– Ну тише, тише, не плачь, мы что-нибудь непременно придумаем!

Настасья гладила Матрёну по вздрагивающим плечам, целовала её в макушку.

Матрёна во всём ей призналась. Случилось это спустя неделю после их последней встречи. Настасья вошла в её комнатку без предупреждения, когда та натягивала сорочку на голое тело. Настасья замерла на пороге, увидев большой, круглый живот, взглянула на младшую невестку грустным, понимающим взглядом, и Матрёне ничего не оставалось, как рассказать ей обо всём. И она рассказала – быстро, сбивчиво, всё как на духу.

Настасья всплеснула руками, заохала, запричитала, делая вид, что даже не догадывалась о Матрёнином положении. Она выглядела расстроенной, но в глубине души Настасье стало радостно от того, что и Матрёне выпали на долю тяжёлые испытания. Получается, что ей, Настасье, ещё повезло – за все годы она так и не понесла от свёкра, хотя тоже этого боялась.

– Что мне делать, Настасья? – всхлипнула Матрёна.

Губы её тряслись, на тёмных ресницах дрожали слёзы, капали на щёки и стекали вниз. За несколько минут Матрёна выплакала все слёзы, которые копила внутри на протяжении нескольких месяцев. Никогда прежде Настасья не видела Матрёну такой жалкой, слабой и беспомощной. Это её тоже почему-то порадовало.

«А нечего было хорохориться! Тоже мне смелая нашлась! Убью да одолею… Ещё и меня с толку сбила! Пускай вот сейчас страдает из-за своего упрямства, чай не в сказке живём!»

Так подумала про себя Настасья, но вслух она проговорила следующее:

– Со мной такого не бывало. Я ведь вообще думала, что либо Яков Афанасьич уже стар, либо я пустая! – Настасья помолчала, потом грустно добавила: – Значит, всё же, во мне дело, а не в нём.

– Тебе повезло. Лучше быть пустой, чем забеременеть от Кощея проклятого!

Голос Матрёны прозвучал трагично, а глаза её вновь наполнились слезами. И уже через секунду она снова рыдала, уткнувшись лицом в Настасьино плечо.

– Тише, тише, не плачь. Мы что-нибудь придумаем! Подожди, дай собраться с мыслями!

Но Матрёна всё плакала и плакала, и слезам её не было конца…

Настасья провела рядом с младшей невесткой полночи. Когда Матрёна наконец успокоилась и затихла, положив голову на подушку, Настасья осторожно дотронулась рукой до её тёплого, упругого живота. Ребёнок внутри беспокойно ворочался и пинался, и Настасья невольно замерла, ощущая под ладонью зарождение новой жизни. Пусть она зародилась не в любви, а в слезах и страданиях, но всё же это была жизнь.

– Дитя! В тебе растёт дитя! – прошептала она, не сдержав восторженных чувств.

– Это не дитя, – перебила Матрёна, – это зло, исчадие ада!

Голос её был полон злобы и ненависти.

– Не говори так, Матрёна! Это ведь грех! – испуганно воскликнула Настасья.

– Вот это грех! – Матрёна указала руками на свой живот. – Самое правильное – этот грех выродить и в лес отнести, похоронить его там, чтоб никто не видел.

Настасья ничего не ответила, она смотрела на Матрёну большими, напуганными глазами, лицо её при этом странно вытянулось.

– Избавиться хочешь? – прошептала она.

– Хочу! Давно бы уже избавилась, если бы знала как!

Голос Матрёны был холодный и безразличный, Настасья даже поёжилась, обхватила себя руками. Что бы она делала, если бы такое приключилось с ней? Смогла бы полюбить нежеланное дитя?

Какое-то время девушки сидели молча, а потом Настасья заговорила:

– За нашим пастбищем есть лесок. Знаешь?

– Знаю, – еле слышно ответила Матрёна.

Ещё б ей не знать! В том лесу она тогда так прокляла свёкра, что он четыре года пролежал на кровати! Матрёна до сих пор была уверена, что это её слова тогда возымели такую силу. Жаль только, что последующие проклятия не действовали на Кощея!

