– Чувствую, что случится что-то плохое. Будто не на полгода, а навсегда мы с тобой, Тиша, разлучаемся. Тоска сердце гложет, будто огромный червь. Говорить, и то больно. До того в груди жжёт, сил никаких нет!

Матрёна вытерла ладонями мокрые щёки и уткнулась лицом Тихону в плечо. Прощаться с мужем было тяжело, даже тяжелее, чем она думала.

– Ты не забывай обо мне, ладно? – всхлипнула она.

– Да как мне забыть о тебе, Матрёна? Если б можно было, я бы своё сердце вырвал из груди и тебе отдал.

Они крепко обнялись и какое-то время сидели так, вдыхая запах друг друга, пытаясь запомнить его, сохранить, спрятать поглубже в памяти. Потом Матрёна отстранилась, взглянула на мужа и улыбнулась грустно.

– Знаешь, Тихон, а ведь когда я только пришла в ваш дом, я тебя считала мальчишкой. Да-да! Так тебя и звала про себя – сопляк.

Тихон тоже улыбнулся, и на его лице появились ямочки. Матрёна очень любила эти ямочки. Она с каждым днём всё сильнее влюблялась в своего мужа, который относился к ней не так, как другие люди. Тихон заботился о ней, баловал, будто она была ребёнком. И она, в свою очередь, не кривлялась и не зазнавалась перед ним, была такая, какая есть. Им было интересно вместе, они часами могли говорить друг с другом, смеяться и дурачиться.

За те четыре года, что они прожили без отцовского гнёта, между Тихоном и Матрёной сложились самые доверительные, искренние отношения. Они стали друзьями, но дружба эта же плавно переросла в более глубокое чувство. Они испытывали потребность быть вместе, находиться рядом или хотя бы поблизости, чтобы можно было переглянуться время от времени. Они оба всё ещё смущались от случайных, неловких прикосновений, и Матрёна была уверена, что внутри Тихона всё дрожит в эти моменты, как дрожало внутри неё самой. Они начинали сближаться – медленно, неторопливо, растягивая эти волнительные чувства, боясь нарушить их красоту и целомудрие.

В день, когда очнулся Яков Афанасьич, Тихон впервые поцеловал Матрёну. Это случилось утром, когда они вдвоём возвращались с пастбища. Они шли босиком по пыльной дороге, обсуждая недавний случай, произошедший в деревне: Игнат Ильич, женатый сосед тётки Серафимы, привёл в дом молодую цыганку якобы в помощницы своей больной жене Дарьюшке.

– Я думаю, он Дарьюшку крепко любит, вот и взял помощницу на время её болезни. Она ведь тяжело хворает, с постели не встаёт! – сказал Тихон, посасывая травинку.

– Любит, говоришь? Жену молодую до хвори довёл и помощницу взял – девку распутную. Разве ты не знаешь, чем эта цыганка Маруська в деревне промышляла? – усмехнулась Матрёна.

Тихон смутился, замолчал, а потом отбросил в сторону травинку и резко выпалил:

– Ох, Матрёна! Не знаю я, что у вас, у девок, на уме! Больно уж вы мудрёно устроены, да и хитрости вам не занимать. Но я знаю и то, что если парень девку любит, то всё для неё сделает. Ночами не спит – думает, чем её завтра порадовать!

Он резко остановился, притопнув. Пыль под его голой ступнёй взметнулась столбом. Матрёна замедлила шаг, обернулась с удивлённым лицом. Тихон стоял позади, широко расставив ноги и сжав кулаки.

– Ты чего, Тиша, так раззадорился? Да бог с ним, с Игнатом Ильичом и его бабами! Глянь-ка, гроза собирается. Побежали скорее домой!

Небо вокруг и вправду быстро затягивалось низкими чёрными тучами. На короткие мгновения на улице стало темно и тихо. Это была мёртвая тишина – такая всегда бывает перед грозой. Длилась она совсем недолго, а потом мощный порыв ветра задрал вверх подол Матрёниного платья, бросил выбившиеся из косы пряди тёмных волос на лицо.

