки у нее тряслись. Убила. Или велела убить. Какая разница?

А потом вспомнила, как лежала на земле и на нее обрушивались удары кулаками и ногами. Она вспомнила, каково это — когда тебя убивают. Он не должен был.

Не должен был сюда приезжать. Не должен был ее мучить. Не должен был ее убивать.

В каждую, черт побери, минуту у него был выбор.

Она должна пойти в лес и проверить, не остались ли какие-нибудь следы, которые можно опознать. Это было страшно, абсолютно невообразимо, но необходимо. Она не могла себя заставить. Не могла даже посмотреть в ту сторону.

Она выпила чай. И поехала в Гайновку. Все выглядело так, как и прежде. Первый снег таял, ручьи воды текли с крыш и заливали улицы. Мир сделался серым и грязным, но выглядел как обычно. Люди без спешки передвигались по улицам, возле будок лаяли собаки. Словно ничего не случилось. Словно в нескольких километрах отсюда не родилось чудовище. Словно в мире по-прежнему существовали физика, медицина и рациональный мир. Словно что бы то ни было имело значение.

И тогда впервые в жизни Меланья почувствовала тяжесть Дара. Она привыкла относиться к нему как к чему-то очевидному. Восхищающая мрачная традиция ее семьи. Тайна, для которой она родилась. Немного хобби, а немного козырь. Теперь Меланья впервые почувствовала, что это работает. Что схватить на минуту основы мироздания и переплести их по своей воле, не ведая, что из этого выйдет, это такая тяжесть и такая ответственность. Что так легко совершить ошибку и совершить непредвиденное. Страшное. И оно станет потом твоей собственной жизнью. С чем нужно будет учиться существовать.

Я ведьма.

Дают ли еще молоко ваши коровы? Нормальные ли еще глаза у ваших детей? Люди, идет ведьма!

Это всего лишь такой талант. Кто-то умеет готовить, кто-то петь, а кто-то умеет делать так, чтобы мир на короткое мгновение сбивался с проторенного пути и делал что-то невозможное. Длинная череда бабушек, матерей, дочерей, которые хранили и преумножали знания в сфере непознаваемого. Которые умели изменять структуру реальности, но только очень поверхностно знали как, почему и какой ценой.

Она пообедала в гостинице, а потом вернулась в избушку к своему чудовищу.

Он по-прежнему спал, но все более неспокойно. Каждую минуту его сотрясали какие-то судороги, он переворачивался с боку на бок, сжигаемый горячкой. Жар и чудный травяной запах пижмы шли от него, как от раскаленной печи. Он изменялся и рос. Во всяком случае ей казалось, что он вытянулся. И по-прежнему линял. Теперь уже очень сильно. Клочья шерсти облепляли одеяла, летали по всей комнате. Он вздрагивал, бросался, порыкивал, стонал, потел и все время спал.

Меланья ждала.

От гримуара нельзя было ждать безукоризненной точности, он мог совершить ошибку. Она сделала все, как нужно, но совершенно не представляла себе, что из этого выйдет. Прабабка, впрочем, похоже, тоже не знала. Никто не знал. Волк впитал человеческие клетки. Кровь и мозг Лукаша, смешанные с травами, подвергшиеся воздействию Дара. Его это преобразило. Но во что? Может, в Лукаша, но еще более дикого, обладающего звериной силой и жестокостью хищника? Может, она дала ему новую жизнь в более здоровом, сильном, не уничтоженном алкоголем и наркотой теле? Она не имела понятия.

Она ждала.

И боялась.

Он спал почти двое суток. Меланья не спала. Только дремала, прислушиваясь к стонам, которые становились все более человеческими, наблюдая, как судороги заставляют его метаться на полу, изгибают тело дугой, слушая, как его ноги стучат по полу, уверенная, что он умирает. Может, это было бы лучше всего.

А когда она проснулась, в залитой утренним солнцем избушке на развороченном ложе среди тучи волчьей шерсти сидел голый мужчина. Он не походил на Лукаша, даже если учесть, что был больше и массивней. Меланья присмотрелась к нему сквозь полуприкрытые ресницы и оценила как даже симпатичного. У него были короткие темные волосы, гладкие, как волчья шерсть, но на теле особенно густо волосы не росли. Он сидел и с удивлением рассматривал свои ладони, то сжимая, то выпрямляя пальцы, вращая и сгибая запястья. Открыл рот и провел пальцем по зубам, ровным человеческим зубам.

Он сидел на одеялах и трясся от озноба, а на его лице было выражение человека, который боролся с невыразимой болью. Меланья лежала в спальном мешке и наблюдала за ним, пока не пришла к заключению, что не может же так лежать до скончания века. Нужно встать и собственными глазами увидеть то, что сотворила.

Меланья расстегнула замок спальника. Мужчина на одеялах моментально перевернулся и уперся ладонями в пол, напряженный, как пружина, и готовый к прыжку. Поднял верхнюю губу, наполовину обнажая верхние зубы. Это напоминало улыбку, но не очень. Меланья замерла, запутавшись в спальнике.

Он слегка поднял голову, ноздри двигались, ловя ее запах. Опустил верхнюю губу, слегка приоткрыл, а потом закрыл рот. И издал странный звук, в котором слышался вопрос, звук немного походил на рычание и немного на попискивание. Он поднял брови и повернул голову, глядя на нее, как собака, которая видит что-то странное. Он по-прежнему выглядел напряженно-внимательным.

Очень медленно Меланья выбралась из спального мешка и встала. Он смотрел на нее, уши его напряглись и выпрямились. Обыкновенные человеческие уши, может, немного треугольные, но он ими двигал, как собака. Он полусидел, полустоял на корточках, одной рукой опираясь на пол, а другую держа в нерешительности на весу.

Она хотела что-то сказать, но не знала что: «Хорошая собачка?», «Ты — Тарзан, я — Меланья». Некоторое время он двигал ушами и не издавал никаких звуков. Кашлянул.

— Меланья, — произнес вдруг абсолютно четко. И протянул ей ладонь с выпрямленными пальцами, протянул осуждающе, как будто иметь ладони было несчастьем. — Что… — Склонив голову, он некоторое время размышлял. — Что ты со мной сделала? — произнес он наконец недоверчиво. — Кто я?

— Теперь ты человек, — сквозь слезы произнесла Меланья.

— Не человек, — возразил он. — Не человек, а волк. Больной волк. Больной — это плохо. Плохая пища.

Он поднял одну ногу, потом опустил ее и почесался рукой. Быстрым судорожным собачьим движением.

— Шерсть выпала, — произнес беспомощно. — И теперь холодно.

— У людей нет шерсти, — сказала Меланья — Они носят одежду. Я сейчас тебе дам.

— Еда была плохая, — произнес он. — Все болели, а я больше всех. Я стал человеком. Я стал человеком из-за плохой еды?

Меланья подумала, что он говорит все лучше.

— Так иногда бывает, — уклончиво ответила она. Он повернул голову.

— Нет. Не бывает. Может болеть живот. Можно даже умереть. Но так не бывает. Человек — это человек. А волк — это волк. Всегда. А я не так. Я немного человек и немного волк. Почему? Это ты так со мной сделала?

— Я была вынуждена, — прошептала Меланья.

— Понимаю, — безразлично произнес он. — Я слышал.

Она расстегнула сумку, вынимая одежду, которую купила для него. Белье, брюки, рубашки, свитера, ботинки. Все большое, наверное, даже слишком большое. Ведь она не знала, как он будет выглядеть.

— Брюки! — воскликнул он. — Это брюки. На ноги. Для человека. Еще есть носки и ботинки и… Столько слов! — Он потряс головой. — Они как муравьи. Муравьи в голове. Их так много и становится все больше. Зачем столько слов? Откуда они берутся?

— Были в плохой еде, — сказала Меланья.

— Я слышал, — произнес он.

Когда он неловко взял трусы, Меланье пришло в голову, что ей придется его всему научить.

Есть ножом и вилкой, ходить в туалет, оплачивать проезд в транспорте. Господи, научить всему! Мой мужчина сегодня летел самолетом и видел самолет!

Он держал трусы, вынутые из упаковки, но абсолютно не имел понятия, зачем они нужны. Будет ли он мочиться, проходя мимо деревьев? Будет ли гоняться за кошками? Как это все будет?

Она подошла с каким-то страхом. Большой, голый, по сути, чужой ей мужчина с трусами в руках. Взяла у него дрожащими руками трусы, присела на корточки и помогла вставить ногу в дырку. Она чувствовала себя странно. Очень странно. Это прикосновение было страшным, но и немного эротическим. Он разрешил надеть на него трусы, рассматривая ее, склонив голову и подняв брови.

Она помогла ему одеться. Было не так уж и плохо. Брюки он надел почти без ее помощи, но пуговицы стали проблемой. Кажется, он знал, что с ними делать, но пальцы отказывались слушаться. Когда они закончили с одеванием, он выглядел совершенно как парень. Спортивно одетый мужчина около тридцати лет, беспомощно и неподвижно стоящий посреди кухни. Он пытался ходить, осторожно, словно шагал по узкой шатающейся кладке, каждую минуту вытягивая в сторону руки для равновесия.

— Я высоко хожу, — с гордостью сообщил он ей.

Меланья наблюдала за ним, сидя на диване и поджав под себя ноги, переполненная какими-то странными чувствами — немного радостью, немного гордостью и немного чувством вины.

