Матрёна медленно подошла к лежащему на полу Якову Афанасьичу и коснулась кончиками пальцев его неподвижного лица. Глаза свёкра были страшно выпучены, рот приоткрылся в жуткой гримасе. Настасья была права – он точно мёртв, теперь у Матрёны не осталось в этом сомнений. Теперь она по-настоящему убила его. Убила! Её передёрнуло от отвращения.

– Господи, что делать-то? Что теперь делать-то? – без конца причитала Настасья.

Она металась из угла в угол, теребя пальцами свои и без того растрёпанные рыжие кудри. Матрёна молчала и внимательно смотрела на покойника. Взгляд её потемнел, лицо стало мёртвенно бледным, но внутри себя она ощущала какую-то неведомую, злую силу, которая росла с каждой минутой.

– Отнесём его в лес и оставим там, – спокойно сказала она, – разве ты не рада, Настасья?

– Ох… – только и смогла выдохнуть до смерти перепуганная девушка.

Они стащили тело свёкра вниз по крутой лестнице, вытянули за ноги на улицу и кое-как заволокли на телегу, на которой обычно возили дрова и сено. На телеге они повезли мёртвого Кощея прямиком к лесу. Сонный конь спотыкался, и Матрёна то и дело подгоняла его.

– Ну же, Гнедой, быстрее, миленький!

Доехав до леса, они привязали коня к дереву и дальше потащили тело свёкра волоком. Он был тяжёл, и вскоре обе девушки выдохлись.

– Я больше не могу! – тяжело дыша, простонала Настасья, – давай его тут оставим!

Матрёна поднялась, огляделась вокруг и, заметив неподалёку крутой овраг, утопающий в зарослях папоротника, потащила мертвеца к нему. Пока Настасья сидела на земле, прижимаясь спиной к шершавому стволу ели и тяжело дыша, Матрёна скинула свёкра в овраг и обтёрла руки о сарафан. Вернувшись к Настасье, она присела рядом с ней.

– Неужели всё? – прошептала Настасья, вытирая слёзы, которые без конца катились по её щекам.

– Всё! Свобода! – радостно улыбнувшись, воскликнула Матрёна.

Но Настасья не улыбнулась в ответ. Поднявшись с земли, она обеспокоенно спросила:

– А если его тут кто найдёт?

– Ну, найдёт и найдёт. Мы-то тут при чём? – пожав плечами, ответила Матрёна. – Мы ничего не видали, ничего не знаем, спали себе спокойно по своим комнатам!

Они немного постояли, обнявшись, а потом вернулись к телеге. Обратный путь к дому занял гораздо меньше времени, потому что на небе тонкой полоской уже занималась заря, и ночная тьма быстро рассеивалась в прохладном утреннем воздухе. Никто не встретился им на пути, петухи запели только тогда, когда они ступили на свой двор. Всё было им на руку.

Зайдя на цыпочках в дом, девушки тихо, как две мыши, прошмыгнули к лестнице, поднялись наверх и скрылись одна за другой в комнате Настасьи. Обеим очень хотелось спать, но ложиться в постель не было смысла – уже через четверть часа Анна Петровна шаркающими шагами вышла из своей спальни. Что-то бубня себе под нос, женщина шумно закопошилась в кухне: принялась растапливать печь и греметь чугунками.

Настасья пригладила ладонями свои кудри, повязала на голову косынку, пощипала пальцами щёки для румянца и повернулась в сторону Матрёны, избегая встречаться с ней взглядом.

– Я пошла, а не то она, чего доброго, заподозрит неладное. Ты переплети косу и тоже спускайся, работы много.

Матрёна кивнула и взяла гребень. Распустив волосы, она присела напротив комода, на котором стояло маленькое мутное Настасьино зеркальце. Матрёна замерла, уставившись на незнакомку, которая пристально смотрела на неё из зеркального отражения. Её лицо было худым и бледным, губы плотно сжались, а глаза были полны чёрной тьмы. И тьма эта была такой глубокой, такой пугающей, что Матрёна не выдержала, опустила голову и стала яростно чесать длинные спутанные волосы. Она не знала её, эту незнакомую девушку, что сурово смотрела на неё с мутной зеркальной поверхности. Это пугало её.

