Ароматное сено колет горячую, влажную кожу, ночная прохлада ласкает нежными прикосновениями. На улице ночь, надо бы спать, но Матрёна не спит, ждёт. В самый тёмный ночной час до её ушей доносятся еле слышные шаги. Она открывает глаза и видит перед собой высокую широкоплечую фигуру. Сердце замирает от счастья.

– Милая моя, любимая! Матрёнушка! – страстно шепчет мужчина, протягивая к ней сильные, натруженные руки.

Горячие губы покрывают поцелуями её тело, и Матрёна вся дрожит от томительной страсти.

– Тиша! Мой хороший, мой любимый! Муж мой! Я так ждала… Ты пришёл! Наконец-то пришёл!

Впившись пальцами в широкие плечи, она притягивает мужчину к себе, накрывает его губы поцелуем. Всё внутри Матрёны горит огнём, ещё чуть-чуть, и она сама вспыхнет, запылает алым пламенем. Она так долго ждала этого, так сильно об этом мечтала, и вот он здесь, рядом с ней, её возлюбленный, её муж, её ненаглядный Тихон.

С хриплым стоном Матрёна откидывается на подушки, открывает глаза и смотрит в лицо мужчине, которому только что отдалась вся без остатка. Но лицо возлюбленного вдруг странно меняется, темнеет, и вот уже на неё смотрит вовсе не Тихон, а ненавистный Кощей… Матрёна кричит, пытается оттолкнуть от себя проклятого снохача, но руки её вновь становятся слабыми и немощными, а голос срывается на высокой ноте и пропадает. Яков Афанасьич кладёт ей на грудь свою лысую голову, шепчет о своей любви, гладит своими ручищами её обнажённое тело, а Матрёна лишь беззвучно открывает и закрывает рот, проклиная себя и своё бессилие.

Этот сон снился Матрёне почти каждую ночь, и всякий раз она просыпалась в холодном поту. Она просыпалась и тут же судорожно осматривалась: не затаился ли где в углу свёкр? Не тянет ли к ней свои руки? Но в избушке ведьмы Упырихи всегда было темно и тихо, лишь тихонько посапывали в своих колыбелях её сыновья. Несмотря на убогий быт, здесь было безопасно. Ветхая избушка превратилась в надёжную крепость, Матрёна спряталась за её стенами от целого мира.

Матрёна не скучала по деревне, но она страшно тосковала по мужу, часто плакала о нём по ночам и шёпотом повторяла дорогое сердцу имя, от того, наверное, и видела Тихона во снах. Любовь её была обречена, но она не ослабевала, не забывалась ни на минуту – она жгла и томила сердце Матрёны. Это всё случилось из-за Якова Афанасьича, все беды обрушились на её голову из-за него. Матрёна проклинала его по несколько раз на дню.

– Вот получу ведьмину силу, уж найду на тебя управу, проклятый Кощей! Сживу тебя с этого света! Сгною! Не пожалею!

Потом Матрёна брала на руки кого-нибудь из младенцев и кормила его с блаженным видом, прикрыв глаза. Это её успокаивало. Груди Матрёны потяжелели, налились молоком, да и сама она располнела и от этого стала ещё краше, чем была. Если раньше красота её была тонкой, хрупкой, девичьей, то теперь вся она округлилась, окрепла, обабилась. Материнство наполнило не только тело, но и душу, оно подарило Матрёне сильнейшие чувства любви и привязанности.

Матрёна ухаживала за детьми самозабвенно, с любовью и вниманием. Она откладывала всякую работу, если нужно было покормить или укачать плачущее дитя. Она искренне радовалась своим мальчикам. Ей не были в тягость все новые появившиеся обязанности. Мир Матрёны сузился, ограничился пространством ветхой ведьминой избушки и двумя сыновьями, постоянно требующими её внимания. Матрёна стала правительницей этого маленького обособленного мирка, она стала матерью и ощутила всю важность своего бытия.

Новорождённых сыновей Матрёна назвала Иваном и Степаном. Иван был крупный, крепкий, крикливый, а Степан – маленький, спокойный, пугливый. Матрёна старательно заботилась о каждом, но сердце её всё же сильнее билось и трепетало, когда маленький Стёпушка тоненьким, визгливым плачем подзывал её к себе. Он с рождения был слабее брата, его нужно было защищать и оберегать от всего.