— Ты еще будешь ходить высоко, — сказала она.

* * *

Они возвращались домой. Меланья любила в машине думать, и ей было о чем. В ее жизни уже не было Лукаша. Она стала свободной. Преодолев страх и тошноту, вернулась на поляну. Если уж начинаешь, необходимо все закончить. Она была сильной. Имела Дар.

По сути, она была даже очень сильной.

Поэтому поняла, что нельзя оставлять дело на волю случая и вернулась на поляну, захватив с собой лопату и емкость с сухим едким натрием для чистки труб. Оттепель растопила большую часть следов. Поляна уже не была выкупана в снежном пухе, а стекала водой. За кустами можжевельника, которые прошлой ночью милосердно скрыли от ее глаз почти всю кровавую сцену, поверхность земли уходила на дно поросшего густыми кустами оврага. Там, на покрытом грязью и сухими листьями склоне, остались поломанные кусты малины, вытоптанная, изрытая земля и останки. Смешанные с грязью, втоптанные в сгнившие листья, совершенно нераспознаваемые.

На дне оврага, среди луж и грязи, Меланья повесила на сук куртку и выкопала яму. Под слоем земли и жижи в несколько сантиметров она надеялась найти промерзшую насквозь почву, но для этого было еще слишком рано.

Она копала яростно, футболка стала мокрой от пота, пар валил из-под свитера, как от загнанной лошади. Грязь, камни, корни.

Останки переносила на лопате, бросала их вниз и старалась на них не смотреть. Когда обрубала тонкие сучья яростными ударами заступа, что-то висевшее, запутавшись в ветвях — клубок намокших тряпок, но разбухших от чего-то тяжелого и гадкого, — глухо плюхнулось на землю.

Вниз.

Комок каких-то мягких желеобразных ошметков, неразличимых, облепленных листьями и грязью, перекатывающихся на лопате.

Вниз.

И засыпать белыми гранулами, которые растворялись под воздействием влаги, превращаясь в дымящуюся разъедающую пену. Вверху в мертвенно-бледном свете осенних сумерек страшно, издевательски каркали вороны, облепившие голые кривые ветки.

«Вороны кричат над Генри Ли…»

Вниз.

Хуже всего было с лицом. Кусок черепа с носом, оскалившимися зубами и одним страшным белесым мутным глазом, глядящим в пустоту.

У нее было такое впечатление, словно она распалась надвое или потеряла сознание в тот момент, когда ее тело резкими движениями лопаты поспешно ликвидировало следы убийства, подгоняемое только яростью и Даром. Сама Меланья в немом смертельном ужасе смотрела на то, что делает, как будто со стороны. Ладонь, чьи пальцы когда-то ласкали ее, от прикосновения которой мурашки бежали по коже.

Вниз.

Высоко в кронах деревьев над Лукашем Левицким каркали вороны.

Она смогла.

Только когда последний кусок Лукаша с гадостным хлюпаньем упал вниз, и она увидела, как в том месте, где он лежал, расползаются жирные черные жуки, тело опять без участия сознания скрючилось во внезапных конвульсиях.

Весьма подходящая эпитафия современной женщины для несчастного мужчины.

Вся горя от смеси адреналина и Дара, возвращалась Меланья в избушку к своему чудовищу. Она шла, ступая большими шагами, с лопатой на плече, Дар жег ее изнутри, электризовал волосы, и они торчали вокруг ее лица, как рыжая предгрозовая туча, как клубок пламени.

— Смер-р-ть! Смер-р-ть! — надрывался над ее головой ворон, черным крестом летящий в бледно-синем небе. Лицо Меланьи скривилось от бешенства, уголки сжатых губ опустились вниз. Она понятия не имела, что Дар сделал ее глаза горящими зеленым фосфоресцирующим огнем. Она запрокинула голову, глядя на бьющую крыльями птицу.

— Метхл, — процедила сквозь зубы. Бешенство превратило голос в шипенье кобры. Раздался треск. Вниз на землю, вращаясь, полетел ворох черных перьев.

Карканье прекратилось.

В который уже раз за несколько дней она наносила в ведрах воды в алюминиевую кастрюлю, которая поселилась на кухне.

Леди Макбет мыла только руки — поливая себя водой из эмалированного кувшина и замерзая в большом отбитом тазу, Меланья должна была смыть с себя все с головы до пят.

Оборотень спал, напичканный волчьей ягодой. Он должен был спать, потому что тогда в нем росла и развивалась человеческая составляющая, кроме того, чего тут скрывать, она не хотела, чтобы он исцелился и сразу же, скажем, увидел в ней женщину, будучи наполовину зверем.

Она вообще не представляла, как все это будет, но надеялась, что сделает из него мужчину для себя. Такого, о котором всегда мечтала. Пока же выглядел он неплохо. Совсем как человек. И вел себя тоже покорно. Неплохое начало, приняв во внимание, что она получила его, скрестив матерого волка и наркотического психопата.

В машине она то и дело посматривала на него, но он сидел и молчал, безразлично глядя перед собой. Всякий раз, когда он видел что-то новое — городок, газетный киоск, грузовик или остановку, повернув голову, некоторое время провожал это взглядом и втягивал воздух, словно пытался поймать запах. Она смотрела, как все отражается на его лице и как он водит губами, повторяя название слова, а время от времени делает открытия типа: «Гру-зо-вик. Груз — зови»

Но в основном мрачно молчал.

Она понятия не имела, что у него на уме. Когда они уже въезжали в город, он немного напугал ее, но у него было страдальческое выражение лица человека, который видит знакомую картинку, но не помнит, что это.

— Что с тобой? — наконец спросила она. Тишина становилась все более тягостной, почти невыносимой, но, похоже, только для нее. В конце концов, волки не особенно разговорчивы.

Он обернулся к ней и спросил потерянно:

— Почему говорят, что думать не больно?

Открывая дверь, она чувствовала волнение. Он стоял за ней в темноте коридора, когда она громыхала и звенела ключами, где-то за спиной чувствуя присутствие соседки из квартиры напротив, припавшей к дверному глазку и пытающейся что-то высмотреть в темноте.

Она немного боялась того, что ей предстояло увидеть за дверью. Предвидела приступ бешенства Лукаша, потому упаковала в коробки ценные и хрупкие вещи и снесла их в подвал, но и без того осталось много вещей, которые он мог уничтожить, а среди них были очень старые и те, что она действительно любила. Ей будет жаль, но такова цена. Оплаченная в последний раз.

Она впустила его вовнутрь с таким чувством, будто впускала пса, пусть побегает и обнюхает углы.

Все оказалось не так уж и плохо. Лукаш ограничился тем, что сбросил с комода безделушки, большинство из которых было из металла или из камня, перевернул стол и швырнул в стену стул. Для последнего в жизни дебоша он вел себя скромно, особенно если принять во внимание опыт в этой области. Ладно, еще метнул бутылку в окно, но не попал — примитивно и совершенно без фантазии.

В кухне Лукаш разбил сервиз. Ужасный, от которого Меланье, сказать откровенно, давно хотелось избавиться, но ему было почти двести лет. Сейчас его можно было спокойно вынести на помойку и положить в мешок для останков. Она вздрогнула от сравнения.

Стул еще можно было спасти, и это хорошо, потому что он был из гарнитура. Остальное достаточно было перевернуть, вымести осколки, и можно жить.

Оборотень прохаживался по квартире почти элегантно, углы вовсе не обнюхивал, смотрел внимательно, держа одну руку в кармане, как какой-нибудь лорд в музее изящных искусств. Она оставила его в гостиной и принялась за уборку.

Инстинкт победил внезапно и без предупреждения. Она услышала какой-то внезапный шум и ужасное рычание. Меланья застыла с метлой в руке, а потом бросилась бежать в направлении звука.

Третья комната. Она попала туда по длинному коридору и наткнулась на висящую на углу двери кожаную куртку Лукаша. Сейчас от нее остались обрывок воротника, по-прежнему висящий на двери, и один рукав. Угол двери, сломанный ударом, странно выгнулся назад, обнажая под разорванной поверхностью пустоту. На белом лаке остались три узкие трещины.

На полу лежали разорванные в клочья куски толстой кожи, а оборотень стоял над ними и мочился. Его правая ладонь дрожала, из-под раздробленного ногтя большими каплями капала кровь.

Она посмотрела на намокшие лохмотья, лежащие в луже мочи, и вздохнула:

— Нам нужно серьезно поговорить.

Собственно говоря, она не должна была его учить. Он не учился, а лишь вспоминал. Надо заметить, небывалыми темпами, будто выздоравливал после потери памяти. У нее как раз заказов было немного, поэтому она могла посвятить ему достаточно много времени. Покупала книги, иные поочередно снимала с полок. Он стал читать через два дня попыток и вскоре глотал страницы, как маньяк. Когда она возвращалась домой, он лежал на полу и читал или смотрел телевизор. Повсюду валялись кипы газет, кучи книг и кассет.

По-видимому, он понимал, о чем читал, потому что все его очень трогало. Он кричал на телевизор, с пятнами на лице объяснял Меланье, что Роберт Ли Превит не должен был дезертировать, должен был каким-то образом договориться с сержантом Уорденом , или что Оливейра допустил ужасную ошибку, не делая попыток найти Магу сразу же в Париже , но возможно, если бы Браге Брагессон не закрылся от людей в своем доме…

Это было немного трогательно и немного странно. С кем сегодня можно поговорить о том, что мог сделать, а чего не мог Йоссариан ? Кого это касается?

