Дождь стучал по крыше хлева. В некоторых местах дрань прохудилась, и по стенам текли струйки воды. Поросята спали, сбившись в кучу, забавно похрюкивали во сне. Матрёна сидела на копне соломы и слушала дождь. Мерный стук капель успокаивал её, усыплял. Даже отдалённые раскаты грома не нарушали её вязкой дрёмы. Ноги гудели от усталости, руки болели от натёртых мозолей, тело ныло от синяков и ссадин. Рядом с Матрёной стояло доверху наполненное ведро навоза, который она только что собрала в свинарнике. Она понимала, что уже не сможет подняться и вынести его за хлев, тело уже расслабилось и отказывалось подчиняться.

Матрёна устала. Последние две недели она работала как лошадь – с раннего утра до поздней ночи. Яков Афанасьич загружал её непосильной работой, а если она по какой-то причине не справлялась с ней, хлестал её розгой по спине, таскал по кухне за косы.

– Лоботряска! Лентяйка! Неряха! – кричал он на весь дом, страшно кривя и разевая рот. – Зря я поверил твоей тётке! Зря послушал её сладкие речи о том, какая ты хорошая хозяйка! Ты ничегошеньки не умеешь, едва справляешься с самой простой работой! Только платья да платки на уме!

Прокричавшись, свёкор снова набрасывался на неё с кулаками и бил, бил Матрёну, не жалея. По его мнению, только так можно было приучить молодую сноху к труду. Никто в доме даже не пытался помочь бедной девушке. Свекровь только укоризненно качала головой, она считала, что муж полностью прав. Так ей и надо, этой шустрой и дерзкой чёрноглазой девице. Настасья боялась высунуться из своей комнатушки, только жалостливо смотрела на Матрёну в их редкие встречи. Тихон тоже не мог защитить жену, его не было дома, отец отослал его на сенокос.

Это была месть Якова Афанасьича, и она, как он и грозился, была жестока. Матрёна готовилась терпеть до последнего, но в одну из ночей свёкор заглянул к ней в комнатушку. Испугавшись, девушка вскочила на ноги и схватила лопату, которую теперь всегда держала рядом с собой на всякий случай.

– Не подходи! – яростно прошептала она.

Мужчина остановился, усмехнулся недобро.

– Разве ты не наработалась ещё, Матрёна? Даже в спальне, и то с лопатой, – насмешливо проговорил он.

Матрёна сжала зубы. Ей было неприятно, что свёкор смотрит на неё. Взгляд его скользил по её телу, и она чувствовала, что покрывается от этого мерзкой чёрной грязью.

– Я тебе маковые калачи принёс. На, держи, полакомишься. Авось подобреешь. Больно уж ты злая, как я погляжу.

Яков Афанасьич протянул Матрёне связку ароматных калачей, но она даже не взглянула на них, хоть и была голодна – сегодня её лишили ужина, а завтрак был до того скудный, что к вечеру Матрёна едва волочила ноги от голода.

– Не дури, Матрёшка. Хватит уже. Смиришься – всё для тебя будет: и калачи, и пряники. Если ко мне с добром, то и я с добром. Настасья, вон, не артачится и всё в обновках ходит. А ты… Ох, упрямая!

Яков Афанасьич сделал шаг к снохе, но она снова замахнулась на него лопатой.

– Ладно, обожду ещё немного. Авось образумишься, – недовольно пробубнил он. – Калачи Настасье отнесу, уж больно она их любит. А ты обойдёшься.

С тех пор прошло уже несколько дней, а Матрёну всё так же продолжали загружать работой и наказывать за каждый пустяк. Яков Афанасьич терпеливо ждал, когда она не выдержит и покорится ему, но Матрёна не собиралась угождать свёкру в его похотливых желаниях. Он был ей противен, одна мысль о близости с ним вызывала бурю в её душе. Она работала, ежесекундно проклиная его, желая ему смерти.

Вот и сейчас, вычистив хлев, она опёрлась на вилы и проговорила:

– Да чтоб тебе худо было, подлый Кощей!

