Ведьма Упыриха сидела возле Матрёны и шумно вздыхала. И спустя несколько часов Матрёна наконец пошевелилась. Повернув голову к свету дрожащей лучины, она посмотрела на старуху и разрыдалась.

– А ты оказалась сильнее, чем я думала! – устало произнесла Упыриха.

– Нет, я слабая! – всхлипнула Матрёна.

– Ты просто не знаешь всей своей силы, девка!

В голосе ведьмы послышалась гордость.

– Но я не смогла! Не смогла! Его надо было убить, выродить и сжечь в печи, но… Я не смогла, – сквозь слёзы проговорила Матрёна.

Упыриха поднялась с табурета и, держась за сгорбленную спину, подошла к Матрёне.

– В этом и есть твоя сила. Ты сможешь выносить и родить этого ребёнка. Ты сможешь полюбить его. Ты всё сможешь.

– Ох, Упыриха… – всхлипнула Матрёна, прижимая руки к большому животу, – я уже люблю его. Да, люблю! Больше всего на свете! Вот ведь как получается! Злоба, ненависть – всё это было ненастоящее, напускное. Как только ты показала мне этого младенца, я тут же поняла, что не смогу навредить ему ничем. Рука не поднимется. Но я пыталась. Думая о своём мучителе, я намазала твоей мазью весь живот, но тут же стёрла её подолом. Разве можно вынести эту муку? Разум говорит одно, а сердце твердит другое. Как такое вынести? Я бы, наверное, сошла с ума от собственных мыслей, но на меня вдруг навалилась такая дрёма, что глаза взяли и закрылись сами собой. Я даже не заметила, как уснула…

Ведьма похлопала Матрёну по плечу и внезапно предложила:

– Давай-ка ужинать, девка. Ночь уж за окном, а мы с тобой весь день не жрамши!

Она улыбнулась, и от этой задорной улыбки старое, покрытое морщинами лицо вдруг помолодело на пару десятков лет. Матрёна улыбнулась ей в ответ и кивнула.

– Не откажусь от ужина, – скромно произнесла она.

Старуха разложила по двум чашкам картофельную похлёбку, и Матрёна с удовольствием съела две порции.

– Всё правильно, девка. За себя ешь и про ребёнка не забывай. Питай его, наполняй силой, здоровьем.

После ужина Матрёна с Упырихой легли спать – каждая на свою лавку. Перед глазами Матрёны вновь пронеслись события этого длинного, трудного дня, дня, который определил всю её будущую жизнь.

– Только бы пережить этот позор… Все эти сплетни, разговоры, пересуды, взгляды, насмешки… – произнесла она вслух, тяжело вздохнув.

– Всё это померкнет, когда ты увидишь первую улыбку своего ребёнка, – ответила старуха и отвернулась к стене.

В печи снова затрещали дрова, ветхую избушку постепенно наполнило тепло, и Матрёне стало так спокойно, уютно и хорошо, что она, оставив тяжёлые мысли на потом, крепко уснула, положив ладони на круглый живот.

– Ну и ну… – растерянно прошептала Настасья, увидев Матрёну, стоящую на пороге в заснеженном платке. – Неужто не помогла тебе ведьма Упыриха? Неужто силушку свою от старости растеряла?

Матрёна взглянула на старшую сноху исподлобья и нехотя ответила:

– Я сама передумала. Рожу и будь, что будет, Настасья.

Матрёна разделась и прошла в кухню. Взяв с подоконника кувшин, она налила в чашку молока и, не торопясь, выпила всё до дна.

– Явилась! – громко воскликнула свекровь, едва увидела её. – И что тебе лекарь из соседнего села прописал? Настасья сказала, что ты к лекарю отправилась, кишки лечить.

Матрёна обернулась к свекрови, скинула шаль. Ничем не прикрытый круглый живот был заметен, он выпирал из-под платья. Анна Петровна недовольно буркнула:

– Эк тебя разнесло на наших харчах! Уж и пузо в платье не помещается!