– Бежим скорее домой, Тиша!

Девушка протянула ему руку, но Тихон продолжал стоять на месте. Он, казалось, не замечал ничего вокруг. Лицо его стало бледным и задумчивым.

– Люблю я тебя, Матрёшка, – тихо проговорил он.

Ветер сорвал его слова с губ, закружил в воздухе.

– Что? Не слышу! – прокричала Матрёна.

Повторять Тихон не стал. С неба на лица парня и девушки, стоящих напротив друг друга, упали первые крупные капли, а потом дождь обрушился на землю сплошной стеной. Мощный раскат грома заставил задрожать землю под их ногами. Матрёна завизжала, и тогда Тихон, будто очнувшись от дрёмы, схватил её за руку, и они побежали. Матрёна ничего не видела, глаза заливала дождевая вода.

– Тиша, нам надо где-то укрыться! – кричала она.

Тихон и сам это знал – непогода разгулялась не на шутку. Поэтому он затащил Матрёну в первое попавшееся укрытие. Это был старый амбар с покосившейся крышей, из частых щелей которой текла вода. Они присели в углу на охапку старой, пропахшей крысами, соломы – оба насквозь промокшие, озябшие. Тем не менее Тихон снял с себя фуфайку и накинул её на плечи Матрёне.

– На вот, а то у тебя зубы стучат, – сказал он.

Матрёна закуталась в фуфайку, потом взглянула в лицо своего молодого мужа и спросила:

– А как же ты? Ты ведь замёрзнешь в одной рубахе!

Тихон усмехнулся и приосанился.

– Я ведь мужик! – гордо сказал он. – Мужикам ни мороз, ни зной не страшны.

Матрёна вдруг резко повернулась к нему и поцеловала в щёку. Это было первое проявление чувств с её стороны. Тихон весь напрягся, место, которого коснулись девичьи губы, зажгло огнём. Дождь стучал по крыше, ветер на улице страшно завывал, Матрёна сидела рядом, она была так близко к Тихону, что он ощущал травяной запах её мокрых волос, вдыхал сладостный аромат её дыхания. Матрёна поцеловала его. Много ли значит её поцелуй? Это благодарность или нечто большее?

– Ты мне на улице что-то сказал, да я не расслышала из-за ветра, – прошептала Матрёна.

– Я сказал, что люблю тебя, – произнёс Тихон. – Я люблю тебя, Матрёшка. Всё внутри горит, когда ты рядом.

Сказав это, Тихон почувствовал небывалое облегчение. Он так давно мечтал признаться девушке в своих чувствах, что теперь не верил в то, что наконец-то смог это сделать. Матрёна уже давно стала Тихону самым близким человеком, его лучшим другом, всегда готовым прийти на помощь. Она относилась к нему с уважением, всегда считалась с его мнением, спрашивала совета, будто не она, а он, Тихон, был старше и мудрее. Благодаря ей он, будучи безусым юнцом, смог почувствовать себя настоящим хозяином отцовского дома.

Матрёна всегда подбадривала его, убеждала в том, что он всё сможет, что у него всё получится. И так и выходило – он преодолевал все преграды, справлялся с трудностями, работал вместо отца, не жалея себя, не боялся брать на себя ответственность. Да, он давно был влюблён в свою жену, но до признания, до самих заветных слов, дело никогда не доходило. А теперь на улице буйствовала гроза, а внутри у Тихона – страсти, его молодые, искренние чувства в один миг выплеснулись наружу, и Тихон испытал невероятное облегчение. Он смотрел на жену и впервые не робел от страха. С души его словно упал тяжёлый камень, который до той минуты мешал дышать.

То ли гроза так подействовала на Тихона, то ли близость Матрёны свела его с ума, но он вдруг совсем осмелел, наклонился к Матрёне и поцеловал её в губы. Она поначалу опешила, вцепилась Тихону в плечи, но пальцы её скоро ослабли, а губы раскрылись навстречу первому, неловкому поцелую. За хлипкими деревянными стенами амбара бушевала гроза, а внутри на полу, покрытом старой, полусгнившей соломой, расцветал невидимый, прекрасный цветок, имя которого старо, как мир. Любовь.