Анна Петровна мужа утром не хватилась. Он часто уходил на работу ещё затемно, поэтому она думала, что и сегодня ушёл, не сказавшись. Невестки же весь день не находили себе места от волнения, работали невнимательно, за что получали нагоняи от строгой свекрови. Девушки ждали «бури», поэтому всё валилось из их рук и работа делалась из рук вон плохо. Они знали, что, когда вечером Яков Афанасьич не явится с работы, Анна Петровна поднимет шум, примется плакать и искать его по всей деревне. А когда не найдёт…

– Успокойся. Самое трудное уже сделано, – утешала Матрёна плачущую украдкой Настасью, – дальше будь что будет! Главное, что Кощея больше нет! Он гниёт в лесном овраге.

Но Настасья не могла остановить слёз. Плакала она не столько из-за совершённого ими злодеяния, сколько из-за слов Якова Афанасьича об её Мише. Неужели муж и вправду позабыл её и решил остаться навсегда на чужой стороне? Куда же тогда ей деваться? Теперь она никому не нужная брошенка! Свёкор обещал её при себе оставить, а теперь его нет, и никому она больше в этом мире не нужна… Так думала Настасья и плакала снова и снова, вытирая опухшие глаза концом подола. Ей было страшно за своё будущее.

Вечером, когда снохи накрывали стол к ужину, Настасья споткнулась и разлила на пол щи, приготовленные для хозяина дома. Лицо её искривилось, и она уже собиралась заплакать, но Матрёна тут же подскочила к ней с тряпкой.

– Я всё уберу! Иди, Настасья, я уберу!

Анна Петровна, увидев беспорядок, завопила во весь голос, подскочила к Матрёне и принялась трепать её за косы, колотить по спине.

– Ах ты, неряха косорукая! Чем же мне теперь прикажешь хозяина потчевать? Мерзавка ты этакая! Погляди, вон чего натворила!

Свекровь таскала Матрёну за волосы из стороны в сторону, а потом взяла тряпку, которой та затирала щи с пола и принялась тыкать ею девушке в лицо.

– Сколько еды перевела! На, жри, гадина ты такая! Сегодня без ужина останешься!

Настасья стояла в углу кухни и плакала, глядя, как Матрёна сносит тумаки вместо неё.

– Чем я хозяина буду кормить? Чем? – кричала Анна Петровна.

– Ничем! – внезапно громко выкрикнула из угла Настасья.

Анна Петровна выпустила из рук Матрёнины волосы и медленно обернулась ко второй невестке.

– Чего ты сказала? Ну-ка повтори да погромче! – хриплым голосом спросила она.

– Ничем его кормить не надо! Мёртвый он! Помер ваш Яков Афанасьич! Некого вам больше щами кормить!

Матрёна округлила глаза и замахала на Настасью руками. Анна Петровна замерла, изумлённо раскрыла рот. Платок её съехал с головы, и седые волосы разлетелись в разные стороны. Её голова теперь напоминала сухой вересковый куст. Матрёна учуяла её запах – от свекрови пахло потом и старым, изношенным телом.

– Ты чего, Настасья, вконец ополоумела? Чего мелешь? – взволнованным низким голосом проговорила Анна Петровна, медленно подходя к Настасье.

– Не слушай её, маменька! – воскликнула Матрёна и загородила собой Настасью, толкая её плечом к лестнице. – Пусть она идёт к себе да выспится хорошенько. Уработалась, наверное, ерунду сущую говорит!

Но свекровь не спускала глаз с Настасьи. Лицо её было подозрительным.

– Знаю я, что вы Якова Афанасьича обе ненавидите. Думаете, больно строг он с сыновьями нашими? Или с вами строг? Нет! Мой муж всё правильно делает. Он и их, и вас воспитывает так, как предки наши молодое поколение воспитывали!

Анна Петровна обернулась и взглянула обезумевшими глазами на Матрёну.

– Вы обе ему смерти желаете? – брызжа слюной, выговорила она. – Да только не дождётесь! Скорее сами подохнете! А с ним ничего не сделается!

Она толкнула Матрёну в грудь, и та, поскользнувшись, упала прямо на разлитые по полу щи. Женщина подошла к окну, подняла занавеску, и её испуганное лицо тут же переменилось, посветлело. Обернувшись к невесткам, она радостно воскликнула:

– А вот и он, хозяин наш, идёт! Лёгок на помине!