– Это не пузо! Это бремя! – прокричала в ухо свекрови Матрёна. – Я на сносях, Анна Петровна! Яков Афанасьич меня летом снасильничал. Вот что из этого вышло.

– Чего? – взвизгнула женщина.

– Беременна я от свёкра, мужа вашего, вот чего!

Матрёна взглянула на женщину исподлобья, сжала кулаки для храбрости. Отступать было некуда. Всю дорогу домой Матрёна настраивала себя на то, что всё расскажет Анне Петровне. Пока ползла по сугробам, твердила себе, что будет сильной и смелой ради ребёнка, который рос в её чреве. И вот теперь она смотрела в светлые, подёрнутые мутной пеленой глаза свекрови, и ей было нестрашно.

Анна Петровна, задыхаясь от возмущения, проговорила:

– Врёшь! Бесстыдница! Это же враньё!

Лицо свекрови пошло алыми пятнами, она схватилась рукой за левый бок, губы её скривились от боли, дыхание прервалось, и она страшно захрипела. Настасья, испугавшись, подбежала к женщине и схватила её под руки. Матрёна молча смотрела на них обеих, поддерживая руками живот.

– Поди прочь отсюда, Матрёшка! Уходи! – прошипела Настасья, усаживая свекровь на лавку и обмахивая её капустным листом.

Но Анна Петровна замахала руками, оттолкнула Настасью и закричала, что есть мочи:

– Врёшь, подлая тварь! Живот свой где-то нагуляла, пока муж на работах, а теперь хочешь честное имя свёкра опорочить? Ах ты, гадина! Яков Афанасьич тебя кормит, поит, балует! Ты же живёшь при нём, как у Христа за пазухой! Он тебе как отец родной! Не стыдно тебе клеветать?

Анна Петровна взглянула на Матрёну покрасневшими глазами, ожидая, что та тотчас раскается и сознается в своём вранье, но Матрёна лишь сильнее сжала кулаки, её чёрные глаза налились настоящей тьмой.

– Я не вру, Анна Петровна. Я ношу под сердцем ребёнка от вашего мужа. Он меня снасильничал. Яков Афанасьич – снохач. Об этом вся деревня знает, кроме вас. У любой бабы спросите! Да и Настасья подтвердит.

Анна Петровна повернулась к Настасье и взглянула на неё вопросительно. Матрёна видела, как старшая невестка поникла, опустила плечи и отвела взгляд в сторону.

– Говори, Настасья! – гаркнула Анна Петровна так громко, что Настасья подпрыгнула на месте.

– Может, и врёт Матрёшка, мне почём знать? Меня Яков Афанасьич не обижал, а про неё я ничего не знаю! – ответила она, глядя на свекровь.

– Трусливая предательница! – воскликнула Матрёна. – А я тебя считала своей подругой!

– Лгунья! Потаскуха! Убью! – снова завопила Анна Петровна.

Она задёргалась всем телом, пытаясь подняться с лавки, но ноги её не слушались. Настасья пыталась удержать женщину, но она отталкивала её. В конце концов Анна Петровна упала с лавки, ударилась головой об пол и замолкла.

– Давай помогу! Вместе положим её на лавку, – предложила Матрёна.

– Да уйди ты уже отсюда! – в сердцах закричала Настасья.

Она зло взглянула на Матрёну и толкнула её к лестнице.

– Иди в свою комнату и не выходи, пока не позову. Ох и кашу ты заварила, Матрёшка! Видать, кончилась сегодня наша спокойная жизнь.

– Спокойная жизнь? – усмехнулась Матрёна. – Какая же ты мерзавка, Настасья!

Но Настасья ничего не ответила, она склонилась над свекровью и пыталась привести её в чувство.

– Анна Петровна, маменька, миленькая, очнись! – сквозь слёзы повторяла она.