Потом она присела отдохнуть на солому лишь на минутку, но не смогла справиться с усталостью и уснула под стук дождя. Спустя какое-то время дверь хлева скрипнула, и тёмная тень скользнула внутрь.

– Матрёна! Матрёна! Ты здесь? – позвала Настасья, всматриваясь в темноту.

Матрёна испуганно открыла глаза и долго не могла понять, где она и кто её зовет. Она схватила вилы, лежащие рядом, и завопила во всё горло в темноту:

– Убирайся прочь!

Разбуженные свиньи испуганно захрюкали, забегали по загонке, Настасья взвизгнула, торопливо отскочила в сторону.

– Матрёна, тише, это ведь я, Настасья!

Матрёна опустила вилы и выдохнула с облегчением.

– Чего тебе, Настасья? – устало спросила она.

Она снова опустилась на солому и закрыла глаза. Настасья подошла к ней и протянула узелок, пахнущий едой. Матрёна развязала края ткани и, сглотнув голодную слюну, уставилась на две варёные картошины, яйцо и горбушку хлеба.

– Ешь, я на тебя больше смотреть не могу. Отощала ты, как Савраска, конь наш старый. Ему-то помирать со дня на день, а тебе ещё жить да жить!

Матрёна накинулась на еду, съела всё до последней крошки, а потом обняла Настасью.

– Настасьюшка, милая, я так больше не могу! Веришь? Не могу! – в голос заплакала она, растирая слёзы по щекам грязными руками.

Настасья схватила Матрёну за плечи и тихонько встряхнула её.

– Можешь! Ещё как можешь! Ты, Матрёшка, сильная, во сто крат сильнее меня. От твоей силы-то и я будто сильнее стала.

Матрёна вытерла нос и посмотрела в лицо Настасье: глаза девушки странно сверкнули, никогда она такого взгляда у старшей невестки не видела. Внутри неё словно разгорелся огонь.

– Что ты задумала, Настасья? – тихо спросила Матрёна, удивлённо заморгав.

Настасья прищурилась, присела на солому рядом с Матрёной и схватила её за руки. Грудь её при этом взволнованно вздымалась и опускалась.

– А вот что я задумала! Мы старого Кощея вместе с тобою убьём!

– Как это? – выдохнула Матрёна.

– А вот так. Возьмём и убьём!

Настасья обхватила руками свою тонкую шею и сделала вид, что душит себя.

– Чего это ты так передумала? Говорила же, что тебе так удобно – перетерпеть, а взамен получать подарки от свёкра.

Настасья насупилась, а потом погладила Матрёну по растрёпанным волосам.

– Ох, Матрёшка, я на тебя много дней смотрю и понимаю, что завидно мне. Тебя наказывают, бьют, но зато тебе от себя самой не противно. Мне иногда до того муторно становится, что хочется в озере утопиться.

Поросята не ложились. Стояли, просунув розовые круглые пятаки сквозь деревянные перегородки, и будто понимали девичьи разговоры, похрюкивали в знак согласия.

– Вдвоём мы с ним легко справимся, – сказала Матрёна, сурово нахмурив брови, – только ты не сдавайся, Настасья, обещаешь?

– Обещаю! – страстно проговорила Настасья.

На её лице было столько счастья в тот момент, что Матрёна поверила в искренность её намерений.

– Не позволю больше снохачу лапать меня своими вонючими ручищами!

Они ещё около часа сидели в хлеву, обсуждая под звуки грома свою месть ненавистному свёкру. А потом Настасья взяла Матрёну под руку и повела к дому. Уложив обессиленную девушку в свою постель, она села рядом на табурет и уставилась в стенку, без конца прокручивая в голове их план мести.

– Только бы всё вышло, как мы задумали… – прошептала она, сложив руки, словно в молитве, – только бы всё получилось! Я не отступлю. Не отступлю! Придёт снова Кощей в мою горницу, я его поганой метлой прогоню, не побоюсь!

Глаза Настасьи сверкали огнями, в ту ночь от возбуждения она так и не сомкнула глаз.