Были периоды, когда он говорил как Андерсен, и такие, когда говорил, как Фолкнер или Хемингуэй. Целыми предложениями.

Меланья чувствовала себя Пигмалионом.

— Не этот бокал, этот для вина.

Он шнуровал обувь, купался в пене и, преодолев длинный период кровавых порезов, брился, хотя от одеколона на него нападало ужасное чихание.

Уже на второй неделе он предпринял попытку сходить в магазин и вернулся с покупками. Принес сдачу и, насколько можно было понять, никого не убил.

Мой мужчина…

Меланья решила назвать его Максимилиан. В память о том волке, о котором с таким уважением говорил Окшановский. В память о том матером вожаке, который в один прекрасный день попал в расставленную ею ловушку.

Когда она дала ему имя, он начал становиться в ее глазах человеком. Но для того, чтобы кого-то признали членом общества, недостаточно ни имени, ни умения пользоваться ножом и вилкой, ни наличия выбритого лица с человеческими чертами. Человек — это не человечество. Человек — это документы. И какое-то будущее.

* * *

— Удостоверение личности обязательно, метрика, какие-то там документы, может, об окончании школы. Не знаю, что еще. Паспорт. Все, что нужно.

Кузина Анастасия погасила сигарету и краем ложечки атаковала ромовую бабу. Меланья терпеливо ждала. Размешивала кофе и смотрела на дождливую улицу сквозь замерзшие модернистские узоры на стекле. С Анастасией никогда ничего не понятно. По иерархии в Семье она принадлежала к одному с Меланьей поколению, хоть ей было уже определенно под пятьдесят. Поколение не имеющих права голоса своенравных распущенных балбесок. Только если Меланья среди бабушек, тетушек и всех остальных считалась чудесным ребенком, Анастасия считалась паршивой овцой. Опасной, безответственной, эксцентричной, транжирящей Дар на разные глупости.

— Сделать можно, — наконец изрекла Анастасия, вызывающе глядя поверх головы Меланьи и слизывая с губы крем кончиком острого языка таким образом, который был уже похотливым, но не нахальным. Она принадлежала к другой ветви Рода. Была не рыжая и зеленоглазая, а бледнокожая, с черными, как воронье крыло, кудрявыми волосами и темно-голубыми глазами. Единственное сходство было в вытянутых чертах лица, выпуклых скулах и форме носа, узком и с горбинкой, как нож. Они выглядели как ровесницы, но так уж в Роду водилось.

— Вот так номер! Рыжая очаровашка Меланья прогнала своего легендарного Черного принца. Я же говорила, что он слишком экстравагантный для тебя. А сейчас это! Чудовище! Пусть бы тебе прабабка сказала… «Костры, Меланья, помни о кострах!» — старческим голосом заскрипела Анастасия. — Я тебе помогу, малышка, но только теперь ставить условия буду я.

Меланья вздохнула. Они симпатизировали друг другу, но что тут говорить, Анастасия была просто сучкой.

— Я всегда защищала тебя перед прабабкой, — парировала Меланья. — Ты могла бы хоть раз в жизни что-то сделать альтруистически.

— А разве я сказала, что мне нужны бабки? — Кузина протянула ладонь и одним пальцем погладила ликопеон Меланьи. — Одолжи мне это.

— Ты рехнулась? Нет, ты ненормальная!

— А ты что? Будто бы ты лучше.

Меланья сжала скулы, выражая фанатическое упрямство. От такого ее выражения лица даже у старшей рода опускались руки.

— Он мой. И только мой.

— В таком случае одолжи мне гримуар. Я сделаю себе своего.

Меланья встала.

— Приятно поболтали, мне пора бежать.

— Ну, ладно тебе, садись. Ну, садись, дура! Я пошутила. Я и так тебе помогу. Но обещай мне одну вещь.

Это была любимая присказка Анастасии. «Обещай мне одну вещь». Она говорила без остановки, «одна вещь» превращалась в сотни. Этому не было конца.

— Я на самом деле хочу, чтобы ты меня этому научила.

— Зачем? Тебе мало мужиков? Ведь у тебя их по пять на дню, тебе нужен такой?

— Именно! А знаешь зачем? Потому что он будет такой, как нужно. Не сейчас. Сейчас мне весело и хорошо, как есть. Но когда-нибудь такой пригодится навсегда. Это идеально! Просто супер!

— Чего ты хочешь?

— А ты не понимаешь? Посмотри на них! Мужики затравленные, загнанные или жестокие. Без мужского достоинства или продажные. Если приносит бабки, то ведет себя как хозяин и властелин. А если у него не складывается, то ему нужно вытирать сопли и зад. Да еще каждый чего-то хочет, о чем-то мечтает, тащит за собой каких-то мамочек, сестер, родню. О боже! К тому же, если ты знаешь, чего хочешь, они пугаются и убегают. Не уступаешь, так им становится скучно, и они ищут других барышень. А твоего можно приручить как пса. Именно так, как нужно. В постели он будет зверем, а дома — собачкой. Если его хорошо выдрессируешь, у тебя будет все, что нужно. И защитник, и близкий друг, можешь его научить готовить и убирать. Боже! Это просто супер! Когда захочешь, приласкает. Когда захочешь, трахнет. А научишь, будет покупать тебе цветы и мыть кастрюли. И… А они детородные?

— Не знаю, — ответила Меланья и грустно глотнула коктейль. Как только Анастасия на что-то бросала взгляд, решительно все становилось каким-то грязным и циничным.

— Но я хотя бы хочу его увидеть. Будь человеком.

— Увидишь. Вы все увидите.

— Ты что? Ты хочешь привести его на семейную вечеринку? Ты сдурела? Они же поймут!

— Ничего не поделаешь.

— Зачем тебе вообще все эти проблемы? Бумаги и вообще. Позабавься с ним и прогони в лес.

— Потому что хочу его оставить.

— Ну ты и дура набитая. Хотя, может, ты и права. Если уж нужно, так такого. Но я не приду. Не выношу этих шабашей. Покажи мне его.

— Зачем?

— Потому что мне так хочется. Мне интересно. Ты хочешь иметь все эти бумажки или нет? Он говорит?

— Говорит. Читает, смотрит телевизор, завязывает шнурки. Как все парни.

— Все парни? От него несет? Он курит? Безобразничает? Лапает тебя, когда тебе не хочется? Смотрит футбол? Сваливает с друганами пить пиво? Засматривается на шалав? Руководит тобой? Требует приготовленных обедов и выглаженных рубашек?

— Нет.

— Вот видишь.

— Ты на самом деле можешь сделать мне документы?

— Один из моих самцов может. И сделает, если я его попрошу. За несколько недель. А если хорошо попрошу, — за неделю. Не сомневайся, Мелатонина. Я могу решить все вопросы. Если захочу.

* * *

том, как он сидел, чувствовалось что-то нехорошее. Во-первых, на полу, опершись о стену, положив ладони на колени. Во-вторых, как-то ненормально, нездорово, в невозмутимом каменном обездвижении. Так можно было сидеть неделями. Взгляд его был каким-то странным, проникающим сквозь стены и убегающим в бесконечную пустоту. Но самое ужасное было то, что он покачивался. Едва заметно двигал головой и плечами, всего на несколько миллиметров вперед-назад, но покачивался.

— Что с тобой? — спросила Меланья, держа в руках пальто.

— Слишком много камней, — ответил он. — Везде вокруг стены. Я просыпаюсь и вижу стены, выглядываю в окно — тоже стены. Ближе, дальше — везде стены. Все серое. Даже небо маленькое и квадратное. Почему я не могу никуда пойти? Воздух густой, свет холодный. Я должен выйти.

— Нельзя. Тебя могут увидеть.

— Но ведь ты сделала из меня человека, Меланья. Я ношу одежду, хоть она и натирает. Я умею разговаривать. Никто не обратит на меня внимания.

— Но у тебя нет документов.

— Ну и что? Разве каждую минуту у вас проверяют документы?

Она бросила пальто на пол и села перед ним на колени.

— Никогда ничего не знаешь. С тобой что-нибудь может случиться. Ты многому научился, но мир людей очень сложный. Тебя могу принять за больного и изолируют. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Пожалуйста, всего лишь несколько дней. Мы сделаем документы, и ты сможешь выходить.

— Смогу выходить, потому что ты сделаешь мне несколько бумажек?

— Да, потому что люди будут думать, что у тебя есть фамилия, какое-то прошлое, семья. Никто не поймет, что ты родился две недели назад где-то там в лесу.

— Лес. Ты дала мне такую книгу. Слово для «леса» и «мира» одно. Я здесь задыхаюсь.

— Ты уже не животное. Это, — она махнула рукой в сторону окна, — теперь твой мир.

Он опустил голову и опять провалился в какое-то свое пространство. Ей вспомнились фотографии девятнадцатого века, еще на стеклянных пластинах, на которых изображен вождь индейского племени во Флориде. Он сидел именно так, неподвижно как камень, направив взгляд в пространство. Это были индейцы с равнины. Кочевники. Они жили, как волки, под открытым небом, кочуя, куда им вздумается, а замкнутые в тюрьме, вели себя похоже, неподвижно, как окаменев, смотрели куда-то вдаль.

А потом — умирали.

Она обняла ладонями его лицо и приблизила свое лицо к его.

— Мы пойдем в лес. Завтра. Я обещаю тебе.

В его желто-карих глазах появилась жизнь.

