– Бабушка Упыриха, сжалься надо мной! Приюти хоть на несколько ночей! Мне некуда идти! – взмолилась Матрёна.

Она представила, что ей предстоит обратный невыносимо тяжёлый путь по заснеженному лесу к деревне, и ей стало не по себе от этих мыслей. Больше всего на свете Матрёне сейчас хотелось прилечь на лавку и отдохнуть. Живот был таким тяжёлым, будто к нему подвесили огромный камень. Но старуха упрямо покачала головой.

– Слишком высокую цену тебе придётся заплатить за ночлег в моей избе. Вряд ли ты согласишься. Так что ступай отсюдова, пока я вконец не осерчала да не прогнала тебя поганой метлой!

Матрёна застонала, вытерла выступившую на лбу испарину и спросила глухим, будто не своим голосом:

– Денег у меня нет, платить нечем. Но если я могу расплатиться чем-то другим, то я готова на всё. Могу работать на тебя с утра до ночи, мне бремя не помеха! Всё, что прикажешь, всё сделаю. Клянусь! Только приюти меня, не прогоняй, молю!

Упыриха, прищурившись, взглянула на Матрёну, переминающуюся с ноги на ногу у порога.

– Говоришь, на всё готова? Всё сделаешь? – недоверчиво переспросила она.

Матрёна отчаянно закивала головой, ей хотелось верить, что старая ведьма не так сурова и безжалостна, как могло показаться на первый взгляд. Не может быть, чтобы в её груди совсем не было чувств к родной внучке. Матрёна не надеялась на любовь, она ждала хотя бы жалости.

– Ладно, – сухо ответила Упыриха. – Коли так, скидывай одежу да погрейся покамест у печи.

Матрёна послушно сняла тулуп и, вздохнув с облегчением, опустилась на лавку поближе к печке. Ведьма позволила ей остаться, с души будто камень упал. Матрёна поймала себя на том, что сидит, прикрыв глаза, и улыбается. Как же мало порой нужно для счастья: крыша над головой да тёплая печь под боком. Пока Матрёна грелась, ведьма насыпала на стол муки, разбила пару яиц и принялась месить тесто.

– Не знаю, что там тебе про меня понарассказывали… Я твою мать из дома не гнала. Она сама отсюдова ушла, – между делом проговорила Упыриха. – Не захотела исполнять мою просьбу, сбежала… А ты вот, наоборот, пришла и уходить, как погляжу, не собираешься. Поэтому тебе придётся мою просьбу вместо неё исполнять.

Матрёна посмотрела на старуху, и во взгляде её мелькнула тревога.

– Что же я должна сделать? – спросила она.

Упыриха бросила упругое тесто на стол и отряхнула руки от муки. Посмотрев на Матрёну, она сказала:

– Ты станешь ведьмой и заберёшь мою силу. Я уже стара, но ведьмина сила мне не даёт спокойно умереть, грызёт меня изнутри. Мне нужно передать её.

– Ты хочешь передать свою силу мне? Но как? Разве это возможно? Я ведь не ведьма, я обычный человек! – удивлённо проговорила Матрёна.

Упыриха показала рукой на стены, увешанные сухими травами, лягушачьими лапами, костями и птичьими головами.

– Я научу тебя всему, передам тебе свои знания, а потом и силу. Это дело нехитрое – кровь-то у нас с тобою одна!

Матрёна задумалась, прижав ладони к груди.

– Если я стану ведьмой, то я уже никогда не вернусь в деревню?

– Не вернёшься. Зато спокойно, без чужих сплетен и без всякого гнёта родишь и вырастишь ребёнка. Пусть твой сын растёт здесь, посреди лесов, свободный, вольный, сильный и смелый.

– А как же мой муж? Я с ним даже не попрощалась… – тоскливо вздохнула Матрёна.

– Об муже придётся позабыть раз и навсегда. Отныне ты для него умерла, а он умер для тебя.

Матрёна опустила голову. Из глаз её покатились крупные прозрачные слёзы. Старуха взяла с печи кудель и вложила её в руки Матрёне.

– Вижу, разволновалась ты, девка. На горячую голову решения принимать нельзя. Садись-ка за прялку. Пока прядёшь – подумай. А как куделька кончится, ответ мне дашь.

Матрёна подошла к лавке, на которой стояла старинная прялка. Сев на донце, она закрепила на прялке кудель, взяла в руку веретено и начала прясть, вытягивая из кудели тончайшие светлые пряди. Пряла Матрёна искусно, изящным движением рук она накручивала на веретено ровную нить. Вскоре слёзы её высохли, лицо просветлело, на губах заиграла улыбка.