– За лесочком тем Большая гора, – продолжила Настасья, – а под Большой горой избушка стоит.

Она загадочно отвела глаза в сторону.

– Ну, Настасья, будто сказки рассказываешь. И что? – нетерпеливо спросила Матрёна.

– А то… Избушка у Большой горы непростая. В ней ведьма Упыриха живёт.

Матрёне было сейчас не до смеха, но, услышав последние слова Настасьи, она прыснула, прижав ладонь к губам, а потом и вовсе рассмеялась в голос.

– Настасья, ты вроде девка взрослая, а в сказочки веришь! Да мы этой старухой Упырихой друг друга в детстве пугали! Всем известно, что померла давно эта самая Упыриха!

– Не померла! Поверь, Матрёшка, я знаю, о чём говорю!

Матрёна внимательно взглянула на старшую сноху.

– Ещё скажи, что ты сама к Упырихе ходила да своими глазами её избушку видела!

Настасья приложила ладони к пылающим щекам, радуясь, что в темноте не видно краски, вмиг покрывшей её лицо.

– Я сама не ходила… – смущённо проговорила она. – Мамка моя у неё была, от бремени ходила избавляться. Мне тогда десять годков было, я всё помню.

Улыбка тут же сошла с лица Матрёны. Она нахмурилась.

– И что, избавилась? – хрипло спросила она.

– Избавилась, – ответила Настасья и тут же мрачно добавила: – Потом, правда, спилась.

Лицо Матрёны оживилось. Она не обратила внимания на последние слова Настасьи.

– Тогда и я избавлюсь! Если и вправду стоит под горой избушка, как ты говоришь, если и вправду живёт в ней старуха-ведьма, то я к ней пойду и от выродка этого избавлюсь!

– И не жалко тебе дитятко? – с тревогой спросила Настасья.

– Ни капли не жалко, – с ненавистью в голосе ответила Матрёна, – знала бы ты, как я мечтаю об этом! Ненавижу его!

Настасья покачала головой, вздохнула удручённо.

– Смотри, Матрёшка, это так просто никому с рук не сходит. Погубить собственное дитя… Это ведь самое ужасное, на что женщина может решиться.

– Замолчи, Настасья! – закричала Матрёна, размазывая по щекам слёзы. – Замолчи и уходи скорее отсюда, пока я тебе в волосы не вцепилась!

Матрёна скривилась и тяжело опустилась на кровать. Настасья замерла у двери, по её щекам тоже текли слёзы. Ей было жаль Матрёну, но и её нерождённого ребёнка она тоже вдруг пожалела.

– Я не могу больше жить с этим чудовищем внутри! – прошептала Матрёна и скривилась так, как будто ей было очень больно.

Настасья вздохнула и вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

Спустя два дня Матрёна отправилась к избушке ведьмы Упырихи. Путь туда был дальний и непростой – Матрёне пришлось ползти по глубоким сугробам. Но повернуть назад она не могла, она была полна решимости избавиться от ненавистного бремени как можно скорее. Если Упыриха и вправду не выдумка, а реальный человек, Матрёна обязательно найдёт её.

Кое-как Матрёна доползла до леса и присела отдохнуть на круглый пень, торчащий из-под снега. В лесу сугробов было меньше, но идти было по-прежнему тяжело – то и дело приходилось перелезать через поваленные деревья, перешагивать коряги, обходить глубокие овраги. Зимний лес был тих, сер и неприветлив. Лишь время от времени где-то вдалеке ухала сова, а один раз до Матрёны донёсся отголосок волчьего воя.

Наконец спустя несколько часов Матрёна увидела перед собой гору, сплошь покрытую густым ельником. Острые верхушки вековых деревьев тянулись прямо к низким, лохматым, серым тучам, словно стремились проткнуть их насквозь. Это была Большая гора. Матрёна отдышалась, огляделась вокруг, придерживая обеими руками тяжёлый живот, но никакой избушки поблизости не увидела. Кругом был лишь лес.

– Эй! Упыриха! Ау! – прокричала Матрёна.