– Кто-кто? – хрипло переспросила Матрёна, поднимаясь с пола.

Она подскочила к окну и увидела, что по тропинке к их воротам твёрдой походкой идёт мужчина. Внутри у неё всё похолодело от ужаса.

– Яков Афанасьич? Да как же это? Не может быть… – пролепетала Матрёна.

Она перекрестилась три раза, протёрла глаза и снова глянула в окно. По тропинке к дому шёл не кто иной, как свёкор. От его блестящей лысины отсвечивали закатные лучи, отчего казалось, что голова его светится огнём. Выражение лица мужчины было строгим и суровым, нос с горбинкой будто увеличился в размерах, на шее и руках виднелись царапины и кровоподтеки, одежда была порвана и перепачкана. Анна Петровна выбежала навстречу мужу и громко запричитала:

– Яков, что с тобой, миленький, приключилось? Почему ты весь израненный и грязный?

Мужчина вошёл в ворота и равнодушно прошёл мимо жены к дому. На крыльце он обернулся и сказал:

– Иди ложись спать, жена. Все разговоры, охи и вздохи оставь до утра. И я пойду лягу. Уж очень устал.

Матрёна с Настасьей переглянулись, и лица обеих девушек вытянулись, стали мертвенно-бледными.

– Я, наверное, сплю… – выдохнула Настасья.

– Нет, не спишь! – откликнулась Матрёна.

– Что же это тогда творится? Как он мёртвый домой вернулся?

– Не знаю, Настасья! Но нам надо бежать отсюда!

Матрёна схватила Настасью за руку и потащила за собой к чёрному ходу. Девушки выбежали из дома и спрятались в дальнем сарае, куда редко заходили за ненадобностью. Присев за высокими бочками с кислой капустой, они отдышались и взглянули друг на друга.

– Матрёна, что это? Как такое может быть? – прошептала Настасья.

– Не знаю! – ответила девушка.

Они прижались спинами к бочкам и затихли. Вскоре на улице послышались шаги, приближающиеся к сараю, и вот уже скрипнула покосившаяся дверь – мужчина вошёл внутрь.

– Тише, Настасья, тише! Голову пригни, авось не приметит.

– Он идёт, Матрёшка! Ой, мамочки! Как же так? Как же так-то? Он же был мёртв, я своими глазами видела!

Настасья затряслась всем телом, глянула глазами, полными дикого страха, на Матрёну, но та сжала её руку и приложила палец, пахнущий луковой шелухой, к обветренным губам девушки.

– Тише, – повторила она почти беззвучно.

Девушки обнялись, прижавшись друг к другу, склонили головы к самым коленям, чтобы их не было видно за высокими бочками, пропахшими кислой капустой.

Вскоре дверь сарая распахнулась, и где-то совсем рядом послышались мужские шаги.

– Настасья, Матрёна, ау, вы где запропастились?

Голос прозвучал ласково, но Матрёна только сильнее сжала руку Настасьи. Шаги стихли. По-видимому, мужчина остановился и высматривал девушек по тёмным углам.

– Выходите, я калачей с базара привез. Вкусные, мягкие, с маком. В прошлый-то раз ты, Настасьюшка, сказала, что за такой калач можно полжизни отдать. Я гораздо меньше прошу.

Мужчина хмыкнул и стал медленно обходить углы сарая, срывая на своём пути покрытую пылью паутину. Шаг за шагом он всё ближе подходил к притаившимся за капустными бочками девушкам.

– Настасьюшка, я же знаю, что ты страсть как любишь калачи с маком. Выходи-ка, голубушка, не зли меня.

Мужчина запнулся в темноте о ведро и с грохотом повалился на пол. Выругавшись, он поднялся на ноги и закричал, оборачиваясь по сторонам:

– А ну выходите обе, паскуды этакие, иначе несдобровать вам! Не хотите по-хорошему, тогда будет вам по-плохому. Забью обеих до смерти!

Настасья напряглась, обхватила руками голову, лицо её исказила гримаса ужаса. Матрёна поняла, что ещё чуть-чуть и она не удержится, закричит от страха. Прижав к себе её голову, она прошептала на ухо:

– Молчи, не слушай!

Под пальцами Матрёны потекло что-то тёплое – это Настасья закусила губу до крови.