– Пряди-пряди! Прялка моя ещё не такую сердечную тоску может унять. Уж она тебе подскажет правильный ответ, – прошептала Упыриха и отвернулась от Матрёны.

Матрёна пряла целую неделю, а когда ведьмина кудель кончилась, она села на лавку, сложив руки на коленях. Упырихи в избушке не было, она ещё с утра ушла бродить по лесу, искать особый вид вереска. За окном кружил снег, заснеженные ели стояли, точно великаны, в белых шубах и тянулись острыми верхушками в низкие облака. Матрёне вдруг показалось, что из лесной чащи кто-то пристально наблюдает за ней. Она замерла, присмотрелась, но у избушки никого не было. Наверное, показалось.

Матрёна с волнением ждала возвращения старухи, но по-прежнему не знала, что ей сказать, какой дать ответ. Если она откажется становиться ведьмой, то Упыриха тут же прогонит её. И куда же тогда идти бедной Матрёне? Где ей найти пристанище?

Внезапно в дверь избушки кто-то постучал. Матрёна вздрогнула от громкого неожиданного звука, встрепенулась и встала с лавки. Это была не Упыриха. Старуха никогда не стучалась, просто входила в своё жилище. Придерживая руками живот, Матрёна подошла к двери и взволнованно спросила:

– Кто там пришёл?

Из-за двери донесся мужской голос:

– Открой мне дверь, Матрёна. Это я, за тобою пришёл.

Матрёна сразу же узнала голос Тихона. Он изменился, стал ниже и грубее, чем был раньше, но это был голос её любимого мужа, она его ни с кем бы не спутала.

– Тиша? – всхлипнула она. – Как ты меня нашёл? Как узнал, что я здесь? Как отыскал дорогу?

– Я бы тебя и под землёй нашёл, Матрёнушка, любимая моя. Твоя тётка, спасибо ей, подсказала, где тебя искать. Долго пришлось по лесу плутать, но всё же добрался я до Большой горы. Открывай скорее дверь!

– Ох, Тиша… – вздохнула Матрёна.

Она закрыла глаза, зажмурилась, а потом лицо её скривилось от боли.

– Почему ты из дому ушла? Я в отпуск приехал, а жены дома нет. И домашние молчат, будто в рот воды набрали. Что случилось, Матрёна? Обидели они тебя? Работой непосильной загрузили? Если так, то я это быстро решу.

– Ох, Тиша, – повторила Матрёна. – Зря ты сюда пришёл! Уходи, прошу тебя!

Но муж стоял у самой двери, и Матрёна слышала его дыхание. От волнения у неё подкашивались ноги, она схватилась за стенку, чтобы не упасть на пол.

– Открывай, Матрёна, иначе я выломаю эту дверь. Я за тобой пришёл и без тебя не уйду.

Матрёна всхлипнула, зажала ладонью рот, чтобы не разрыдаться, и распахнула дверь. При виде Тихона – высокого, красивого, румяного, у неё всё внутри захлестнуло от нежности. Она опустила руки и, не отрываясь, смотрела на мужа глазами, полными любви и тоски. Тихон сперва радостно взглянул Матрёне в глаза, а затем взгляд его скользнул ниже – туда, где под складками широкого платья виднелся беременный живот. Лицо его стало растерянным, а потом потемнело, скривилось от боли. Он отвернулся, тряхнул головой и взглянул на Матрёну с ненавистью. От этого взгляда всё внутри у Матрёны сжалось, ребёнок тревожно затрепыхался в утробе, словно тоже почувствовал её переживания.

– Так ты и вправду на сносях? А я ведь не поверил Настасье, решил, что врёт. Вот ведь как… Чей же это ребёнок, Матрёна? Только правду говори, не ври!

Голос Тихона прозвучал низко и хрипло. Она никогда не слышала его таким, с ней он всегда был наполнен добротой и любовью. Больше не было смысла утаивать от него правду.

– Это ребёнок твоего отца. Он снасильничал, – тихо ответила Матрёна.

– Что ты такое говоришь?

Тихон покраснел, схватился за голову и принялся с остервенением пинать ногами снег у крыльца. Матрёна видела, какие жуткие страдания она доставила мужу, и от этого ей было в сто крат больнее. В груди заныло, дыхание стало тяжёлым и сбивчивым.

– Это чистая правда, – проговорила Матрёна.

– Этого не может быть! Зачем же ты врёшь, Матрёна? Настасья рассказала, как ты в моё отсутствие загуляла с Ванькой-соседом! Я ей не поверил, а теперь вижу сам, что правда это.