Матрёна поморщилась, взяла с полки вчерашний пирог и, кусая его на ходу, стала подниматься по лестнице в свою комнатушку.

Целую неделю после случившегося Матрёна провела в комнате, выходя из неё только по нужде. Всё остальное время она или сидела на своей кровати, уставившись в стену, или ходила из угла в угол. Рукоделие её раздражало, но и бездействие сильно нервировало. Настасья приносила ей еду, но просила на кухню не выходить.

– Настасья, сколько мне можно здесь сидеть? Я тут словно в заточении! – возмущалась Матрёна.

Но Настасья только качала головой и строго смотрела на неё.

– Свекровка сама не своя. Свёкру про тебя ничего не сказала, но сама вся извелась. Всё только ходит и бубнит, что прибьёт тебя, что ты потаскуха и змея подколодная – предала её сыночка и оклеветала муженька. Так что сиди пока тут и не высовывайся.

Так повторялось день за днём. Но как-то Настасья вошла к Матрёне бледная и напуганная. Поставив ужин на подоконник, она обернулась к Матрёне.

– Ох, Матрёна, что и будет-то? – прошептала она, округляя глаза.

Матрёна удивлённо посмотрела на старшую невестку, в глазах её мелькнуло беспокойство.

– Говори уже, Настасья, не томи!

Настасья порывисто вздохнула и проговорила со скорбным лицом:

– Плохи твои дела, Матрёна! Завтра приедет Тихон, он выпросился в отпуск.

Матрёна замерла, сцепив пальцы в замок с такой силой, что костяшки побелели.

– Тихон? Это точно? Не врёшь, Настасья? – растерянно спросила Матрёна.

Сначала в её груди затеплилась надежда, но она быстро растаяла. Матрёна скучала по мужу, в иные дни только любовь к Тихону помогала ей выжить. Но как она теперь могла показаться ему на глаза? Словно прочитав её мысли, Настасья проговорила:

– Тихон приедет, а ты тут с пузом… Ох, что и будет-то, Матрёна?

Настасья ушла, и Матрёна осталась один на один со своими тяжёлыми мыслями. К ужину она так и не притронулась.

На следующее утро Настасья принесла Матрёне чашку с постной кашей, но, открыв дверь, остановилась на пороге в недоумении. Матрёнина кровать была аккуратно застелена, а сама комнатушка была пуста. Матрёна ушла из дома свёкров.

Ранним утром, когда едва просыпающиеся деревенские дворы ещё накрывала густая зимняя темень, в окно дома Серафимы кто-то постучался. Женщина, услышав стук, села на кровати, заправила редкие светлые волосы за уши и пробормотала спросонья:

– Кого это ещё черти принесли ни свет ни заря?

Отдёрнув занавеску, она прищурилась, глядя в темноту за окном. Разглядев пришедшего, она раскрыла от удивления рот и часто заморгала.

– Этого ещё не хватало! – проворчала она и, накинув на плечи шерстяную шаль, пошла к двери. Отомкнув тяжёлый засов, она приоткрыла дверь и тут же спросила: – Ты чего пришла? Стряслось что?

Матрёна, стоящая перед ней, сказала:

– Пусти меня к себе пожить, тётушка Серафима. Мне больше некуда идти. Сбежала я.

Лицо Матрёны было таким печальным и напуганным, что Серафима впустила её внутрь. Но, когда Матрёна разделась, она взглянула на её живот и тут же поняла причину её прихода.

– От кого ребёнок? – строго спросила она, проходя в кухню.

Матрёна молчала, уставившись в пол. Щёки её пылали, и сама она сгорала от стыда.

– Молчишь? Значит, не от мужа дитя? Значит, от Якова…

Матрёна кивнула, чувствуя, что ещё чуть-чуть и разрыдается. Тётка Серафима, заметив это, посадила Матрёну за стол, а сама закинула несколько поленьев в печь и разожгла огонь.