– Настасьюшка! Выходи давай, не упрямься. Зачем ты эту кикимору противную, эту Матрёшку глупую, слушаешь? А? Ведь не подруга она тебе, только об себе вечно думает!

Мужчина был уже совсем рядом. Матрёна слышала его тяжёлое дыхание. Комок подступил к её горлу, она пыталась проглотить его, одновременно держа Настасью, которая дрожала как осиновый лист на ветру, за плечи.

– Выходи, Настасья, а не то я знаешь, что сделаю? – Мужчина помолчал, а потом произнёс зловещим голосом. – Я твою матушку зарежу, Настасья. Братики и сестрички твои меньшие сиротами останутся. Не жалко тебе их разве?

Настасья болезненно дёрнулась, но Матрёна удержала её за плечи.

– Сиди, дура, не слушай его! Всё это брехня! – прошептала она ей в ухо.

Но Настасья резко повернулась, укусила Матрёну за руку, а потом громко завизжала, прижав ладони к мокрому от слёз лицу.

– Вот вы где, голубушки мои! – приторно ласковым голосом проговорил мужчина.

Обе девушки поднялись на ноги, и он улыбнулся довольно. Он стоял напротив них – высокий, худой, жилистый, глядел круглыми, выпученными глазами, поводил длинным горбатым носом, будто вынюхивал что-то.

– Вот и вы, мои красавицы! А я вас ищу, ищу! Калачи уж скоро зачерствеют!

– Не трожь нас, Яков Афанасьич, не то мы всё Анне Петровне расскажем, – проговорила Матрёна.

Мужчина склонил голову набок, бросил злой взгляд на неё, потом посмотрел на Настасью, и лицо его смягчилось.

– Ступай, Настасьюшка, в дом. Полакомись пока что калачами. А я тут пока что с Матрёной побалакаю. Совсем она распоясалась. Где это видано, чтоб сноха так со свёкром говорила?

Настасья, всхлипнула, посмотрела на Матрёну большими глазами, полными ужаса, и стремглав выбежала из-за высокой бочки на свет, запинаясь и гремя пустыми вёдрами.

– Ешь сколько влезет, голубушка, не спеши! – крикнул мужчина вслед убегающей девушке, а потом произнес тихо, повернувшись к Матрёне, – а младшую сноху нужно научить, как уважать и почитать дорогого свёкра.

Матрёна судорожно оглянулась и схватила стоящие рядом вилы. Замахнувшись на Якова Афанасьича острыми зубьями, она зашипела:

– Не подходи, Кощей проклятый!

Мужчина замер на месте, из груди его вырвался тяжёлый вздох.

– Если б я знал, что ты такая вредная и упрямая, я бы тебя ни за что любимому младшему сынку в жёны не выбрал. Тётка твоя уж больно тебя расхваливала. Ох, Серафима! Лгунья старая! Лиса хитрая! Теперь-то я дотумкал – она же тебя просто поскорее из своего дома спровадить хотела. Надоела ты ей, обуза такая.

Мужчина сделал шаг навстречу Матрёне, но она подняла вилы выше.

– Признаться, ты мне уже надоела со своим норовом, Матрёна! Выкинуть бы тебя на улицу, да не могу. Люблю тебя. И что ты со мною сделала? Околдовала, не иначе!

Мужчина замолчал, а потом внезапно сделал резкий выпад в сторону Матрёны и схватился обеими руками за черенок вил. Силы в его худых и жилистых руках было немернно, он одной только рукой мог осадить коня на полном скаку. Поэтому вилы легко выскользнули из рук Матрёны. Девушка осталась стоять перед свёкром жалкая и безоружная. Мужчина отбросил вилы в сторону, осмотрел сноху с ног до головы и поманил к себе пальцем.

– Ну, иди же ко мне, не упрямься, – хрипло проговорил он, сверкнув чёрными глазами, – коли сама придёшь – и тебе калач маковый достанется. Платье тебе новое куплю, а к зиме – полушубок. Хочешь?

Матрёна не пошевелилась, стояла на прежнем месте, сжав зубы, глаза её сверкали лютой ненавистью.

– Не трожь меня, Яков Афанасьич!