Матрёна округлила глаза.

– Что? Какой ещё Ванька-сосед? Настасья тебе про это наврала! – воскликнула она. – Уж я этой мерзавке волосы-то повыдергаю!

Тихон весь поник, ссутулился, опустил руки, будто что-то внутри него не выдержало, надломилось.

– Я бы хотел, чтобы это всё было ложью… Да вот только уже не знаю, что – ложь, а что – правда.

Глаза Тихона наполнились слезами, у Матрёны задрожали губы.

– Это всё отец твой, Кощей проклятый, чтоб ему пусто было!

Тихон взглянул на Матрёну с таким укором, что она пошатнулась от боли и едва не упала. Потом он небрежно нахлобучил на голову меховую шапку и пошёл прочь, шатаясь, точно пьяный.

– Тиша! Тиша! Не уходи! Не оставляй меня вот так! Поверь мне!

Матрёна выбежала босиком на снег и бросилась догонять мужа. Тот шёл прочь, не оборачиваясь.

– Тиша, если ты уйдёшь, мы с тобою больше никогда не свидимся. Никогда, слышишь?

Догнав Тихона, она вцепилась в его руку, но тот оттолкнул её. Матрёна повалилась в снег и зарыдала во весь голос.

– Я люблю тебя, Тиша! Очень люблю! Не держи на меня зла, ведь я ни в чём не виновата!

Когда фигура Тихона скрылась за деревьями, Матрёна поднялась на ноги и прошептала, задрав голову вверх:

– Милый мой, Тишенька! Пусть моя любовь хранит тебя. Это моё единственное желание…

На окоченевших от холода ногах Матрёна еле доковыляла до избушки Упырихи и тут же повалилась на лавку. Корзина с нитками, что за неделю напряла Матрёна, упала на пол и серые шерстяные клубки раскатились по избушке в разные стороны…

Матрёна пролежала на лавке до самых иссиня-чёрных сумерек. А когда ведьма вернулась и, ворча, стала растапливать печь, она встала, подошла к ней и сказала:

– Я согласна исполнить твою просьбу, бабушка Упыриха. Я останусь здесь с тобой в лесу. Я приму твою силу.

Старуха зыркнула на неё исподлобья, отряхнула от щепок подол изношенного платья и потёрла сухие ладони.

– Согласна, так согласна, – без всяких эмоций проговорила она.

– Тужься, тужься! Давай, ещё пуще тужься!

Матрёна, скорчившись, схватилась руками за края лавки. По её красному лицу тонкими струйками тёк пот. Тёмные завитки у лица намокли и прилипли ко лбу и щекам. Она стояла на полу на четвереньках, пытаясь выродить ребёнка, которого носила под сердцем много месяцев. В последние недели ей больше всего хотелось избавиться от бремени. Живот был таким большим и тяжёлым, что дни и ночи тянул её вниз. Но теперь, когда время родов пришло, Матрёне стало страшно. Она даже боялась представить, как изменится её жизнь после того как она станет матерью.

Очередная схватка пронзила её тело болью. Матрёна с утробным стоном прикусила жгут, который Упыриха вложила ей между зубами.

– Давай, тужься! Не жалей себя, выдержишь! Бабы ещё не такое могут выдержать! Тужься изо всех сил! Вижу головку!

Первые схватки начались больше суток назад. Матрёна уже так измучилась от боли, что даже кричать не могла, из её горла шли только страшные хрипы и стоны. Последние часы она ползала на коленях по избушке из угла в угол, упираясь разгорячённым лбом то в одну стену, то в другую, коленями размазывая по дощатому полу алую кровь. Упыриха молча наблюдала и лишь иногда подходила к ней, шептала что-то над Матрёниной головой, посыпая её смесью сухих трав и заговорённой солью.

Очередная схватка оказалась такой сильной, что у Матрёны потемнело в глазах. Упыриха с силой хлестнула её ладонью по щеке, чтобы привести в чувство.

– Тужься, Матрёна, тужься! Совсем чуть-чуть осталось!

Матрёна напряглась из последний сил, зарычала страшно, по-звериному и вдруг почувствовала, как по ногам на пол скользнуло что-то маленькое и тёплое.

– Вот он, миленький! Вышел наконец-то! Мальчик у тебя родился, Матрёна! Сын!

Упыриха подняла младенца за ноги и, положив его на стол, принялась обтирать щупленькое тельце мокрой тряпицей. Младенец сначала лежал тихо и неподвижно, а потом встрепенулся, закричал громко и пронзительно, оповещая весь мир о том, что в лесу у Большой горы, в избушке ведьмы Упырихи, зародилась новая жизнь.