На следующее утро по дому разнёсся грозный крик Якова Афанасьича:

– Ах ты, паразитка! Хлев по-хорошему не убрала, вместо этого спать завалилась? Матрёна, ты где? А ну спускайся вниз, лентяйка, пороть тебя буду!

Матрёна открыла глаза и села на кровати, уставившись осоловелыми глазами на Настасью, которая дремала у неё в ногах, свернувшись калачиком, но от громкого голоса свёкра тоже проснулась. Тяжело вздохнув, Матрёна вылезла из-под одеяла и уже намеревалась спускаться вниз, но Настасья дёрнула её за руку.

– Постой, обожди. Он сейчас пойдёт за тобой наверх, в твою комнатушку, а ты в это время спустишься вниз. Беги, Матрёна, милая, да подальше от дома. В поле беги! Переждёшь, пока он уйдёт из дому, и приходи назад. Слышишь? К вечеру-то Кощей поди уж и забудет про наказание.

– А если он к тебе в комнату заглянет? – тихо спросила Матрёна.

– Ох… Тогда не знаю! – всхлипнула Настасья.

Лестница заскрипела под тяжёлыми шагами мужчины.

– Ну всё, паскуда, не жить тебе! – не своим голосом заорал Яков Афанасьич.

Девушки задрожали, взялись за руки. Матрёна взглянула на старшую невестку и поняла, что та сейчас рухнет на пол без чувств, лицо её побелело до синевы, глаза бессмысленно блуждали по стенам.

– Не бойся, Настасья, – заговорила она, чтоб хоть немного приободрить девушку, – он один, а нас двое. Если зайдёт сюда, глаза выцарапаем.

Настасья стояла ни жива ни мертва. Она из последних сил держалась, чтобы не закричать от страха. Несколько часов назад она смотрела в маленькое окошко на занимающийся рассвет и считала себя очень сильной, даже непобедимой, а теперь она вновь превратилась в маленькую, жалкую девчонку, которую некому защитить от нападок сильного и грозного мужчины.

Шаги приближались, и вот уже у самой двери заскрипели половицы. На мгновение время замедлилось, звеня над головами девушек огромным колоколом, а потом стремительно понеслось вперёд. Яков Афанасьич прошёл мимо, и тут же Матрёна тихонько приоткрыла дверь и выскользнула, словно тень, из комнаты. По лестнице прошелестели её лёгкие, почти бесшумные шаги, она выскочила из дома незамеченной и со всех ног побежала в поле. Утренняя роса холодила голые ступни, ветер трепал косы, высокая трава цепляла подол платья, но Матрёна не останавливалась. Добежав через поле до перелеска, она упала на землю, тяжело дыша. Страха не было, душу переполняла лишь сплошная чёрная ненависть.

– Кощей проклятый! Чтоб тебе худо было! Чтоб на тебя болезнь какая страшная свалилась. Чтоб ты лёг да и помер!

Эта ненависть жгла Матрёну изнутри, да так, что всё тело заболело, затряслось в судорогах. Это продолжалось некоторое время, а потом чья-то тёплая ладонь коснулась её лба. Тело девушки расслабилось, обмякло, боль вмиг ушла. Матрёна, не в силах пошевелиться, открыла глаза и увидела между деревьями сгорбленную фигуру в чёрных одеждах. Седовласая старуха уходила прочь, хромая на одну ногу. Её лица Матрёна не видела.

– Эй, бабушка! – хрипло позвала Матрёна.

Но старуха не обернулась – то ли не слышала её зов, то ли просто не хотела останавливаться. Опираясь на свою кривую клюку и прихрамывая, она уходила всё дальше в лес, и вскоре фигура скрылась за пушистыми зелёными лапами елей.

Матрёна закрыла глаза и погрузилась в странный, тревожный сон, похожий на забытье.

Матрёна проспала до самого вечера. Открыв глаза, она почувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Можно было дальше противостоять Кощею. Она вернулась домой уже затемно – вошла в дом без страха, готовая ко всему. Но с порога Настасья огорошила её новостью – Яков Афанасьич слёг больной.