– Ишь ты, какая непокорная. Как молодая кобылка. Уж я тебя объезжу, воспитаю хорошенько! А не хочешь по-хорошему, значит, будет по-плохому.

Матрёна стояла на месте. Мужчина весь напрягся, сдвинул брови.

– А ну, иди сюда! Всё равно будет по-моему! Я здесь хозяин! Я всем вам указ! Поняла?

Мужчина достал из-за пояса кнут и огрел им Матрёну. Девушка взвизгнула от боли, бросилась бежать, но тут же оказалась в капкане сильных мужских рук. Яков Афанасьич повалил её на грязный пол и резким движением задрал юбку.

– Помогите! Кто-нибудь! Убивают! Насилуют! – во всё горло завопила Матрёна.

Но никто не услышал крика, доносящегося из сарая на отшибе села. Яков Афанасьич, разозлившись, ударил Матрёну по лицу. Та вскрикнула и изо всех сил пнула мужчину промеж ног.

– Ах ты паскуда! Крыса! – тонким голосом взвыл он, отстранившись от неё.

И тут Матрёна достала из-за пазухи нож и с размаху вонзила его в грудь мужчине. Раздался хруст, а потом на несколько мгновений в сарае повисла тяжёлая тишина, Матрёна слышала лишь стук своего сердца. Яков Афанасьич захрипел, взялся за рукоятку ножа и сильным движением выдернул его из-под рёбер. Матрёна смотрела на всё это, остолбенев от ужаса. Рубаха мужчины была порвана, но крови на ней не было. Сам Яков Афанасьич улыбался жуткой улыбкой, глядя на испуганную девушку.

– Ты думаешь, что сумеешь убить меня? Дура ты дура, Матрёшка! Не сумеешь!

Он почесал затылок и отбросил нож далеко в сторону.

– А хочешь знать почему?

Он вопросительно взглянул на Матрёну, и та неуверенно кивнула.

– Потому что нет у меня смерти! Заговорённый я!

– Ну точно Кощей… – еле слышно произнесла Матрёна.

Мужчина несколько секунд смотрел в лицо молодой снохи, которое бледнело всё сильнее. А потом запрокинул голову и засмеялся: громко, раскатисто и победоносно. Матрёне показалось, что всё это не по-настоящему, что ей снится страшный сон, и скоро он закончится. Когда Яков Афанасьич подошёл к ней, она не шелохнулась, не могла двинуть ни рукой, ни ногой. А когда он снова повалил её на пол и задрал юбку, она даже не закричала. Всё тело её налилось странной тяжестью и обмякло.

«Это страшный сон, и скоро он кончится…» – звучало в голове несчастной, испуганной девушки…

Спустя несколько минут, которые тянулись, будто целая вечность, Матрёна осталась лежать в темноте одна. Яков Афанасьич натянул свои портки и, довольно кряхтя, вышел из сарая. Матрёна заплакала, прижимаясь щекой к грязному полу.

Позже она поднялась на ноги и неуверенной, шатающейся походкой, пошла в дом. На её светлой льняной юбке виднелись следы крови…

Матрёна вошла в дом, поднялась по скрипучей лестнице в свою комнатушку под крышей и без сил повалилась на кровать. В маленькое круглое оконце лился холодный лунный свет, Матрёне были видны яркие звёзды на чёрном небе, она начала считать их, но не смогла, сбилась и, отвернувшись к стене, горько расплакалась.

– На, примерь!

Настасья бросила Матрёне на кровать несколько сарафанов.

– Мне узки, разнесло во все стороны, а ты тощая, тебе должны быть в пору!

Матрёна оторвалась от шитья, исподлобья взглянула на Настасью.

– Не надо, – нехотя ответила она.

– Нечего кочевряжиться! – возмутилась Настасья. – Ходишь как оборванка, сама позоришься и нас всех позоришь! Хорошие платья! Носи!

Настасья взяла один сарафан и попыталась приложить его к плечам Матрёны, но та оттолкнула её, встала с кровати и отошла к окну, поплотнее запахнув на груди шерстяную шаль.

– Отстань от меня, Настасья! Не нужны мне твои тряпки, не буду я их носить! – угрюмо проговорила Матрёна.

Взгляд Настасьи стал изучающим, она даже склонила голову набок и высунула кончик языка, присматриваясь к младшей невестке.