Матрёна, тяжело дыша, смотрела на дитя, а потом тело её снова скорчилось от боли.

– Ууу! – завыла она.

В глазах Упырихи мелькнула тревога. Она быстро запеленала кричащего младенца и, оставив его на столе, подошла к Матрёне. Задрав окровавленную ночнушку, она осмотрела роженицу и удивлённо ахнула.

– Что со мной, бабушка Упыриха? Меня снова тужит! Может, помираю я?

Упыриха положила руку Матрёне на живот и принялась гладить его по кругу, нашёптывая заклинания.

– Ааа! – закричала Матрёна после очередной схватки. – Точно помираю!

– Да уж не помрёшь! – усмехнулась старуха. – Ты снова рожаешь, Матрёна! Не одно дитятко внутри тебя было, а два. Вон оно как!

– Как это – два? – спросила Матрёна и снова скорчилась от потуги.

– А вот так, – ответила Упыриха.

И тут же старуха показала ей второго выродившегося младенца. Он был гораздо меньше первого: щупленький, слабый, жалкий. Казалось, и жизни-то в нём нет совсем.

– Тоже парень. Но на этого не смотри, слишком слаб, не выживет! – проговорила Упыриха и, обрезав пуповину ножом, положила второго новорождённого на стол рядом с его кричащим братом.

– Не смотри ты на него! Он не дышит даже! Дохлый совсем! – проворчала старуха и махнула рукой на неподвижно лежащего младенца.

Но Матрёна смотрела и смотрела на второго ребёнка, сердце её бешено колотилось в груди. Еле-еле она поднялась с пола и, шаркая ногами, подошла к столу. Второй младенец так и лежал без движения, весь синий, Упыриха не обращала на него внимания.

– На, покорми, – она протянула Матрёне кричащего мальчика.

– Обожди немного, – проговорила Матрёна.

Она взяла на руки крошечное тельце второго младенца и прижала его к груди.

– Маленький мой! Сынок! Не умирай!

Материнское сердце разрывалось от боли, из глаз текли слёзы. Матрёна вдруг почувствовала, как её руки налились жаром. Она грела ими своё дитя, не желая отпускать его от себя.

– Отступись от него, Матрёна. Дохлый он. Есть у тебя один – живой и здоровый, вот и хватит тебе! – недовольно проворчала Упыриха, качая кричащего младенца.

– Нет, бабушка, и этот будет жить. Я чую! Он будет жить! И вырастет прекрасным, сильным человеком! – ответила Матрёна.

– Ой, дура-дура!

Старуха положила первого младенца на стол и махнула рукой.

– Разбирайся с ними обоими сама. А я пойду посмотрю, из чего можно смастерить люльку.

Ведьма вышла из избушки, и Матрёна осталась одна с новорождёнными сыновьями. Первый мальчик уже посинел от крика, но никак не успокаивался без материнского молока. А второго, обмякшего, едва живого, Матрёна никак не могла выпустить из рук.

– Что же мне делать-то? Что делать-то? – всхлипнула Матрёна.

Голова её была тяжела и пуста от усталости и недосыпа. И тогда от собственного бессилия Матрёна закрыла глаза и запела:

Песня лилась из уст Матрёны, заполняла нежными звуками ветхую избушку. Кричащий младенец смолк, уснул, нахмурив белёсые бровки. А второй – тот, кого Упыриха считала мёртвым, отогрелся в руках матери, зашевелился и наконец тихонько запищал. У Матрёны от восторга перехватило дыхание. Она оголила грудь и сунула пухлый сосок в маленький ротик.

– Ешь, ешь, мой мальчик, мой милый сынок! Ешь, набирайся сил! Ты сильный, ты будешь жить! Я чую! Сердцем чую!

Когда Упыриха вернулась в избушку, поставив на пол две самодельные люльки, она увидела, что Матрёна спит на лавке, а рядом с ней сладко сопят два её сына. Старуха подвесила люльки к потолку и осторожно переложила в них обоих младенцев. После этого Упыриха склонилась над спящей Матрёной и, вложив ей в руки пучки сухих трав, начала шептать заклинания.

– Отдыхай, девка, набирайся сил. Измучилась, ох и измучилась! Ты мне нужна здоровой и сильной. Так что спи крепче, отдыхай!

Упыриха заботливо укрыла Матрёну одеялом, потом подошла к младенцам и долго смотрела на них: то на одного, то на другого. Взгляд старухи был тёмен и строг. О чём думала она, глядя на красные, сморщенные личики Матрёниных детей?