– Сейчас выпьем с тобою чаю с душицей, а потом уж поговорим. Я с утра, пока чаю не выпью, ничего не соображаю. Да и тебе нужно успокоиться.

Пока тётка Серафима хлопотала у печи, Матрёна сидела молча. Когда женщина поставила перед ней дымящуюся чашку, Матрёна отпила глоток и закрыла глаза. Ароматная душица обычно успокаивала Матрёну, но только не в этот раз. Сегодня её ничто бы не успокоило.

– Почему ты даже не сопротивлялась? – с негодованием спросила тётка Серафима.

Матрёна взглянула на неё и усмехнулась.

– Ты меня отдала в руки самому настоящему Кощею, теёушка Серафима, – тихо проговорила Матрёна, – я сопротивлялась. Скажу больше, я пыталась убить его. И я его убила! Вот только Кощея поганого даже смерть не берёт. Каким-то чудом очухался и домой вернулся!

Тётка Серафима задумалась, лицо её стало напряжённым.

– Получается, ты из ихнего дома ушла. Но ты же понимаешь, что тебя первым делом будут искать здесь, у меня, – строго сказала она, – а если найдут? Что тогда люди обо мне скажут?

Матрёна пожала плечами, растерянно осмотрелась по сторонам.

– Куда же мне податься, тётушка? Мне ведь больше некуда идти! У меня только ты есть, – прошептала она.

– Так и я не могу тебя такую принять! У тебя, смотри-ка, пузо на лоб скоро полезет, а у меня две дочки незамужние, пока зима – сваты к нам ходят. То одни, то другие. А на тебя посмотрят, и все испугаются, разбегутся! Подумают, что и мои девицы такие, раз ты такая!

Голос женщины стал неприятно высоким и негодующим. Матрёна сидела неподвижно, глядя в стену.

– Что же мне делать-то, тётушка Серафима? Ничего в голову не идёт. Не скитаться же мне по чужим дворам, как мать моя скиталась!

– Ох, Матрёшка… – вздохнула женщина.

Подойдя к Матрёне, она положила руки ей на плечи и заговорила:

– Есть один человек, который примет тебя. Просто так я бы тебе никогда об этом не рассказала, но теперь придётся. Помочь тебе всё равно больше некому.

– Кто это? – тихо спросила Матрёна, взглянув на тётку снизу вверх.

– Ведьма Упыриха. Может, ты слыхала о ней? Живёт она в лесу у Большой горы.

Матрёна скривилась при упоминании уже знакомого имени.

– Я уже была у неё. Хотела избавиться от ребёнка, да она меня отговорила.

Тётка Серафима удивлённо ахнула и осела на скамью.

– Как это отговорила? Никого не отговаривает, всех избавляет, а тебя отговорила?

Матрёна кивнула.

– Она мне сказала, что я достаточно сильная, чтобы родить это дитя.

Женщина хмыкнула, нахмурила брови.

– Неуж она тебя узнала? – задумчиво проговорила она.

– Даже не знаю, пустит ли Упыриха меня к себе. Не очень-то она приветливая! – вздохнула Матрёна.

– Она тебя пустит. Я это наверняка знаю.

– Почему? Старуха очень своенравная! И смотрит недобро.

Тётка Серафима замерла, на её лице появилось странное выражение – не то печаль, не то недоумение.

– Дело вот в чём, Матрёшка… – медленно проговорила она, – ведьма Упыриха – твоя родная бабушка.

Матрёна открыла от удивления рот. Такого признания она никак не ожидала.

– Ты, верно, шутишь, тётушка? Или врёшь мне? – спросила она.

Но тётка Серафима покачала головой.

– Это всё чистая правда.

– Почему же ты раньше мне про это не рассказывала? – Матрёна пристально уставилась на женщину.

Та пожала плечами, нахмурилась и протяжно вздохнула.

– Матушка твоя не велела говорить.