– Что за хворь такая на него вдруг напала? – спросила Матрёна, чувствуя, как тяжёлый камень упал с её души, уступив место облегчению.

Настасья округлила глаза и прошептала:

– Так не знает никто! После того как он тебя утром не нашёл, дом ходуном ходил от его ярости. Уж он тут ругался да кричал… А потом на работу ушёл и вскоре после этого помощник его прибёг, говорит, с Яковом Афанасьичем беда – упал он и ни рукой, ни ногой не может пошевелить. Только мычит и рот странно кривит. Мы с Анной Петровной прибежали, а он и вправду лежит, родимый…

Настасья прижала ладонь ко рту и трагично всхлипнула. Матрёна же, к своему стыду, почувствовала, что внутри её живота что-то колышется и трепещет, да так сильно, что даже щекотно. Она не хотела признавать, что это была радость, которая росла с каждой минутой и билась крыльями огромной бабочки в её животе. Девушка едва сдерживала счастливую улыбку.

– Он в своей комнате лежит, Анна Петровна возле него сидит, всё плачет, никак успокоиться не может, – скорбным голосом произнесла Настасья. – Если хочешь, сходи и ты, посмотри. А то вдруг ни сегодня-завтра помрёт!

– Тьфу на него! Смотреть ещё! Не хочу и не пойду! – тут же выпалила Матрёна. – Он это заслужил. Мне его ни капли не жаль. Пусть помирает!

Матрёна прошла в кухню, плеснула в чашку кваса и отломила большой ломоть ржаного хлеба. С аппетитом поев, она встала из-за стола, потянулась и пропела, улыбнувшись:

– Свобода сладка! Как же хорошо, когда никто не вопит на ухо, не бьёт розгой и не стоит над душой! Да хоть бы он никогда не вставал!

А потом, вспомнив, как проклинала свёкра в лесу, Матрёна испугалась.

– А вдруг это я на него хворь неизвестную накликала? Я же так злилась, что чуть сама не померла…

Она вздохнула, думая о своих страшных словах. Но припомнив все злодеяния свёкра, произнесла зло:

– А при чём здесь я? Не ведьма же я, чтобы мои слова вдруг силу возымели! Старый хрыч по заслугам получил. И мне его ни капли не жаль! Пусть помирает, окаянный!

Но Яков Афанасьич не помер ни в этот день, ни на следующий. Он так и остался лежать: неподвижный и немой, будто большое, мощное дерево, поваленное ураганом.

Целых четыре года он пролежал в постели. Всё это время женщины неустанно ухаживали за ним. Анна Петровна, переложив все свои обязанности по дому на молодых снох, днями напролёт сидела у постели мужа, преданно глядя в его похожее на восковую маску лицо. Иногда ей казалось, что Яков Афанасьич просыпается: веки его подрагивали, уголки губ кривились в странных гримасах. В эти моменты женщина прижимала руки к груди, чувствуя, как под рёбрами сильно колотится сердце. От радости она даже не могла дышать. Но вскоре лицо мужа принимало прежнее спокойное выражение, и он вновь становился похож на покойника. Анна Петровна горестно вздыхала и принималась плакать.

Настасья тоже частенько заглядывала к больному свёкру, помогала его мыть, ворочать с боку на бок и переодевать в чистую рубаху. Иногда она сидела у его кровати по ночам вместо Анны Петровны.

Матрёна же совсем не заходила в спальню больного. Она всячески избегала просьб Настасьи присмотреть за ним, ссылаясь на работу по хозяйству. А если ей всё-таки приходилось оказаться в душной, жарко натопленной спальне по поручению свекрови, то она даже не смотрела в лицо Кощея – боялась, что её взгляд или присутствие пробудят мужчину ото сна. Каждую ночь она молилась, чтобы Яков Афанасьич не просыпался никогда. Это было её единственное желание.