Её хриплый крик откликнулся несколько раз эхом со всех сторон и стих. И снова наступила тишина.

– Ну как же так? Ведь Настасья божилась, что Упыриха жива, что живёт она у самого подножья Большой горы… Вот только здесь ничего нет: ни избушки, ни ведьмы.

Матрёна ещё раз огляделась кругом, ещё раз покричала в пустоту, походила между деревьями и без сил опустилась на снег. Руки и лицо её покраснели от холода, ноги онемели, но девушка даже не пыталась их согреть.

– Раз так, останусь здесь. Лучше замёрзнуть насмерть, чем пережить тот позор, что меня ждёт! – тихо проговорила Матрёна.

Она легла на снег и сложила руки на груди. Чёрные косы разметались длинными змеями по белому снегу. Холод тут же окутал Матрёну, проник внутрь. Дрожа всем телом, девушка последний раз взглянула на серое небо и прошептала:

– Прости меня, Тиша, любимый мой! Прости и прощай. Так уж вышло, что не увидимся мы с тобой больше, не построим дом и не родим детей, как задумывали. Злобный Кощей загубил не только меня, он загубил нас обоих, наше счастье, всю нашу жизнь… Прости меня, любимый мой! Прости и прощай…

Какое-то время Матрёна лежала на снегу неподвижно, с закрытыми глазами, точно мёртвая. А потом в небе над ней закружили белые птицы. Они рвали мощными крыльями облака, пронзали их острыми клювами. Птицы кричали громко и тревожно, будто оповещали о чём-то с высоты своего полёта. Их становилось всё больше, и вскоре всё небо заполнили их белые крылья. Они опускались ниже и ниже, и вот уже Матрёна ощутила ветер от взмахов мощных крыл. Она зажмурилась, и вдруг всё вокруг стихло, птицы куда-то исчезли, словно растаяли в воздухе…

Матрёна открыла глаза и удивлённо заморгала – это не птицы касались крыльями её лица, это с неба падали крупные хлопья снега. Снежная кутерьма на несколько минут заволокла всё вокруг белой пеленой, а когда снег кончился, Матрёна увидела, что прямо перед ней стоит низкая, покосившаяся от времени избушка. Брёвна её почернели от старости, наличник на единственном окошке облупился, а крыльцо давно прогнило. Но из трубы шёл дым, и к крыльцу от леса вела натоптанная по снегу тропка – это значит, в избушке кто-то жил.

– Что за чертовщина? Не могла же я её не заметить! Откуда же эта изба тут взялась? Не выросла же она тут из-под земли, точно гриб после дождя! – прошептала Матрёна, округлив глаза от удивления.

Она поднялась на ноги и отряхнула с одежды снег. Дойдя до избушки, она поднялась по ступенькам крыльца и постучала в дверь. Ей долго никто не открывал, но, когда она подняла руку, чтобы постучать снова, внутри лязгнул железный засов и дверь медленно отворилась. На пороге стояла худая сгорбленная старуха в чёрных одеждах. Круглое, неприятное лицо было изрыто глубокими морщинами, маленькие, тёмные глазки так и буравили Матрёну насквозь.

– Ведьма Упыриха? – растерянно спросила Матрёна.

– Чего встала между дверьми? Не лето! Всё тепло сейчас выпустишь! А ну, заходи внутрь, да поскорее! – строго сказала старуха.

Матрёна пригнула голову и вошла в избушку. Внутри было совсем мало места, убранство выглядело скудным и убогим. Но здесь вкусно пахло дымом, к тому же было тепло, а на печи в большой чугунной сковороде что-то громко и аппетитно шкворчало. Матрёна поднесла озябшие руки к печи, наблюдая за старухой. Казалось, та совсем не замечала её. Неловко кашлянув, Матрёна заговорила:

– Бабушка, если ты и есть ведьма Упыриха, то я к тебе. Мне помощь твоя нужна.

Старуха обернулась и взглянула на свою гостью. Её хмурое, морщинистое лицо наполнилось презрением. Она осмотрела Матрёну с ног до головы и остановила взгляд на её беременном животе.