— Завтра? — с надеждой спросил он.

— Да. Люди иногда выезжают в лес просто так. Я покажу тебе. Мы погуляем, подышим свежим воздухом. Ты увидишь свой лес.

Понятно, что ему нравилось сырое мясо, чего и можно было, собственно, ожидать, но он не выхватывал у нее из рук куски во время готовки. Ел и овощи, картошку, любил запеченную курицу. Больше всего любил карпаччо — тоненькие как папиросная бумага пластинки сырой говядины, политые оливковым маслом и посыпанные каперсами, приправами и пармезаном. Она смотрела, как он справляется с ножом и вилкой, как отламывает маленькие кусочки багета. Смотрела с гордостью. Лукаш мог правильно держать себя за столом, но в общем ел как поросенок. Ее волк обладал какой-то естественной интеллигентностью и аристократизмом. Ел аккуратно, столовыми приборами пользовался как артист или хирург. Она не имела понятия, откуда в нем это. Вытаскивал из памяти Лукаша? Имел врожденный талант?

— Ты уже многому научился, — сказала ему Меланья.

— У меня все это уже было где-то в голове, — ответил он. — Когда я что-то вижу или читаю, то вспоминаю, все возвращается. Но иногда возвращается иначе, как-то странно. А иногда я многих вещей не понимаю. Я знаю, что они означают, и понимаю их словами, но не понимаю, зачем они. Не понимаю, зачем вы все так усложняете. А главное, делаете то, что совсем не хотите делать. И так всю жизнь. А потом жалеете об этом. Тяжело быть человеком.

Меланья поднесла к губам бокал вина и медленно выпила его до дна. Облизала губы.

— Быть человеком имеет свои хорошие стороны, — сказала она и встала из-за стола.

Она стала перед ним и сжала его ногу ногами. А потом вынула из его рук бокал. Он смотрел на нее снизу, с непонятным выражением лица. Она подняла его голову, а потом запустила руки в его жесткие черные волосы. Обутая в туфлю на шпильке нога Меланьи оперлась в сиденье стула. Он запрокинула его голову назад и увидела блеск его зубов.

— Есть еще что-то, чему ты должен научиться. — Голос ее стал хриплым.

— Ты пахнешь любовью, — сказал он.

— Да, — прошептала она.

Ей было интересно, узнает ли она в том, что он будет делать, Лукаша. Его губы, ладони и тело казались знакомыми и чужими одновременно. Было хорошо. Немного тепло и нежно, и немного странно. Иногда ей казалось, что его действия знакомы и не знакомы одновременно.

А потом внезапно ей вспомнилось, как он выглядел, стоя в деревенской кухне, огромный, лохматый, с желтыми зубами, черным носом, крестообразным пятном шерсти на затылке с желтыми глазами монстра. Она слышала его порывистое дыхание, и ей казалось, она слышит рычание. Увидела его ярко и отчетливо на внутренней стороне прикрытых век в свете яркой вспышки. Как на фотографии.

По телу побежали мурашки, непонятно — от страха или от желания.

Но под пальцами она не чувствовала жестких лохм, только мягкую кожу и пульсирующие мышцы. То, что она чувствовала в себе и на себе, совершенно определенно напоминало мужчину и было сладко, как мужчина.

Но было чудовищем.

Страх.

И желание.

Все это было страшным и блаженным. Диким и мощным. Чужим и знакомым. Она боялась открыть глаза. Боялась, что если в этот момент приоткроет глаза, то, сжимая его пальцы, царапая ему спину, удерживая его бедрами, увидит над собой оскалившиеся зубы, желтые глаза монстра и услышит вой волка.

Но услышала только свой крик. Открыла глаза.

И ничего не случилось.

— Максим, — прошептала Меланья.

Его имя. Максим.

А потом было так спокойно, легко и тихо. Желтый теплый полумрак. Меланья лежала, положив голову на его грудь, засунув ногу меж его ног и слушая далекие, глубокие, как будто барабанные, удары сердца, чувствовала, что теперь она и вправду сделала его человеком.

— Как это — быть волком? — спросила она.

— По-другому. Проще и быстрее. Я помню это как хаотические картинки, сцены, знания, которые невозможно выразить словами. Эти воспоминания немного как сон. В них нет ни слов, ни порядка. Свет более яркий, звуки тоже. И запахи. Тот мир состоит из запахов. И чувств.

— Каких чувств?

— Коротких, острых и телесных. Желаний. Еда, пространство, бег, охота, еда, иногда и страх тоже или гнев. Когда кого-то любишь, относишься к нему с симпатией. Когда в тебе гнев, ты борешься. Чувствуешь и делаешь именно то, что чувствуешь.

— А что ты чувствуешь сейчас?

— Сейчас я человек, — произнес он. — И я люблю тебя.

* * *

Они бежали через лес. Засыпанный густым снегом, черно-белый, который выглядел как произведение сумасшедшего кондитера. У Меланьи сбилось дыхание через несколько сотен метров, она увязала в снегу, промочила сапоги, воздух в легких обжигало морозом. Она закашлялась, опершись о дерево, дыша как паровоз. Он остановился. Неохотно и нетерпеливо.

— Что случилось? — спросил он, дыша ровно.

— Я устала. Мы не могли бы просто походить?

— Я должен бежать, — ответил он. — Должен. Я слишком долго сидел, ходил или стоял. Мне это необходимо.

— Так беги, — воскликнула Меланья. — Я подожду в машине.

Свитер под курткой промок, с него валил пар. Сапоги были мокрые от снега, ноги под брюками для разнообразия были мокрые от пота. Одета она была не самым лучшим образом, но разве она могла предположить, что они будут мчаться по Кампиновской пуще, как обезумевшие олени.

Он поколебался, но было видно, как ему хочется бежать.

— Ты уверена?

— Уверена, — кивнула она. Пусть себе бежит, отчего же нет?

Она вернулась к машине и включила обогрев. На ее замшевых индийских сапогах на меху появились темные мокрые подтеки, белье от пота сделалось холодным.

Слушая радио, Меланья сидела в машине и сушила рыжие локоны в горячем, как из пустыни, потоке воздуха из вентилятора.

Наконец высохла.

А потом сидела, выискивая его черную с желтым куртку меж смолистыми стволами, торчащими в лесной чаще из закругленных холодных сугробов.

Она не выносила зиму.

Время шло, и ничего не происходило.

Меланья ждала, пока между деревьями не стали опускаться ранние ноябрьские сумерки. Еще немного, и станет совсем темно.

Страх появился в желудке и стал, как змея, подниматься вверх посередине грудной клетки. А если — он не вернется?!

Она вышла из машины и некоторое время походила по заснеженной стоянке. Страх, змеей свернувшийся в ее желудке, сжимался, извивался и усиливался.

Ей казалось, что где-то далеко в глубине леса она слышит завывание.

Бессмыслица.

Но ведь в Кампиновской пуще нет волков. Лоси, зубры, пара вылинявших рысей, но не волки. Лисы — да. Но не волки.

Она вышла на дорогу, которая была хотя бы очищена. Предпочитала ходить по комьям льда и снега, чем брести по колено в сугробе.

Змея в желудке свивалась-развивалась все сильнее и уперлась головой куда-то в солнечное сплетение. Может, с ним что-то случилось? Может, ловушки, западня?

А может, он не вернется.

И она снова останется одна. Снова половина ее жизни и сердца останется пустой, кровоточащей раной?! Он уже был частью нее. Необходимой, абсолютно неотделимой ее частью. Он должен вернуться.

Но он не возвращался.

Машина стояла на небольшой дороге в стороне, под сбитым из жерди шлагбаумом со знаком, запрещающим въезд. Уснувшая и тихая, с выключенным мотором. Меланья прошла мимо и как бы невзначай заметила несколько человек, сидящих внутри неподвижно, как куклы. Занятая своими мыслями и этой змеей в желудке, она не обратила на них внимания.

Когда возвращалась, она вновь прошла мимо этой машины. И тогда внезапно услышала стук дверей. Они вышли. Двое мужчин, сидящих спереди, двинулись в ее сторону, а третий остался в салоне. Они двинулись внезапно большими решительными шагами, водитель вышел на дорогу перед ней, а пассажир — за ней.

Змея двумя резкими витками выползла наверх, одним движением проглотила растревоженное сердце, а потом обвилась вокруг горла и сжала.

Меланья взглянула на вытянутую, вырастающую без посредничества шеи прямо из воротника кожаной куртки, голову неандертальца и окаменела. Вдруг она с полной ясностью поняла, что в этом лесу нет совершенно никого и что на этой дороге нет никаких машин.

— Что это ты тут бродишь, сучка рыжая? На что, курва, пялишься?

Дар — это не пистолет. Можно сделать разные вещи, можно даже совершить невозможное, но для этого нужно время. Концентрация, сосредоточение, травы, рисунки, знаки. Может, она могла бы навести на него порчу, но эффект наступил бы через час или через неделю. Может, он разбился бы на машине или с ним случился бы инфаркт. Она могла сломать ему судьбу, но ей требовался для этого Дар, который в данный момент спал в земле или бесполезно теснился в жилах, отравленный страхом. Она могла разные вещи, но не могла послать в него молнию из ладони. Она сожалела. Это было, блин, очень грустно, но это было именно так.