Вся мужская работа во время болезни главы семейства легла на Тихона, который тут же расправил плечи, повзрослел, возмужал и осмелел. Поначалу ему было сложно, тяжело, но зато теперь никто его не унижал, не одёргивал, никто не смеялся над ним, как раньше. Он учился применять силу, терпению и выносливости, учился где-то быть мудрым и расчётливым, а где-то – строгим и безжалостным. Он учился защищать свой дом и женщин, живущих в нём. Пока Анна Петровна лила слёзы по мужу и чахла, усыхая на глазах, Тихон рос, креп и становился настоящим мужчиной. Матрёна всё время была рядом – где-то подсказывала, где-то помогала, а где-то вытирала краем фартука слёзы молодого хозяина дома.

Время шло, бесследно утекало в туманную даль, словно полноводная река. И вот спустя четыре года, посреди зимы, когда Тихону аккурат исполнилось семнадцать лет, к Якову Афанасьичу вдруг вернулись силы. Произошло это не сразу – впервые он заговорил, когда Матрёна по просьбе Настасьи мела пол в его комнате.

– Матрёна… Матрёна… – раздался вдруг хриплый голос.

Матрёна вздрогнула, выронила метлу из рук и выбежала из комнаты.

«Куда ты, дура? Возьми полотенце, да и придуши его, делов-то!» – мысленно приказала она себе, стоя за дверью и переминаясь с ноги на ногу от волнения.

Но сердце колотилось в груди как бешеное, а руки тряслись. И пока она собиралась с духом, Яков Афанасьич, словно почуяв, что сноха замышляет что-то недоброе, завопил на весь дом.

– Ааааа! Где вы все? Куда запропастились? Матрёна! Настасья!

Матрёна сжала кулаки, покраснела от ярости, но сделать что-либо уже не успела. На шум из кухни тут же прибежали Настасья и Анна Петровна.

– Ах ты, батюшки, Яков Афанасьич, голубчик наш! Очнулся! Радость-то какая! Ой-ой-ой!

Женщина запричитала сквозь слёзы, погладила мужа по голове и лицу, поцеловала страстно его исхудавшие щёки.

– Ой, брысь, не трожь меня! Чего стонешь, жена? Лучше чаю копорского мне налей! Страсть как чаю хочется, сто лет не пивал, – недовольно проговорил Яков Афанасьич, небрежно отмахиваясь от плачущей женщины.

– Чаю? Налью-налью, голубчик мой! – ласково откликнулась Анна Петровна, у которой, кажется, даже слух улучшился от такой великой радости.

Она обернулась к снохам, и тут же лицо её изменилось, а голос стал неприятным и резким:

– Матрёшка! Неси свёкру копорского чаю! Да поскорее, не копошись там долго! А потом беги за Тихоном, скажи, что отец очнулся!

Матрёна выразительно взглянула на Настасью. Та стояла у стены бледная и растерянная.

– Как же так, Матрёна? – жалобно спросила она.

Матрёна пожала плечами и прошла мимо, сжав кулаки от злости. Тёмно-карие глаза её были полны ненависти.

– Даст Бог, не встанет! – пробубнила она.

К лету Яков Афанасьич стал шевелить руками и ногами и наконец в один из дней поднялся с постели, тяжело дыша.

– Дай, отец, подсоблю тебе!

Тихон подошёл к родителю и положил его слабую руку на своё широкое плечо.

– Когда-то я тебя учил ходить, сын, а теперь вот тебе довелось долг мне отдать и научить ходить меня. Пока я лежал, ты вон как вырос! Плечи твои уж больно вширь раздались. Любо на тебя посмотреть! – с гордостью произнёс Яков Афанасьич.

Постепенно мужчина обрёл свою прежнюю силу, да что там, он будто стал ещё сильнее. Тихон, отвыкший подчиняться отцу, теперь с трудом это делал. Ему, уже привыкшему быть хозяином, стало в тягость выполнять волю отца. Поэтому как-то он сказал, что собирается отделяться от них с матерью. Анна Петровна ахнула, когда Настасья погромче прокричала ей в ухо, что только что сказал Тихон.

– Куда ж ты от нас, сынок? – спросила она расстроенно.