– Ну-ну, – недовольно фыркнула она, – от грешков своих, поди, пришла избавляться? С бременем, поди, замуж не берут?

Матрёна покраснела, сгорая от стыда, опустила голову.

– Ой, неуж совесть мучает?

Голос старухи был скрипучий, неприятный, взгляд колол, будто острые иголки.

– Замужем я, – тихо проговорила Матрёна.

Старуха скривила губы и захохотала. Смех её был больше похож на хриплый кашель.

– Значит, бремя твоё нагулянное? Обманула муженька, а теперь скрыть свой обман хочешь?

Старуха снова засмеялась, и тут у Матрёны в груди что-то вспыхнуло, загорело огнём. Она вскинула голову и взглянула ведьме прямо в глаза. Два тёмных, сверкающих взгляда пересеклись и замерли.

– Зачем обвиняешь, коли ничего про меня не знаешь? Нет на мне греха! Нет! Это все свёкор, Кощей проклятый! Специально мужа моего далеко от дома на работы отправил, а сам снасильничал меня!

Матрёна выкрикнула это, и старуха тут же изменилась в лице.

– Снохач?

Старуха брезгливо выплюнула это слово, и Матрёна кивнула, вытерла ладонями слёзы.

– Да. Свёкор мой снохачом оказался. Проходу мне не даёт, ещё и в любви клянётся, окаянный!

Услышав это, ведьма вдруг подскочила к Матрёне, вцепилась в её руку и сжала крепко тонкое запястье. Взгляд её стал яростным.

– А ты будто такая беззащитная? Будто и отпор дать не смогла?

– Смогла! – закричала Матрёна, не сдержав негодования. – Да я… я… Я же его своими руками убила, мёртвого в лесной овраг скинула! Только он, видать, не помер, потому что назад домой вернулся, как ни в чём не бывало. Я его и второй раз убить хотела, да не вышло ничего…

Старуха отпустила руку Матрёны и замолчала, задумалась.

– Как звать твоего свёкра?

– Яков Афанасьич, – с ненавистью в голосе проговорила Матрёна.

Старуха помолчала, задумавшись, а потом тяжело вздохнула. Подойдя к плите, она плеснула из чайника в почерневшую от времени чашку коричневой жижи. Протянув чашку Матрёне, она строго сказала:

– На, выпей. Этот отвар сил тебе прибавит. Нужна тебе сейчас силушка, совсем ты ослабла, как погляжу.

Матрёна, с трудом преодолев ощущение брезгливости, отхлебнула из чашки. Жижа была горячая, густая и терпкая на вкус. Матрёна поморщилась, но, сделав второй глоток, ощутила небывалую лёгкость во всём теле. Её будто изнутри всю наполнили теплом и жизненной силой.

– Ты мне поможешь? – спросила она, заглядывая в лицо старой ведьме. – Ты поможешь мне избавиться от ребёнка?

Упыриха помешала то, что до сих пор жарилось на большой сковороде, и задумчиво произнесла:

– Я-то могу тебе помочь, вот только сможешь ли ты такое сотворить?

Матрёна насупилась, сжала кулаки.

– Ненавижу это чудовище, которое сидит внутри меня. Была б моя воля, я бы собственными руками его из себя достала и придушила!

Старуха усмехнулась, переставила шкворчащую сковородку с печи на стол, вытерла руки о подол платья и указала корявым пальцем на лавку за печкой.

– Ложись! – сухо сказала она.

Матрёна послушно встала, скинула с себя тулуп, шаль и легла на лавку.

– Ты прямо сейчас меня от него освободишь? – взволнованно спросила она.

Упыриха покачала головой, молча задрала подол Матрёниного платья и оголила её живот. Достав из кармана сухие травы, она поплевала на них и начала отрывать соцветия, шепча заклинания и держа сухие цветки в зажатом кулаке. Потом старуха разложила цветки по Матрёниному животу и задумчиво произнесла:

– Сначала я покажу тебе его. Ты должна увидеть того, кого задумала убить. Чтоб всё было справедливо.