Матрёна и Тихон впервые посмотрели друг на друга не как верные друзья, а как настоящие муж и жена: их глаза были полны страсти, которой обоим хотелось дать волю. Но ни он, ни она не смели выпустить её наружу, пока что достаточно было и того, что они держались за руки и прикасались друг к другу губами. Это уже было счастьем.

– Я люблю тебя, Матрёшка, – повторил Тихон.

Девушка помолчала, а потом прошептала в ответ:

– И я тебя люблю, Тиша. Так люблю, что того гляди, сердце из груди выпрыгнет и взлетит в воздух. Как птица оно в моей груди сейчас трепещет!

Тихон поспешил прижать к себе Матрёну, и губы его расплылись в широкой улыбке, а на глазах блеснули слёзы от избытка чувств. Матрёна слушала, как бьётся сердце мужа, прикрыв глаза от счастья.

– Это чудо какое-то, Тиша! Чудо, иначе и не скажешь! – прошептала она. – Нас с тобой, можно сказать, насильно женили, а мы взяли и прикипели друг к другу. Я ведь думала, что мне всю жизнь тебя терпеть придётся, как многие бабы своих мужей терпят… А вот оно как… Всё у нас по любви будет!

– Я тебя буду беречь! Я тебя на руках буду носить! – страстно проговорил Тихон, целуя Матрёну в макушку. – Ты со мною самой счастливой будешь! Подарками тебя задарю! Денег заработаю – всё, что захочешь, куплю! Дом для нас выстрою!

– Обещаешь, что выстроишь? Я своей семьёй жить хочу, Тиша! Подальше от твоего отца.

Матрёна подняла голову и жалобно посмотрела Тихону в глаза.

– Богом тебе клянусь, Матрёшка. Всё будет так, как я сказал!

Матрёна кивнула и довольно улыбнулась. Никогда прежде она не была так счастлива, как в то ненастное утро. Давно уже она млела от одного взгляда Тихона, давно уже мечтала о том, чтобы он сделал первый шаг к их сближению. И вот это случилось. Сердце Матрёны и вправду готово было разорваться от любви. Она смотрела в ясные глаза любимого и не могла насмотреться, хотелось утонуть в них, как в омуте. Душу Матрёны наполнило сладостное предвкушение близкого счастья.

Когда гроза стихла, Тихон с Матрёной пошли к дому, держась за руки. Обоим хотелось, чтобы эти счастливые мгновения не кончались.

Но, как назло, в тот же день после обеда, когда Тихон был в поле, очнулся от болезни Яков Афанасьич…

Пока свёкор медленно, но верно поправлялся, Тихон с Матрёной своих чувств никому не показывали. Но почти каждый вечер они вдвоём сбегали в старый амбар, чтобы вдоволь нацеловаться и насмотреться друг на друга.

– Прошу, Тиша, давай поскорее начнём свой дом строить! Твой отец поправится и нам спокойно пожить не даст! – шептала Матрёна на ухо парню.

– Хорошо, Матрёнушка, вот как отец оклемается окончательно, так сразу и начнём строительство.

Матрёна вздыхала и качала головой. Была бы её воля, она бы прямо сейчас ушла из этого ненавистного дома, где она опять не могла спокойно спать ночами. С тех пор как свёкор пришёл в себя, ей постоянно мерещились его тяжёлые шаги по лестнице, она вздрагивала от малейшего шороха. В какие-то особенно тревожные моменты ей страстно хотелось всё рассказать, пожаловаться Тихону, но потом она понимала, что это ни к чему хорошему не приведёт, а может довести до кровопролития или другой трагедии.

Нет уж, Матрёна будет молчать о грехах Якова Афанасьича, пусть он сам об них перед Богом отчитывается, когда придёт пора. А пока… Она постарается избегать его сальных взглядов и жадных рук, пытающихся облапать её при каждой встрече. Ей как-то нужно дождаться того момента, когда Тихон построит для них дом. Сжать зубы, набраться терпения и дождаться.