Меланья сделала шаг назад и оглянулась через плечо. Пассажир направлялся к ней, выставив нижнюю челюсть, наставив усы и прищурив глаза, в которых кипело вырвавшееся наружу бешенство. В руке у него было что-то напоминающее бейсбольную биту, только немного короче, как большая бутылка.

— Ну, что?! Су-у-ка! — выдавил из себя неандерталец, нервно развлекаясь отверткой.

Сегодня. Именно сегодня. Исколотая отверткой, на какой-то неизвестной дороге, потому что осмелилась выйти погулять. Потому что весь мир принадлежал им и они могли делать все, что хотели, а сегодня они хотели ее убить, просто убить, потому что она их разозлила, потому что чем-то им мешала.

Сегодня.

Он протянул ладонь, чтобы схватить ее за волосы, но она уклонилась. Она не могла сжечь его молнией, но могла вытянуть свою длинную ногу, которая сейчас была как свинцовая, и врезать ему в пах.

И именно так и сделала. И промахнулась.

Он уклонился или стал как-то боком, потому ее отчаянный удар только скользнул по его бедру, вообще без результата, но только разозлил мужика еще больше.

И тут появился Максим. Пассажир, стоящий у машины, попробовал его поймать, но споткнулся на полном снега и сухой листвы рву, а оборотень просто перепрыгнул через него. Перепрыгнул через его голову одним прыжком и оказался на дороге. Ничто в жизни ее еще так не радовало. То, что случилось потом, она помнила, как сплетенное в тумане, как медленные секунды, медлительные, словно мухи, утонувшие в смоле.

Неандерталец направил на него как пистолет указательный палец, не терпящий возражений.

— Ты! Проваливай! Потому что я тебя урою!..

Больше он ничего сказать не успел. Максим сделал в его сторону два больших шага и как бы нехотя ударил по руке. Отвертка свистнула в воздухе и отколола большой кусок коры с растущей у дороги старой развилистой сосны. Неандерталец рявкнул во все горло, глядя на свое плечо, вихляющееся, как тряпка, а потом внезапно рухнул на колени и уперся лбом в груды снега.

Максим обогнул Меланью на бегу, порыв ветра развеял ее волосы, пассажир екнул, примеряясь сделать широкий удар палкой, но она лишь с шумом свистнула по воздуху, потому что Максима в том месте не было. Он отклонился вполоборота, как тореадор, и задел предплечьем подбородок мужчины. Каким-то нечаянным движением, будто столкнулся с ним. Пассажир кувыркнулся назад.

Меланья видела, как его ноги в застегнутых на молнию сапогах оторвались от земли, как он отчаянно раскинул по сторонам руки, услышала глухой, противный треск, с которым череп ударился о покрытое льдом шоссе. Мужчина проехал метра два по замерзшим комьям снега, а Максим спокойно стоял, и в руках у него неизвестно откуда была палка.

В следующую долгую, как минута, секунду она увидела, как тип, только вылезший из машины, запускает за пазуху руку и достает из пуховика белую, без перчатки, ладонь, а в ней черный массивный пистолет.

Оборотень махнул рукой, что-то со звуком, похожим на хохот, мелькнуло в воздухе, незаметное даже при этом странном, медленном течении времени, мужчина, странно выгнувшись назад, внезапно взлетел в воздух и с ужасным, металлическим грохотом рухнул на капот машины. Он съехал по нему и встал, и тогда Меланья крикнула, потому что увидела его вытаращенные, бешеные глаза и черешок палки, торчащий из разорванного и окровавленного рта.

Он сделал два неровных шага неизвестно куда, а потом свисающий с руки пистолет пронзительно громыхнул, выпустив оранжевый огонь под ноги. С ветки посыпался мелкий снег. Пассажир пальнул еще два раза в землю и, ломая кусты, свалился на бок. Выстрелы звучали в лесу протяжным эхом.

Максим подошел к первому неандертальцу, все еще стоявшему на коленях, зажимая сломанную руку, и положил ладонь ему на лоб, словно мерил температуру. И вдруг дернул его с противным хрустом и отпустил, бесчувственного, как тряпка.

— Он страдал, — произнес он. — Так нужно.

Потом схватил его за ворот и без усилий потащил в направлении неподвижно лежащего пассажира, которого схватил за ногу выше черного, застегнутого молнией ботинка и тоже поволок в сторону машины. Пассажир смотрел в темнеющее небо широко открытыми глазами, а за его подпрыгивающей на камнях головой тянулась размазанная полоса темной крови.

Меланью вырвало только рядом с собственным автомобилем, а потом, озаренная внезапным проблеском сознания, она принялась загребать следы в снегу.

Они должны были задержаться на заправочной станции, потому что ее трясло и она не могла вести. Впечатление было такое, словно Меланья вилами разгрузила вагон угля. Одна прогулка — три трупа. Неплохо. С другой стороны, Максим уже во второй раз спас ей жизнь. Если бы не он, это она бы лежала у дороги с открытыми глазами, смотрящими в вечность, а падающий снег даже не таял бы на ее лице.

Максим сидел, держась за ручку над дверцей, опершись головой о подголовник. На открытом запястье хромированной сороконожкой блестел ликопеон. Тосковал ли он там, в лесу, почувствовал ли зов природы?

Кожа под браслетом покраснела и опухла, будто обожженная. Даже если… должен был вернуться.

Он принадлежал ей.

* * *

Меланья грустно смотрела на чашку с горячим чаем и пыталась понять, как так вышло, что она влипла в такую ситуацию. Ведь все должно было быть триумфально. «Я делаю то, что хочу, и вы должны со мной считаться». А вместо этого она сидела в салоне на скамье подсудимых, и собравшиеся вокруг стола родные обсуждали ее дальнейшую жизнь. Вышло так, что она наворотила дел, а теперь должна заткнуться и ждать, пока семейный ареопаг решит, что со всем этим делать. Пока же на повестке дня было дело восемнадцатилетнего сына Леокадии. Тетя Констанция решила, что он не будет поступать в театральную школу, потому что не будет. Это значит, что наверняка он будет поступать, но ни при каких обстоятельствах не поступит. Семье нужно больше юристов, может, каких-нибудь финансистов. В режиссере не только никакого проку, так он еще привлекает к себе внимание. Павел не поступит в театральную школу, потому что они так решили.

Меланья шкурой чувствовала, что сейчас и за нее возьмутся.

Леокадия обошла стол с чашей, закрытой крышкой с прорезью. Ударяясь о железные стенки чаши, шары с грохотом падали в середину. Меланья ненавидела этот звук. Ей, естественно, не подсунули чашу. Она открыла свой гримуар, но пройдет еще много лет, прежде чем она сможет принадлежать к Кругу Бина. Даже ее мать не принадлежала.

Констанция считала шары.

— Пять, шесть. Перестаньте гоготать все сразу, а то я сбиваюсь. Восемь черных, одна белая, всегда какая-то корова должна выпендриться. Все равно — решено! Давайте лимон и камни. Патриция, дорогая, поставь воду.

Р-е-ж-и-с-с-у-р-а — девять букв, девять камней. «Не сдашь». «Не сдашь» — камни переходили из рук в руки. Полумрак рисовал жуткие тени на резной мебели, полосы кадильного дыма витали в воздухе. Надрезали лимон. «Не сдашь!» «Не сдашь!» «Кабе!» «Азот!» «Этоза!» Голубые и зеленые глаза горели страстью. Страстью власти.

Они подавали друг другу следующий, еще не бывший в употреблении железный нож, новые надрезы полосовали лимон. «Не сдашь!»

И чья-то жизнь летела в тартарары.

Павлу не быть режиссером.

Меланья подумала о том, как наивны феминистки, которые думают, что матриархат даст власть молодым, активным женщинам. Матриархат — это безжалостная тирания старых баб. Знающих все лучше всех, которым неведомо чувство такта и деликатность, сующих во все свои любопытные носы и обожающих командовать.

С другой стороны дома хором раздался крик болельщиков. Мужчины, которых оставили в покое, смотрели соревнования по прыжкам с трамплина и попивали пиво. Меланья подумала, что все отдала бы за то, чтобы сейчас сидеть рядом с ними. Интересно, как с этим справлялся Максим. Для него спорт был экзотической человеческой привычкой. Наверняка смотрел из вежливости, пытаясь повторять поведение местных аборигенов, не имея понятия, какие эмоции они испытывают.

— Меланья, мне не хочется встревать. — Куда там! Пелагея совершенно не хотела встревать! Никогда! Ее глаза от этого «невстревания» просто светились. — Но этот твой… парень… что ты намерена с ним делать?

— Вот именно! — пискливым голосом произнесла Констанция. — Это противно! И еще привела это чудовище на обед! Я думала, что мне ничего в горло не полезет!

— Все не так уж и плохо, — возразила Пелагея. — У тебя получился не самый плохой вариант очеловечивания, во всяком случае он прилично держит себя. Тот предыдущий был вроде и нормальный, но абсолютно невоспитанный. А как выглядел!

— Вот именно! Я не могла понять, что она в нем нашла. Симпатичная девчонка, способная…

— Так он же был наркоманом! А его одежда! Какой-то извращенец! Такой во всем неестественный, как какой-то жалкий актеришка. Руки в карманах!

— А как пялился из-подо лба!

«Откуда в них столько злости?» — подумала Меланья. Один только раз они его видели, и то какое-то мгновенье. В надежде утешения она поискала взглядом старшую рода, но та крутила в руках тарелку с исполосованным лимоном.

— Но почему ты не найдешь нормального парня? Как ты могла ей это позволить? Патриция?!