Она взяла Матрёну за руку, но та испуганно дёрнулась.

– Чего испугалась? – спросила старуха. – Ты же сама говоришь, что носишь под сердцем чудовище! Так взгляни же на него!

Матрёна кивнула и протянула Упырихе руку. Старуха поводила по её ладони своим кривым, шершавым пальцем, пошептала заклинания, закатив глаза, плюнула в центр ладони, а потом приложила мокрую ладонь к животу. Матрёна почувствовала, как её веки налились тяжестью. Глаза закрылись, и она тут же полетела со страшной скоростью куда-то вниз, в бесконечную чёрную пропасть…

А потом Матрёна резко открыла глаза и увидела перед собой ребёнка – младенца, свернувшегося калачиком в тёплой утробе, привязанного к телу матери толстой пуповиной. Он был настоящий, живой, голова его была покрыта тёмными волосками, ручки и ножки попеременно вздрагивали, он то сосал кулак, то хватался маленькими пальчиками за пуповину, будто боялся, что его связь с матерью вдруг разорвут, нарушат.

Младенец был нерождённый, несозревший, слабый, хрупкий. Но он был живой и совсем не похожий на чудовище. Матрёна смотрела на него и не могла насмотреться. Сердце её билось в груди с неистовой силой, дыхание сбивалось и прерывалось от непрошенных, внезапных чувств, нахлынувших на неё. Она видела, как цепляется за пуповину это нерождённое дитя, пуповина была его жизненной нитью. Он был крошечный и беззащитный. Ей вдруг захотелось любить его, защищать от всего плохого. Матрёне страстно захотелось стать его матерью…

Когда она очнулась от забытья, глаза её были мокрыми от слёз. Ведьма сидела рядом, она выглядела усталой и измученной. Матрёна закрыла лицо руками и прошептала:

– Зачем ты показала мне его? Зачем ты это сделала?

– Ты должна была увидеть своё дитя прежде, чем окончательно решишься избавиться от него, – ответила старуха.

Матрёна вскочила с лавки и принялась бегать туда-сюда по тесной избушке, вцепившись пальцами в волосы.

– Я просила помочь мне! Просто помочь мне избавиться от нежеланного ребёнка! От этого маленького пиявца, что сидит внутри меня и тянет все соки! Зачем ты мне его показала? Зачем ты всё это мне показала?

Лицо Матрёны покраснело, голос то и дело срывался на визг. Ей было очень больно, казалось, что внутренности рвутся на части. Она ненавидела ребёнка, которого носила внутри вот уже несколько месяцев, но ещё больше в эту минуту она ненавидела себя за слабость, которая проявилась в её душе в тот момент, когда она увидела крохотные ручки и ножки живого человека, который может появиться на свет, если только она пожалеет его.

– Зачем? Зачем? – повторяла она, всхлипывая.

– А затем, – наконец ответила Упыриха, – что это не пиявец, не чудовище, не зло. Это просто безвинное дитя.

– Безвинное? – задохнувшись от возмущения, прохрипела Матрёна.

– Безвинное, – подтвердила старуха.

Она помолчала, наблюдая, как Матрёна без сил рухнула на лавку и обхватила голову руками. А потом тихо заговорила:

– Я стара, мне уже сложно пользоваться своими силами, они пожирают меня изнутри. Но ради тебя я позабыла о своей немощи. Мне хотелось, чтобы ты увидела своими глазами. Как бы ни были грешны родители, дети рождаются на свет без их грехов. Они приходят в этот мир чистыми, полными любви. Так скажи же, готова ли ты уничтожить эту любовь?

Матрёна подняла голову, взгляд её был полон злобы и решимости.

– Да! – упрямо ответила она. – Я готова. И это мой окончательный ответ.