Матрёна была настроена решительно, но лишь до тех пор, пока Яков Афанасьич не объявил сыну о своём решении. Едва она услышала, что Тихон уедет из деревни на заработки, ей стало дурно: голова закружилась, в глазах потемнело, ноги стали мягкими и неустойчивыми, словно наполнились соломой. Всё внутри Матрёны оборвалось и полетело вниз, и сама она потеряла сознание. Когда она падала на пол, ей показалось, что она летит вниз с огромной высоты в холодный чёрный омут беспамятства.

Прощаться было тяжело. Слёзы катились по Матрёниному лицу, и она не успевала вытирать их.

– Не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу, не хочу… – повторяла она.

– Я не навсегда покидаю тебя, Матрёнушка, – ответил Тихон. – Всего-то полгода меня рядом не будет. Так хоть отец от меня отвяжется. А то всё никак не может понять, что я уже не ребёнок, а мужик.

– Что с тобою спорить, Тиша. Ты уже всё решил… – всхлипнула Матрёна.

– Не спорь, милая, не рви мне душу!

Лицо Матрёны потемнело, она отвела глаза в сторону. Она знала, что старый Кощей сына из дома отсылает, чтобы тот не мешал ему свою цель преследовать – подчинить её себе, сломить её волю, вынуть её душу из тела и растоптать, чтобы она, Матрёна, стала его рабынею, как сделала это в своё время Настасья, а до неё Аксинья, жена старшего сына. Но она не станет его очередной жертвой ни за какие коврижки. Как раньше отбивалась от его похождений, так и теперь отобьётся. А может быть, вспомнит о своём старом плане и убьёт его. Кулаки Матрёны непроизвольно сжались, брови нахмурились, взгляд потемнел.

– Злишься на меня? Не злись, милая. Дни быстро пролетят. Не успеешь соскучиться, как я уже обернусь назад.

Тихон взял руки Матрёны и поцеловал сначала одну, потом вторую. Матрёна вздохнула и кивнула головой. Наклонившись к лицу мужа, она поцеловала его в губы. Тихон весь напрягся, задрожал от страстных поцелуев. С каждым разом ему всё сложнее было сдерживаться, он мечтал обладать Матрёной, мечтал увидеть её нагой и прижать к своему разгорячённому телу. Тихон грезил о жене по ночам, просыпался в поту и стонал от невыносимого одиночества. Но что-то не позволяло ему перешагнуть эту невидимую черту, разделяющую их, он робел и смущался. Вот и теперь, прощаясь с любимой, он, хоть и с трудом, но отстранился от неё и проговорил хрипло:

– Вот вернусь и будем с тобою жить как муж и жена, будем спать в одной постели.

Матрёна покраснела и прошептала Тихону на ухо:

– Зачем же ждать, Тиша? Я и сейчас готова тебе всю себя отдать!

Но Тихон покраснел и убрал Матрёнины руки со своей шеи.

– Так будет правильно, – твёрдо сказал он.

Матрёна не стала спорить. Положив голову мужу на грудь, она замерла, закрыв глаза. И снова на душе у неё стало тяжело. «Что-то плохое случится. Что-то ужасное произойдёт и очень скоро!» – так и звенело у неё в голове. Она пыталась отогнать плохие мысли от себя, но ничего не получалось. Скверное предчувствие намертво засело внутри. Как теперь и жить?..

После того как Тихон уехал на заработки, Матрёна загрустила. Её словно лишили чего-то жизненно важного, от её тела будто оторвали кусок плоти – так ей было больно. Оказывается, она настолько сильно привыкла к Тихону, что без него ей стало так тоскливо, что по утрам не хотелось вставать с постели и выходить из своей комнатушки. Но работа не ждала. Яков Афанасьич, как и раньше, загружал Матрёну так, что она не успевала в течение дня даже крошки хлеба перехватить.

– Пускай, – думала Матрёна, – под юбку не лезет, и то хорошо!