— Она не спрашивала моего мнения, — фыркнула мать. — Отстаньте от меня. Она взрослая, и она ведьма. Всегда, бывало, как упрется!

— Ну, а что будет с детьми? Кого она родит?

— Пока решительное — никого! — твердо сказала Меланья.

— Ты дура, что тут скажешь!

— А что дальше? Будешь держать его дома как канарейку?

— Мне нужно держать его на улице?

— Не наглей! Если делаешь из него человека, так уж как следует и до конца.

— В смысле?

— В смысле, что он должен делать то, что должно делать мужчине. Это основная проблема, детка. — Тетка начала подчеркивать каждое слово звонким ударом ладони по полированной поверхности стола красного дерева. Нехорошо. — Ты решительно не должна водиться со зверем. Ты утверждаешь, что сделала из него человека. Не знаю. Честно говоря, никто ничего подобного, насколько я помню, не делал. Зверя мы не примем. Убеди нас, что он человек. Пусть идет работать и зарабатывает, пусть даст тебе опору. Пусть создаст тебе безопасность. Патриция, сокровище мое, дай мне сумочку.

Тетя Пелагея открыла свою напоминающую саквояж врача сумочку и стала перебирать содержимое. Щетка для волос, косметичка, календарик, портмоне, ключи, мандрагора, мешочек кристаллов, освященный мел, ритуальный нож, освященный черный шелковый платочек.

— Вот. Я кое-что для тебя приготовила.

Она держала плотный конверт из бумаги ручной работы, а в середине три листочка. Обычные белые, девственно чистые. Тетя достала еще небольшую серебряную ручку со встроенной ультрафиолетовой лампочкой для проверки подлинности банковских купюр.

— Валерия, погаси, пожалуйста, лампу, дорогая!

В ярком бело-лиловом блеске тотчас же появились фосфорические линии, круги и знаки. Собачий лоб в гексаграмме, а на обратной стороне — кадуцей в пентаграмме. Печати, пятиугольники, серпы. Огромные. Поговаривали, что это знаки и амулеты Пелагеи некогда прикончили Советский Союз.

— Напиши ему на этом биографию и это, как там… мотивационное письмо. И он получит работу. Так и для тебя будет лучше, дитя мое. Сделай из него настоящего мужчину.

Что-то подсказывало ей, что лучше ответить: «Спасибо, тетя», спрятать листочки в конверт и сидеть тихо. А вечером, когда она собиралась уходить, старшая рода остановила ее на кухне:

— Лучше сделай, что тебе говорят, девочка моя. Несмотря на то, что ты об этом думаешь.

Вода уже выпарилась, и на дне чугунного котелка прокалились камни. Чьи-то мечты провалились, потому что несколько взрослых дам так решили. Потому что все знали лучше.

— Если будешь сопротивляться, они его прикончат. — Прабабка вставила сигарету в длинный мундштук и потрясла коробком спичек.

Внезапно Меланья почувствовала холод.

— Не осмелятся.

— Почему не осмелятся? Бросят черные шары. Я, как всегда в таких случаях, брошу белый. Один белый на восемь черных. Впрочем, может, они и правы — ты сделала из него игрушку, девочка моя. Он не может дни напролет сидеть дома. И еще, Меланья!

— Да, бабушка.

— Приближается полнолуние. Будь внимательна!

— Буду, бабушка.

— Помни, дорогая, магия — путь одиноких.

Старые довоенные дома влажные и мрачные, но и у них есть свои плюсы. Толстые кирпичные стены, высокие потолки, большие комнаты. Нет тараканов. Квартира Меланьи имела еще один плюс. Гардеробную. Когда-то это была так называемая комната для прислуги. Маленькая каморка, в которой когда-то ночевала кухарка или горничная. Потом часть этой комнаты стала кухней, где Меланья сделала уголок для кухонного стола, а то, что осталось, частично было кладовкой, частично гардеробной, а временами, когда ей самой хотелось проявить пленку, — фотолабораторией.

Часть одежды и бумаг она вынесла в огромный, почти неиспользуемый подвал, убрала из гардеробной увеличитель, велела вставить дверь. Дверь выбрала металлическую, усиленную штырями, наполненную баллистической пеной, оснащенную внушительным засовом. Снаружи. Она стоила немыслимых денег. Кроме того, Меланья никогда в жизни не встречала таких неразговорчивых и подозрительных рабочих как те, которые устанавливали конструкцию, особенно когда узнали, что эта штука, страшная, как в Бастилии, будет закрывать гардеробную.

Затем Меланья изнутри оклеила дверь фольгой, нарисовала знаки. Окурила помещение дымом сандалового дерева, камфары, алоэ, янтаря и семян огурца, сожженных на костре из стеблей горькой полыни и лютика.

Потом заклеила острые края металлических полок поролоном, на пол положила матрац и, подумав, поставила пластиковое ведро и таз с водой. Проверила засов. Прекрасно.

У каждой женщины в доме должно быть что-то подобное.

До полнолуния оставалось еще три дня.

Ультиматум тетушек тяготил ее, как камень, но ничего не поделаешь. Впрочем, в чем-то они были правы. Он и в самом деле не мог провести всю жизнь в четырех стенах. А кроме того, его ведь трудно было бы все время удерживать. Мужчина, который лежал и все время смотрел в потолок, у нее уже был.

Сначала он стал неразговорчивым, намного более молчаливым, чем обычно. Все время читал, но реагировал как-то иначе, чем прежде. Нервно и резко. Смотрел в окно, ходил по комнате или сидел и молча разглядывал свои руки.

— Что со мной происходит?

— Это луна, — ответила Меланья. — Когда наступает полнолуние, ты будешь себя плохо чувствовать. Я заварю тебе травы. Они должны помочь.

— Приближается зима, — произнес он. — В лесу, не здесь. Здесь только бетон, вонь и шум. Олени становятся толстые и красные. Надвигается большой мороз и снег. Сходятся все кланы, будет большая охота. Знаешь, чего мне не хватает? Песни. Выходишь на холм и поешь. В песне передаешь все, о чем тоскуешь, и бросаешь призыв всему миру. Когда волк поет, в пуще воцаряется тишина. А эти песни обращены к луне. Только она их понимает. Туда уходят умершие. А здесь только бетон и грязь. Да, и еще политика. И экономика. Да, и еще запреты. Чуть было не забыл. Нельзя кричать. Нельзя входить. Нельзя садиться. Знаешь, что было в газете, которую я разорвал? Напали на пожилого человека. В его доме. Взломали дверь, когда он звонил в полицию. Потом его били ломом. Сломали ему руку, но у него были ножницы. Такие длинные, портновские. Он что-то вырезал из газеты и положил их возле телефона. Ну он и убил одного бандита этими ножницами, а второй убежал. Так вот этого старца осудили и дали ему три года тюрьмы. Даже защищаться нельзя. Где-то там запретили курить, потому что бургомистр бросил и считает, что все остальные должны сделать так же. В другом городе людям запретили держать собак и кошек. Потому что гадят на газоны. В одной стране повесили молодого парня, потому что кто-то видел, как он пил пиво. Запреты, запреты, запреты. Луна становится все громче. Я слышу ее крик в ночи и не могу спать. Никуда нельзя пойти, нельзя говорить. Нельзя любить, нельзя думать. Зачем ты научила меня думать? Завари мне травы, Меланья. Завари такие, чтобы все это перестало болеть.

В этот вечер она впервые его испугалась. Глядя в окно на огромную луну, он сидел на кровати и качался. Он издавал какой-то странный звук сквозь сжатые губы — похожий не то на поскуливание, не то на мяуканье. Меланья обняла его за плечи, и тут он зарычал. Звук был глубокий, вибрирующий, откуда-то изнутри.

— Борись с этим, — произнесла она сквозь слезы. — Помни, что ты человек.

— Я чудовище, — выдавил он из себя. — Луна зовет меня. Лес зовет меня. Я охотник. Был охотником. Теперь я больной получеловек.

Ночью она долго смотрела на его неподвижную фигуру; залитый бледным ртутным лунным блеском, он сидел на кровати, выпрямившись, как изваяние. В его зрачках появились маленькие щелочки, которые светились фосфорической зеленью. Иногда он царапал отекшую кожу на запястье. Она смотрела на него сквозь тихие слезы отчаяния, но решила, что не отступит. Она была его женщиной, а это что-то да значило.

Но закрыть глаза боялась.

Кошмар начался накануне самого полнолуния. Говорил он все хуже, потом перестал говорить вообще.

Он издавал только бешеный хрип. Не оделся и нервно ходил по квартире, голый, с пульсирующими мускулами, на покрасневшей опухшей коже пробивалась шерсть, десны кровоточили, что-то страшное творилось с ладонями — судорога выкручивала его пальцы и они выглядели как когти. Это длилось бесконечно. Меланья сидела тихо, беспомощная и напуганная, и глотала слезы, но помочь ему не могла. Она заварила успокоительную микстуру, но та могла лишь уменьшить перемены, но не остановить их.

Он все время ходил, непрерывно, туда-сюда. Как-то странно, на носочках.

Она открыла каморку, но не имела понятия, как его туда загнать. Глупая идея. Он был для этого слишком большой и опасный.

И если бы не защита браслета, она бы убежала куда глаза глядят. В конце концов она нашла в холодильнике сырую курицу, но он не обратил на нее внимания. Только потом она заметила, что на кухне его все-таки что-то заинтересовало. Он обнюхал холодильник, потом провел пальцем по полу и облизал его.