Старуха сжала губы, кивнула, потом, держась за спину, подошла к печи и сорвала с неё насколько пучков трав. Склонившись над маленькими, аккуратными веничками, ведьма начала шептать на них свои заклятья, любовно поглаживая кончики трав. Потом она взяла ступку, растолкла в ней травы, щедро плеснула к ним дурно пахнущего чёрного масла и полученную травяную смесь переложила в чашку. Протянув чашку Матрёне, старуха проговорила:

– Намазывай этой мазью живот. Да изо всех сил втирай! Жечь будет сильно, терпи. Как натрёшься, лежи и жди, мазь сквозь кожу внутрь проникнуть должна. Да не только живот, ещё промеж ног намажь, тогда уж точно ребёнок мёртвым из тебя выйдет…

– Я его буду рожать? – удивлённо спросила Матрёна.

Упыриха зло взглянула на неё.

– Конечно! А ты как думала? Что он внутри тебя возьмёт да и рассосётся?

Матрёна легла на лавку, стыдливо задрала платье и уже приготовилась мазать горько пахнущей мазью живот, как вдруг увидела, что Упыриха, накинув на себя тулуп, выходит из избушки. Сердце у Матрёны ушло в пятки.

– А ты? Ты разве мне не поможешь? – испуганным голосом окликнула она старуху. – Как же я одна-то?

Упыриха остановилась в проёме, запуская внутрь через открытую дверь клубы морозного воздуха.

– Даже пальцем не пошевелю, чтоб помочь, – ответила она, – раз ты расхрабрилась живое дитя погубить, то и чёрную работу сама выполнишь. Как выйдет мёртвое дитя из тебя, ты его возьми и в печь брось. Справишься!

Старуха ушла, и Матрёна осталась одна. Сжав зубы, она запустила руку в чашку, зачерпнула немного мази и яростно размазала её по животу. Кожу тут же зажгло огнём. Ребёнок тревожно стал толкаться в её чреве, и от этого Матрёне стало не по себе. Но она, сжав зубы, снова и снова намазывала живот, втирала в кожу чёрное, едкое месиво.

В избушке было тихо, лишь в печи потрескивали дрова. Этот звук вдруг привлёк внимание Матрёны. Она повернула голову, взглянула на печь. То ли от волнения, то ли от того, что отвар, которым напоила её ведьма, имел какое-то странное действие, Матрёне вдруг померещилось, что у печи стоит женщина. Вокруг головы её была красиво уложена длинная чёрная коса. Женщина повернулась к ней, и Матрёна открыла рот от изумления – у печи стояла она сама, и на руках она держала свёрток с младенцем.

Личико малыша было красным и сморщенным, будто он совсем недавно родился. Молодая мать качала его на руках и беззвучно пела, и лицо её при этом светилось любовью и нежностью. Она смотрела на ребёнка, целовала его в открытый лобик. Она любила его всей душой. Но… Это был лишь мираж, призрачное видение. Настоящая Матрёна потрясла головой, чтобы прогнать видение, она была полна решимости. Лежа на лавке, она со злой яростью втирала чёрную мазь в живот, чтобы погубить своё нерождённое дитя…

Упыриха вернулась в избушку затемно. Внутри было темно и тихо. Печка давно протопилась, но всё ещё отдавала тепло. Поставив заснеженные валенки к печи, Упыриха бросила на пол тулуп, подышала на озябшие руки и только после этого зажгла лучину.

– Эй, девка! – позвала ведьма скрипучим голосом.

Матрёна лежала на лавке и не шевелилась.

– Эй! Ты живая? Чего помалкиваешь? Помереть-то, вроде как, не должна была!

Матрёна на зов не откликнулась. Старуха подошла к ней, склонилась к её лицу, чтобы проверить дыхание, и положила морщинистую ладонь на живот. Чашка с заговорённой мазью была пуста, лишь на дне виднелись чёрные разводы. Упыриха прижала руки ко рту и протяжно выдохнула:

– Ох, ох, ох…

Из тёмных, полных ночных теней глаз старой ведьмы выкатились две крупные, прозрачные слезы. Они покатились по морщинистым щекам и капнули на чёрную, изношенную до дыр, ткань её длинного платья.

– Ох, ох, ох… – повторила она.

Отойдя от лавки, старуха села на табурет и стала сидеть так, неотрывно глядя на бледное лицо Матрёны.