Но так продолжалось недолго. Вскоре свёкор стал проявлять к молодым снохам свой прежний интерес. Девушки вновь сблизились, ведь общая беда всегда роднит. Да и вместе было легче давать отпор, поэтому теперь Настасья ночевала чаще у Матрёны, чем у себя, боялась, что раз мужчина оправился от болезни, то скоро наведается к ней. Ночью девушки ютились на узкой кровати, прижимались друг к другу спинами и тихонько переговаривались между собой.

– Жаль вас с Тихоном. Вы с ним в последнее время что голубки были. Любо-дорого смотреть на таких влюблённых, – как-то прошептала Настасья.

Потом она повернула голову к Матрёне и спросила заговорщическим тоном:

– Признавайся, Матрёшка, ты с мужем уже ночевала?

Матрёна покраснела и уже хотела было огрызнуться Настасье в ответ, что это вовсе не её дело, но осеклась. Она вспомнила светлое лицо Тихона, длинные волнистые вихры, голубые глаза. Сердце её зашлось тоской.

– Нет, – прошептала она.

Настасья разочарованно вздохнула. А потом зло произнесла:

– Лучше бы наш Кощей никогда не просыпался. Спал бы и спал, точно бревно. Хорошо мы без него жили, правда, Матрёшка?

Матрёна промолчала. Эти четыре года были непростыми. Они много работали, переживали за своё будущее, но при этом никогда у них не было так легко на душе. Матрёна тогда засыпала и просыпалась с улыбкой на лице, несмотря на все трудности и непосильную работу. Это было счастливое время, и Тихон был всё время рядом.

– Настасья, давай его убьём… – прошептала Матрёна, – Помнишь, мы с тобой хотели?

Она села на кровати и посмотрела на Настасью дикими глазами.

– Вот как задумывали раньше, так и сделаем. А? Чего молчишь? Разве не хочешь ты покарать его за всё? Неужто передумала?

Настасья затряслась от страха, обхватила себя руками и проговорила в ответ:

– Я с тобой заодно, Матрёна. Как ты, так и я.

Чёрные глаза Матрёны светились в темноте, они с Настасьей взялись за руки и до самого утра шептались, о чём и подумать бывает страшно – об убийстве живого человека.

Спустя неделю Настасья забежала в коровник к Матрёне бледная, как мел.

– Сегодня! – запыхавшись выпалила она.

– Что сегодня? – удивлённо спросила девушка, оторвавшись от коровьего вымени и подняв голову.

– Сегодня Кощей ко мне придёт. Так и сказал! Анна Петровна на базар ушла, и я одна в кухне стряпала. Он ко мне сзади, как кот, подкрался и давай юбки задирать! Насилу отбилась от окаянного! Сказалась, что ночью у себя его ждать буду.

Матрёна встала и изо всех сил пнула ногой по пустому ведру. Оно со звоном упало на пол, покатилось в угол, корова, ждущая дойки, протяжно замычала.

– У, Кощей! – воскликнула Матрёна, – значит, всё-таки не ошиблись мы, он опять за старое взялся?

Настасья кивнула, всхлипнула и разрыдалась, прижав ладони к лицу.

– Я не вынесу больше этого! Не вынесу! Мне не дождаться моего Мишеньку! Уж лучше утопиться в озере! Вот пойду и утоплюсь!

Матрёна схватила Настасью за плечи и затрясла её.

– Ну-ка, хватит реветь! Сделаем, как решили. Вдвоём справимся. Поняла?

Настасья взвыла напоследок, потом изо всех сил ударила себя ладонью по щеке и вытерла слёзы.

– Ты только не бросай меня, Матрёшка, – жалобно попросила она.

– Не боись, не брошу!

Матрёна поставила ведро под корову и снова уселась доить.

– Нож не забудь! – крикнула она вслед Настасье, которая уже бежала к двери.

– Он уже под моей подушкой, – откликнулась та.

Матрёна подоила коров, бездумно выполняя привычные действия. Голова её была полна мыслей, которые были настолько далеки от дойки, насколько север далёк от юга.