– Но почему?

У Матрёны было такое чувство, будто дощатый пол поплыл под её ногами, будто весь мир вдруг взял и перевернулся с ног на голову.

– Ступай, Матрёна, к Большой горе, к Упырихе, родной бабке своей, – нетерпеливо сказала тётка Серафима, – ступай, пускай она тебе обо всём сама рассказывает.

Матрёна молча встала, подошла к окну. И тут из горницы послышались лёгкие девичьи шаги.

– Дочки проснулись. Пойду проведаю, да и сама оденусь. Утро уже, пора за работу приниматься.

Тётка Серафима задумчиво посмотрела на поникшие плечи Матрёны и жалостливо проговорила:

– Садись, Матрёна, за стол, попьёшь на завтрак киселя вместе с сестрицами. Но потом, будь добра, уходи отсюда. Я тебе больше ничем помочь не смогу. Извиняй.

Тётка Серафима ушла в девичью горницу, откуда вскоре послышались звонкие голоса сестриц. Тётка была её единственной роднёй, и она её гонит отсюда прочь как ненужную паршивую собаку.

Когда женщина вернулась в кухню, племянницы там уже не было. Она облегчённо вздохнула и принялась, как ни в чём не бывало, хлопотать у печи.

Матрёна снова, держась за живот, ползла по высоким сугробам – туда, где возвышалась над ровными еловыми верхушками, точно подрезанными ножницами по одной линии, Большая гора. Зимний день был ясен и суров, а живот Матрёны был тяжёл и тянул её книзу. Она часто останавливалась, чтобы отдышаться, но руки мёрзли, и ей приходилось ползти дальше, превозмогая усталость.

На этот раз избушка ведьмы показалась сразу – она стояла у подножия горы, вся припорошённая снегом.

– Бабушка Упыриха! Эй, бабушка Упыриха! – закричала Матрёна, остановившись напротив избушки.

Какое-то время всё кругом было тихо, ей даже показалось, что в избушке никого нет. Но вскоре старая ведьма распахнула дверь и замерла на пороге с недовольным видом.

– Опять ты? – спросила старуха, и в голосе её не было ни капли удивления. – Облюбовала мою избу? Или снова решила от бремени избавиться?

– Бабушка Упыриха, прошу, пусти меня к себе пожить, – жалостливо попросила Матрёна.

Но старуха покачала головой.

– Не проси, не пущу. А если пущу, то дорогую цену попрошу.

– Бабушка Упыриха, но я ведь твоя внучка… – как на духу выпалила Матрёна. – Я всё знаю!

Сказав так, Матрёна вдруг испугалась. От волнения она отвела взгляд в сторону, делая вид, что рассматривает снег под ногами. На самом же деле она боялась взглянуть на старуху, боялась её реакции. В голове Матрёны закружились тревожные мысли. А вдруг она не поверит ей? А вдруг тётка Серафима обманула её и это всё неправда?

Тишина, повисшая между старой ведьмой и её незваной гостьей, угнетала, но вскоре Упыриха усмехнулась. Тогда Матрёна осмелилась поднять голову и посмотреть ей в лицо. Взгляд ведьмы был тёмный и спокойный, а на губах играла загадочная усмешка. Она развернулась и пошла обратно в дом.

– Стой, Упыриха! – закричала Матрёна. – Я твоя внучка! Разве ты не слышала моих слов?

Старуха остановилась и проговорила обернувшись:

– Не ори! Чего разоралась? То, что ты моя внучка, – это я и без тебя знаю. Но на житьё всё равно не рассчитывай. Жить я тебя к себе не пущу!

Матрёна опешила от такого ответа. Она молча смотрела, как старуха переступает высокий порог и заходит в избушку. Несколько минут она стояла у крыльца, глотая горькие слёзы, а потом неуверенно распахнула дверь и вошла следом за Упырихой, придерживая обеими руками внезапно потяжелевший живот.