– Матрёна… – тихо проговорила она и замялась, подбирая слова, – а ты ничего не хочешь рассказать? Может, поболтаем с тобой, как раньше болтали?

Матрёна обернулась и зыркнула тёмным, недобрым взглядом, у Настасьи от него мурашки пошли по всему телу.

– Сказала же – отстань! Уходи!

Матрёнин голос прозвучал низко и глухо. Настасья не стала настаивать. Оставив сарафаны на кровати, она вышла из комнатушки и прикрыла за собой дверь. За дверью она остановилась и задумалась, прижав ладонь к губам.

– Ох, Матрёна-Матрёна, – вздохнула она и стала спускаться на кухню.

После того как Настасья оставила Матрёну с Яковом Афанасьичем в старом сарае, девушки больше не подходили друг к другу. Какое-то время Матрёна не выходила из комнатушки, сказываясь больной, потом вышла, но перестала говорить с Настасьей. Молчала, как немая. Настасья к ней ластилась и так и эдак, но всё было без толку.

На вопросы Матрёна тоже не отвечала, а Настасье так интересно было узнать в подробностях, что тогда произошло в сарае. В глубине души она знала, что Яков Афанасьич сначильничал Матрёну, как поступал со всеми снохами до неё, как поступил когда-то и с ней самой, молоденькой и пугливой. Но ей хотелось узнать все подробности, хотелось почувствовать Матрёнину боль, увидеть её слезы. Если бы Настасья всё узнала, ей стало бы легче – она бы убедилась, что теперь она не одинока в своём несчастье. Она утешила бы Матрёну, подобрала те слова, которые помогли.

Но Матрёна молчала. После той ночи она будто покрылась невидимой оболочкой, непробиваемой скорлупой. Что бы ни говорила Настасья, её слова словно не проникали внутрь.

А потом наступила зима, девушки разошлись по своим комнаткам, засели за рукоделие. Теперь они пересекались друг с другом совсем редко – Матрёна вовсе перестала помогать на кухне, а есть садилась отдельно от всех.

– Совсем молодая невестка разленилась! Яков, хоть ты ей скажи! Пороть её надо, такую непутёвую! Ничегошеньки по хозяйству не делает, будто королевна живёт! – как-то за ужином воскликнула Анна Петровна, ставя перед мужем сковородку с дымящейся картошкой, пожаренной на сале.

– Оставь девку в покое! – резко ответил мужчина. – Видать, по мужу тоскует, вот и сидит, слёзы льёт. Ничего, привыкнет! Вон у тебя есть помощница! Эта уже привыкла, не чахнет, кровь с молоком у неё внутри так и бурлят!

Яков Афанасьич махнул рукой в сторону Настасьи. Она от этих слов покраснела, как маков цвет, и отвернулась. После случая в сарае Яков Афанасьич к Матрёне больше не ходил, зато Настасью навещал по ночам исправно, раз в неделю. Как он очухался тогда? Как выполз из оврага? Как вышел из леса? Настасья поначалу задавалась этими вопросами, но ответов на них не находила.

«Похоже, колдовство тут замешено. А ежели так, то лучше свёкру не перечить, жить, как жила раньше, молча сносить унижение да подарки получать. А то мало ли что…» – так она решила и успокоилась на этом. Про мужа своего Настасья больше не думала.

И всё было бы у Настасьи сносно, если бы ещё Матрёна на неё не обижалась. Очень уж хотелось ей помириться с младшей невесткой, но не получалось. Тогда Настасья решила её одарить. Сарафаны, которые она принесла Матрёне, и вправду не вмещались в её сундук, который ломился от новых платков, платьев и ситцевых отрезов. Она думала, что они понравятся Матрёне, которая всё время ходила в обносках. Но Матрёна даже не взглянула на них и прогнала Настасью из своей комнатушки, не стала с ней говорить.

Но даже за это короткое время Настасья зорким женским взглядом всё же успела заметить перемену в младшей невестке. Плечи девушки округлились, бедра расширились, грудь налилась, а лицо, наоборот, побледнело и осунулось, под глазами залегли тени. Матрёна куталась в шерстяную шаль, но Настасья всё же заметила то, что под плотной тканью она скрывает сильно округлившийся живот.

Матрёна была на сносях и скрывала это от всех! В этом у Настасьи сомнений не было.