Вечером Матрёна забежала в свою комнатушку лишь на минуту, а потом спустилась к Настасье. Та сидела на кровати, сложив руки на коленях.

– Я боюсь! – прошептала она. – Не стоит нам за это браться, грех на душу ляжет…

– Нет, Настасья! – твёрдо сказала Матрёна. – Ни ты, ни я больше терпеть посягательств снохача не будем!

Она достала из-за пазухи верёвку и сложила из неё петлю. Отдав верёвку Настасье, она забралась в постель вместо неё, натянула одеяло до самого подбородка и взяла в руки нож. Настасья растерянно стояла посреди комнаты и смотрела то на Матрёну, то на дверь.

– Отойди к стене и жди. Он, того гляди, придёт! – строго приказала Матрёна.

Настасья послушно отошла, вжалась в стену, притихла. Какое-то время они ждали, прислушиваясь к мнимой тишине дома, а потом лестница заскрипела, оповещая о том, что тот, кого они ждут, скоро будет здесь.

– Я сейчас умру от страха, – прошептала Настасья.

Матрёна и сама чувствовала себя маленьким, загнанным в ловушку зверьком, но, пересилив себя, ответила:

– Не бойся, Настасья, у нас всё получится!

Мужчина, как назло, поднимался по крутой лестнице очень долго. У Матрёны даже ладони вспотели от напряжения. Она положила нож на грудь и обтёрла ладони о сарафан. И тут дверь комнатушки скрипнула и открылась. На пороге застыла тёмная фигура.

– Ну здравствуй, Настасья, давно я к тебе не хаживал. Поди, забыла уж меня? Поди, мужа ждёшь?

Яков Афанасьич остановился посреди комнаты, глядя на Матрёну, которая отвернула лицо к стене, чтобы мужчина не заметил подвоха.

– Если мужа ждёшь, то не жди. Не вернётся он. Твой Миша на чужой стороне другую жёнку нашёл, там и останется после службы. Такую весть я получил от него.

Матрёна обомлела и испугалась, что Настасья сейчас выдаст себя. Она повернула голову и увидела, что та стоит, зажав руками рот. Лицо её сморщилось, как от сильной боли.

– Я думал, ты заревёшь. А ты вон как, не всхлипнула даже. Ты умница, сразу поняла, что со мною лучше, чем с ним. Кто он, и кто я… Пусть не возвращается! Будем считать, что умер наш Мишка!

Мужчина вздохнул и присел на край кровати. Матрёна крепче сжала рукоятку ножа.

– Я тебя не оставлю, Настасья. Из дома не прогоню, не переживай. Будешь жить при нас аки вдова.

Яков Афанасьич наклонился к лежащей в постели Матрёне, и, когда его тёплое, кислое дыхание коснулось её щёки, она резким движением откинула в сторону одеяло и вонзила нож в его тело. Мужчина успел увернуться, нож вошёл куда-то в бок.

– Матрёшка? Ах ты, гадюка!

Он яростно зарычал, скрутил Матрёне руки и повалил её на кровать.

– Настасья! Ну чего же ты? – закричала Матрёна, трепыхаясь изо всех сил и пытаясь вывернуться из крепких мужских рук.

Настасья медленно подошла к своему мучителю и дрожащими руками накинула ему на шею петлю. Но затянуть её так и не смогла – из нее будто выкачали все силы. Лицо её было бледным и печальным. Она опустила голову, и верёвка выпала из её рук.

Яков Афанасьич, кряхтя от напряжения, обернулся и рявкнул:

– Так ты, значится, ты предала меня, Настасья? Убить меня, своего благодетеля, вознамерилась? Ну, гадина! Ну я задам тебе!

Настасья завыла во весь голос, и Матрёна, пользуясь секундным замешательством Кощея, сползла на пол, схватила табуретку, стоящую за кроватью, и изо всех сил стукнула ею мужчину по голове. Тот замер, взгляд его остекленел, а через мгновение тело его безвольно рухнуло на пол.

Настасья подскочила к свёкру, заглянула в его лицо и прошептала испуганно:

– Убила… Ты его убила, Матрёшка…