– Недалеко, маманя! На другой край деревни. Пока лето, хочу дом для нас с Матрёной поставить. Поможешь, отец?

Яков Афанасьич промолчал, лицо его стало задумчивым. А потом он поднялся из-за стола, взял с полки бутылку мутной корчмы и плеснул в чашки себе и сыну.

– Садись, сынок, выпьем, побалакаем. Такие дела быстро не решаются.

Яков Афанасьич прогнал всех с кухни, и они уселись с сыном друг против друга. Взгляд отца был пристален и суров. Он смотрел на Тихона и будто силился понять по его лицу, насколько он повзрослел, справится ли он с той свободой, которую от него требует.

– Что же, с жёнкой своей чёрноглазой, получается, уже живёшь, времени зря не теряешь? – спросил Яков Афанасьич, сощурившись.

Глаза его превратились в щёлки, губы презрительно скривились.

Тихон опустил голову и покраснел, точно юнец, – так ему стало стыдно. С Матрёной как муж он ещё не жил, но с отцом говорить об этом ему не хотелось. Неопределённо кивнув, Тихон спросил:

– Так ты мне с домом-то подсобишь, батя? Я тебе потом всё возверну, клянусь. И деньгами, и трудом – всем отработаю!

Яков Афанасьич часто заморгал, а потом положил ладонь на плечо сыну.

– Дом – это хорошо, сынок. Это очень хорошо. Конечно, я во всём тебе подсоблю! Вот только спешишь ты, надо бы повременить пока с домом.

– Это ещё почему же? – спросила Матрёна, вошедшая в это время на кухню, чтобы процедить вечерний надой.

– Тебе разве слово давали? – рявкнул Яков Афанасьич, сурово взглянув на Матрёну.

– Так ведь вы, всё одно, об нас с Тихоном балакаете! – сказала Матрёна, дерзко взглянув на свёкра.

Её тёмные глаза сверкнули, на щеках выступил румянец.

– Ох и дурная баба тебе досталась, Тишка! Вырвать бы с корнем её длинный язык! – недовольно проворчал мужчина.

– Матрёна, ступай во двор. Не дело тебе с мужиками сидеть! – непривычно строгим голосом сказал Тихон.

Матрёна удивлённо посмотрела на мужа, нахмурилась, но спорить не стала, сняла передник, схватила пустые вёдра и вышла. Но, вместо того чтобы идти за водой, она остановилась в сенях, прижалась спиной к деревянной стене и замерла.

– Чтоб дом строить да детьми обзаводиться, надо сначала настоящим мужиком стать, Тихон! – по-отечески строго проговорил Яков Афанасьич. – А на это, сынок, время требуется.

– Батя, дак я же… – начал было Тихон, но отец махнул на него рукой.

– Молчи, Тишка, да слушай, что отец говорит! Всё равно всё будет так, как я скажу.

Яков Афанасьич выпил рюмку, закусил квашеной капустой, причмокнул от удовольствия и вытер ладонью рот. Потом он звонко хлопнул Тихона по спине и произнёс:

– Я тебя на заработки решил отправить, сын. Осенью поедешь в соседний уезд лес валить. Год-два отработаешь, окрепнешь, вернёшься с деньгами, тогда и дом тебе поставим, какой пожелаешь. А с жёнкой твоей ничего тут не случится. Мы с матерью проследим за ней. Будет как миленькая у окошка сидеть да тебя поджидать.

На кухне повисло молчание. У Матрёны за стенкой сердце упало вниз. На работы мужики уходили надолго, парой лет никто не отделывался. А кто-то и вовсе назад не возвращался. Что же она будет делать тут без Тихона? Как будет жить? Как сможет противостоять свёкру? Нет, нет и нет! Так быть не должно!

На Матрёну вдруг накатил такой жуткий страх, что она не могла ни двинуться с места, ни вздохнуть. Ведро выпало из её ослабевших рук и с грохотом упало на пол, ноги подкосились, в глазах потемнело. Тихон выбежал на шум и увидел жену, лежащую на полу без чувств…