Оказалось, что он нашел капельку разбавленной крови, которая капнула с упаковки с говядиной. Пользуясь тем, что он полез в окно, она слила эту кровь в блюдце, а потом поставила в каморке. Когда задвинула засов двери, почувствовала облегчение, но только на миг.

Двери приглушали звуки, но не полностью. А кроме того она не могла не слушать. Всю ночь она слушала, как он царапается, скулит, сдавленно воет, чем-то грохочет. Он метался внутри, роняя что-то на пол, а она сидела на полу у двери и грызла пальцы. Ни за какие сокровища в мире она не хотела бы видеть то, во что он превращался.

Она слышала свой собственный голос. Она молилась и умоляла его. Монотонно, словно повторяла мантру или заклинание.

Будь человеком! Будь человеком, умоляю, будь человеком, иначе тебя убьют.

Он не слышал.

Полнолуние закончилось, и наступил день, а потом еще один. Они оба прожили это, но оба были больны.

Когда она открыла каморку, он спал. Снова выглядел как человек. Окровавленный, побитый, измученный, но живой. Меланья плакала, обмывая его губкой. Он слабо и неловко защищался, потом попытался прибрать помещение. Она смела остатки шерсти, ее было намного меньше, чем в предыдущий раз, поставила полки, вымыла пол.

Максим побрился и надел одежду. Полнолуние прошло.

До следующего раза.

* * *

Он должен иметь работу. Должен зарабатывать. Это доказательство того, что он является человеком. Но где может работать оборотень?

— Я мог бы быть детективом. Я могу с этим справиться. Умею выслеживать, умею бороться.

«Детектив… Зачем ты дала ему столько книжек? Что еще? Агент разведки? Наверняка он был бы хорошим агентом, да что с того?»

— Нет сейчас детективов.

— Как это — нет?

— Не важно. Может, какие-нибудь и есть, но это ни к чему. Действие тех книжек, о которых ты думаешь, происходило в другом месте и в другое время. Думай серьезно.

— А может, я смогу работать в лесу?

Время шло, и было непонятно, сколько еще выдержат родные. Она хотела бы, чтобы он освоился с ситуацией, привык самостоятельно передвигаться по городу. Может, записать его на какие-нибудь курсы, только все это длилось бы слишком долго. Они встречались приблизительно раз в месяц, и, видимо, у них сейчас не было ничего более важного, чем Меланья и ее волк.

Она придумала выход только на следующий день.

— Это в городе, но там есть животные и деревья, и вообще природа. Ты бы смотрел за животными со всего мира. Я думаю, что с ними ты бы общался больше, чем с людьми. Работа на свежем воздухе. Только сможешь ли ты не охотиться?

— Ты считаешь меня дикарем?

Осенний зоопарк тонул в тумане, пустой и странный. Деревья без листьев, замерзшие животные, кружащие по клеткам. Почти никто не гулял по посыпанным галькой дорожкам. Они купили билеты и блуждали по парку в поисках здания дирекции.

— Но я не могу разговаривать с директором в твоем присутствии, — сказал он решительно. — Ведь я должен буду приходить на работу самостоятельно. Ты не должна сопровождать меня, как ребенка. Ты же отправляешь меня не в детский сад, я иду на работу.

— Я не отношусь к тебе, как к ребенку, — осерчала Меланья. — Пока тебе нужно только поговорить, а я подожду или погуляю, или что-нибудь еще сделаю.

Откуда-то издали раздался гортанный громоподобный звук. Рык льва. Максим не отреагировал, но она увидела, как он наставил уши.

— Это очень странное место, — сказал он. — Какое-то больное.

Только теперь Меланья заметила, что с того момента, как они появились здесь, в зоопарке установилась какая-то странная мертвая тишина. Умолкли крики павлинов и фазанов. Только этот лев или, возможно, тигр подал признаки жизни. Все остальные вольеры казались вымершими. В воздухе висело тревожное ожидание, будто весь зоопарк понял, как что-то поменялось.

А потом где-то вдалеке завыли волки.

Хором.

Когда они проходили рядом с вольером антилоп, стадо, завидев их, в панике бросилось наутек. Земля под копытами ходила. Некоторые животные выпрыгивали из переполошенного табуна вверх, некоторые пытались перепрыгнуть через ограждение. Горные козлы галопом бросились в свое заграждение и сбились в кучу в самом далеком углу. Их хриплое общее блеяние казалось Меланье каким-то жалобным, она слышала в нем страх.

Может, это все-таки плохая идея, подумала она. В каждом вольере, мимо которого они проходили, что-то происходило, но не всегда это был взрыв дикой паники. Обезьяны кричали и сбегались со всех углов к решеткам, желая посмотреть на него. Хищники просыпались от дремы и подходили друг за другом ко рвам или заграждениям, провожая его взглядом.

Меланья села на скамейку напротив здания дирекции и странно опустевших вольеров каких-то экзотических оленей. Подняла ворот дубленки, сунула ладони под мышки и вытянула скрещенные ноги поперек дорожки.

— Иди. Я здесь подожду.

Туман расстилался меж кованых железных решеток, висел среди голых деревьев. Парнокопытные животные перестали паниковать, но стояли неподвижными группками, напряженно всматриваясь в здание администрации. Она смотрела на повернувшиеся в ту сторону головы зебр и антилоп, у которых торчали уши, будто они пытались подслушать происходящий там разговор.

Это продолжалось около часа.

— Сначала он не хотел со мной разговаривать. Говорил, что ему не нужны работники и что у них нет денег. Потом просмотрел бумаги и вдруг поменял мнение. Денег не хватает, но работы достаточно, поэтому он, возможно, что-то выкроит и мне нужно прийти в понедельник на испытательный день.

— Так почему же тебе грустно?

— Мне не грустно. Это странное место. Они все здесь странные.

— Кто? Животные?

— Да. Они здесь, чтобы на них могли смотреть люди. Это я понимаю. Когда ты живешь в городе, нужно иметь возможность хотя бы посмотреть, потому что иначе можно сойти с ума. Это необходимо. Но я не только смотрю. Ты не понимаешь. У тебя есть обоняние, но другое. Я слышу запахи по-другому, не так, как ты. Я чувствую их чувства, эмоции, иногда даже прошлое и будущее. Они все… — он постучал пальцем по виску. — Эти животные какие-то странные. Больные. Это ужасное место.

— Ты придешь в понедельник?

— Да, быть человеком заключается в том, чтобы все время делать то, что делать не хочешь, так ведь? А я этого хочу в меньшей степени, чем других вещей. Кроме того, ведь мне нужно зарабатывать, правда?

Прага — Несчастный случай в зоопарке, работник спас ребенка

ИЗБИЛ ПОЛИЦЕЙСКОГО, СПАС РЕБЕНКА

Во время субботней прогулки по зоопарку Рената В. была так занята беседой с подругами, что не смогла уследить за своим пятилетним сыном. Малыш, пользуясь ее невнимательностью, проник в служебное помещение в зимнем павильоне хищников, а оттуда в клетку уссурийских тигров, где находились тигрица и два тигренка.

Инцидент произошел около полудня, когда в павильоне было много посетителей, желающих посмотреть на молодых тигрят, которые являются гордостью зоопарка. Сначала тигрица не заметила появления мальчика, но работники зоопарка опасались, что какое-либо вмешательство спровоцирует хищника. Была вызвана полиция из антитеррористического отдела районного отдела полиции, а также ветеринарная служба. На счету была каждая минута, потому что животное могло напасть на ребенка в любой момент. Даже введенное тигрице успокоительное не гарантировало безопасности ребенку. В этой ситуации руководитель отдела Бронислав Зехлицкий отдал приказ одному из снайперов убить тигрицу. В этот момент появился один из работников зоопарка, Максим В., который как раз заступил на дежурство. Узнав о решении полиции, он вломился в павильон, обезвредил снайпера и вошел в клетку. К всеобщему удивлению посетителей, тигрица покорно позволила вывести себя вместе с тигрятами в другую часть клетки для сна и закрыть себя там, ребенок оказался в безопасности и был выведен Максимом В. из клетки.

— Наш работник поступил опрометчиво и безответственно, хоть и смело, — заявляет директор зоопарка доктор Шчепан Косюк. — Большие хищники в период кормления неспокойны и максимально опасны. Честно говоря, я не понимаю того, что сегодня произошло. Мне кажется, что случилось какое-то чудо. Такое поведение тигров просто невозможно. Тигрица Света является одним из самых ценных наших животных, однако на чашу весов нельзя ставить жизнь невинного ребенка. Решение полиции было правильным.

Избитый раздраженным смотрителем зоопарка полицейский решил не возбуждать против него гражданский иск.

— Этот человек действовал в состоянии шока, — говорит инспектор Рыбацкий. — Кроме того, он спас и ребенка, и животное. Мы решили не возбуждать дело в связи с этим инцидентом. Вероятнее всего, он находился в состоянии временной невменяемости, вызванной шоком. Самое главное, что все обошлось без жертв.

В дальнейшем необходимо провести расследование, чтобы установить, как случилось, что клетка не была должным образом закрыта. Прокуратура намеревается также возбудить дело в отношении безответственного поведения матери.

Агентство новостей

— Они хотели ее убить. У нее были маленькие. Кажется, это исчезающий вид, но единственное, что им пришло в голову, это убить.

Меланья вздохнула. Максим стоял, опершись о стену террариума. В голубом комбинезоне он выглядел странно, словно чужой.

— Дело в том, что ты сделал то, чего люди не делают и не понимают. Не знаю, как тебе это объяснить.

В ее сотовом раздалась навязчивая мелодия электронной музыкальной шкатулки. Она ответила после некоторого колебания. Не любила телефонов. Редко случалось, чтобы они приносили добрые вести. Однако когда услышала скрипучий голос прабабки, поняла, что и на самом деле все плохо. Старшая рода не любила телефоны еще больше, чем Меланья. Если уж она была вынуждена звонить, то пользовалась допотопным дисковым аппаратом, который стоял у нее в коридоре, — настоящее произведение искусства блестело хромом и черными боками, подобно грустной шарманке. И всегда звонила домой. Сейчас же старшая рода не выдержала и позвонила Меланье на сотовый. Это означало, что небеса разверзлись.

— Все в бешенстве. Он обратил на себя внимание. Дитя, ведь об этом писали газеты!

— Ведь я нашла ему работу. Он не сделал ничего плохого — спас этого ребенка.

— Он обращает на себя внимание, понимаешь? Он загипнотизировал тигра, подчинил огромную кормящую тигрицу и приказал ей уйти на глазах нескольких десятков любопытных. Послушай — я уговорила Констанцию. У тебя будет еще один шанс, о дитя мое дорогое! Ты должна найти ему работу, понимаешь? Обыкновенную работу. В офисе.

— Он мог бы работать в службе охраны, — начала Меланья.

— Ты, видимо, сошла с ума! Ничего, что высвобождает агрессию. Ведь он кому-нибудь оторвет голову. Для него это естественно и обычно. Нет, Меланья! Никаких пожарников, лесников, никаких спецназов! Это не должен быть Тарзан, должен быть обычный человек. Серый и посредственный. Как все наши мужья. Работа, Меланья, офис, с восьми до пяти, галстук, папка. Ежедневно. На полную ставку. Он должен быть обычным до тошноты. Чадо, это действительно твой последний шанс. И его тоже. Господи, что с тобой происходит?! Ты была такая способная!

Это и не было трудно — бумаги Пелагеи творили чудеса. Она отвела его в какое-то безличное приземистое офисное здание и ждала в машине. Ей было грустно. Вначале это казалось даже забавным. Они покупали коричневые типичные костюмы, белые рубашки, галстуки, блестящие туфли, шерстяное пальто. Черный, пахнущий кожей портфель. Она купила ему еще и очки, собственно оправу со стеклами без диоптрий, стеклами, которые придавали ему умный вид. Ее это и в самом деле занимало. Она словно переодевала его в служащего — такой маскарад. Но потом он все это надел, и маскарад перестал быть смешным. Когда в конце завязал галстук и надел очки, она его не узнала.

А потом ей захотелось плакать.

Потому что он уже не был ее волком.

Когда он вернулся после удачного квалификационного теста, то абсолютно ничем не отличался от остальных работников, которые вместе с ним вышли через вертушку, чтобы уладить какие-то свои дела в городе или чтобы покурить, ежась от холода в своих пиджаках. Она его не узнала. Издали не могла сказать, кто из этих прилизанных безличных манекенов ее мужчина, ее оборотень. Увидела его только тогда, когда он подошел к машине, держа в одной руке папку и сложенную газету и перекинув через плечо пальто.

И тут она увидела весь остаток жизни, как в кратком фильме, как через перевернутую подзорную трубу. Бесконечной предсказуемой и обычной. Серой жизни серых людей.

Было ясно, что родственники на сей раз определенно будут довольны.

Только они.

В следующие недели они разговаривали очень мало, но, по сути, и виделись мало.

Когда он уходил, она еще спала. Если у нее был заказ и она делала фотографии, то она возвращалась поздно, и тогда он спал.

Как-то она спросила, в чем состоит его работа.

— Это ввод данных, — ответил он безразлично. — Я достаю тетради, распечатки и листочки, на которых много цифр. Эти цифры нужно внести в таблицу в соответствующие места, затем некоторые добавить, иные посчитать другим способом. Важно время и точность.

— Но что они значат? — спросила она, надеясь, что ей удастся вызвать у него хоть малейший интерес.

— Ничего, — ответил он и пожал плечами. — Это цифры.

— А люди приятные?

Максим засмеялся:

— Я не знаю. Большой зал разделен на боксы с рабочими столами. На каждом столе компьютер и телефон. Во время работы разговаривать нельзя. Когда работа закончена, мужчины говорят о деньгах, телефонах и машинах, которые им хотелось бы иметь, иногда о спорте, который они видели по телевизору. Женщины говорят о деньгах и на что хотели бы их потратить, о своих мужьях, которые их недостойны, и о детях, но в общем о проблемах, которые они им доставляют. Иногда о других несчастных женщинах, которых видели по телевизору. Это все. По сути, это нетрудно. Нужно только одеревенеть.

— Одеревенеть? — спросила Меланья.

— Да. Теперь мне даже не снится жизнь. Ни небо, ни лес. Снятся только цифры. И еще этот покалывающий небесный свет, который все время звенит, как туча комаров.

Она боялась следующего полнолуния. Оно выпадало на выходные, потому было похоже, что ему не нужно будет отпрашиваться с работы. Она подозревала, что может быть хуже, чем в предыдущий раз. Разница между служащим, в которого ему велено перевоплотиться, и зверем, сидящим внутри и выходящим по зову луны, была слишком большая.

Перед самым полнолунием он вообще перестал говорить. Только сидел на кровати и смотрел в окно.

Она видела, как по его телу волнами пробегала дрожь, как у лошади, на которой сидели мухи. Но прежде чем она смогла что-то сказать, Максим встал и спокойно пошел в свое укрытие, где у него был матрац, ведро и миска с водой, а потом закрыл за собой дверь.

Достаточно было только подвинуть засов.

И открыть его в понедельник утром, чтобы он побрился, надел чистую рубашку и пошел в офис вписывать данные.

Следующий месяц был еще хуже.

В тот момент они оба, независимо друг от друга, поняли, что нет этому конца. Первые недели он прожил удачно, потому что старался. Но теперь оказалось, что такая жизнь — это не то, что можно прожить благодаря сильной воле и собрав все силы. Невозможно все время жить, сжав зубы. Невозможно ждать, потому что ждать нечего. Никогда ничего не переменится. Не будет никаких мечтаний, не случится никакое чудо. Эта лямка никогда не кончится.

Следующий месяц был еще хуже.

Меланья, которая всю жизнь в профессии работала по договору подряда, которая любила фотографию, даже не могла себе представить, что бы она сделала на его месте. Особенно если бы была оборотнем.

Впрочем, могла представить. Она бы выключила компьютер, сняла галстук, встала и направилась бы к выходу. А потом разорвала бы первого попавшегося на ее пути. И шла бы, оставляя за собой трупы и следы крови, пока бы не добралась до леса или пока бы кто-нибудь ее не застрелил.

Но Максим не мог так сделать и не делал. Вставал всегда в одно и то же время, надевал форму служащего и пальто. Ежедневно покупал в киоске газету. Когда у него было время, смотрел телевизор и дремал.

Но хуже всего было то, что он перестал рассказывать ей, как выглядит мир глазами волка. Одеревенел, стал безразличным и даже как-то посерел.

Стал человеком.

Они разговаривали о том, что он прочитал в газете, о том, что было на обед. Он даже начал рассказывать сплетни, но как-то механически и без интереса, словно повторял выученный урок. Это было хуже всего, потому что она понимала: он играет роль и перед ней тоже.

Поэтому, когда в очередной раз наступило полнолуние, она не разрешила ему закрыться в гардеробной, а легла с ним рядом на постели.

Казалось, изменения слабеют и становятся с каждым разом все менее явными. А кроме того, теперь Меланья хотела увидеть его как волка.

Она тосковала.

Ночью она долго лежала, слушая его хриплое дыхание, чувствуя, как его трясет в конвульсиях, прижимаясь к его обрастающей колючей щетиной спине, чувствуя горящий в нем огонь, словно его сжигала лихорадка.

А потом уснула.

Проснулась поздно, лежа в пятне солнечного света. Яркое зимнее солнце поднималось над припудренными сияющими сугробами. Все в природе стало опрятным и прибранным, снег покрыл грязь, бетон и печаль. Осталась одна белизна.

Меланья лежала в развороченной постели с закрытыми глазами и слушала глубокую зимнюю тишину.

А потом посмотрела в сторону, на его половину кровати, зная, что увидит свернувшуюся в клубок мягкую шубу.

Но нашла там лишь пустую простыню.

И влажное пятно.

Большое мокрое пятно.

Солнце пробиралось сквозь щель в шторах и падало на кровать, как на сцену. И в этом пятне света на окровавленной постели, шатаясь из стороны в сторону, сидела рыжая ведьма, которую душил сдавленный крик, и прижимала к себе отгрызенную лохматую лапу огромного волка, на которой, словно ряд стиснутых стальных клыков, ртутным блеском горел ликопеон.

За окном по снегу тянулась цепочка больших круглых, вдавленных как печати, следов. Следы были неровные, прихрамывающие, помеченные пятнами крови, похожими на рассыпанные рубины. Следы трех ног.

Волк отгрызает себе лапу. И он свободен.

13 февраля 2003

Назад: Рассказ психотерапевта

Дальше: Молния