Иван был силён и вынослив с самого раннего возраста, Матрёна никогда не задумывалась, хорошо ли старшему сыну, тёпло ли, сытно ли. Это казалось очевидным. Старший младенец сосал материнское молоко досыта, а потом крепко спал всю ночь. В то же время она по несколько раз за ночь вставала, чтобы послушать дыхание младшего сына, чаще прикладывала его, худенького и болезненного, к своей тёплой груди. Но если забота была разной, то любовь Матрёны к обоим младенцам была одинаково сильной. К счастью, ни в одном из них Матрёна не видела черт Якова Афанасьича. Это были её дети. Её и только её. На проклятого Кощея они не были похожи – ни один, ни второй.

Незаметно миновал первый послеродовой месяц, Матрёна окрепла, и Упыриха принялась обучать её ведьмовству. Пока мальчики спали, Матрёна изучала травы и их силу, запоминала рецепты зелий и снадобий, заучивала наизусть древние заклинания. Это ученье ей давалось легко, порой Матрёне казалось, что она уже знала раньше всё, о чём рассказывала ей ведьма. Но она также узнавала и много нового, училась пользоваться полученными знаниями: варила зелья, готовила мази и снадобья.

– Ты всё схватываешь на лету. Ведьмовство у тебя в крови! – хвалила Матрёну Упыриха.

Ведьма относилась к Матрёне не хорошо и не плохо. Она давала ей кров, пищу, делилась знаниями, но при этом взгляд её был вечно холоден. Несмотря на родственную связь, Упыриха не испытывала к Матрёне нежных чувств, она была строга и совсем не ласкова и к правнукам, но, проходя мимо кричащего младенца, всё же могла небрежно качнуть люльку. Лицо её при этом едва заметно светлело. Матрёна замечала это и не требовала от своенравной старухи большего. Ей не нужна была её любовь, достаточно было того, что они с Упырихой смогли притереться и свыкнуться друг с другом в тесной избушке. Они привыкли жить вместе и не испытывали стеснения и неудобства.

Каждое утро Матрёна ходила к лесному роднику умываться, она рассматривала в прозрачной воде своё отражение. День ото дня оно было разным. Матрёна менялась, она превращалась в ведьму постепенно: становилась опытнее, терпеливее и сильнее. Вот только одно оставалось в ней неизменным – желание отомстить своему обидчику. Она не оставляла мысли о мести и знала, что когда-то придёт день и она вновь встретится с проклятым Кощеем.

Очень часто Матрёне казалось, что из-за густых кустов кто-то следит за ней, но, обернувшись, она понимала, что никого, кроме неё, в лесу нет и быть не может. Видимо, после пережитого ей постоянно кругом мерещилась опасность. Или, возможно, она невольно ждала её?

– Руки уже болят, бабушка! Хочу придушить Якова Афанасьича, извести его со свету! Скоро ли разрешишь? – как-то взмолилась Матрёна, качая Стёпушку.

Старуха оторвалась от своих трав, строго взглянула на Матрёну и недовольно проворчала:

– Подождёшь ещё немного, не переломишься! Не ведьма ты ещё, Матрёна! Сил ещё у тебя мало для такого!

Матрёна вздохнула, но спорить с упрямой старухой не стала, всё же ей лучше знать, когда провести обряд и отдать ведьмину силу.

Дни в избушке у Большой горы пролетали один за другим. Весну-красну незаметно сменило жаркое лето. Теперь почти каждый день Матрёна с Упырихой ходили за травами вместе. Матрёна научилась кланяться и говорить с лесом, научилась получать согласие трав на сбор.

– Ежели трава не согласна, её срывать нельзя, а если не послушаешься и сорвешь, то потом она навредит тебе. Да так навредит, что с лавки встать не сможешь! Травы капризны, от того и сильны, – так учила Матрёну Упыриха.

Детей Матрёна всегда брала с собой – одного крепко приматывала отрезом ткани к груди, а другого – к спине. Сыновья не капризничали, всё больше спали, согреваемые теплом материнского тела.

Однажды, когда Матрёна с Упырихой уже возвращались домой с собранными травами, старуха сказала:

– Завтра с утра вымойся хорошенько в роднике, да натрись заговорённой солью. Ведьмин обряд буду с тобой проводить по вечеру, когда детей спать уложишь.

У Матрёны загорелись глаза. Она обернулась к Упырихие и радостно кивнула. Но старуха лишь пуще нахмурила брови.

– Дело это мудрёное и нескорое. Одним махом не делается. Буду неделю силушку свою из себя вытягивать да в тебя её, родимую, загонять.

– Хорошо, бабушка, я уж давно готова, – радостно ответила Матрёна, предчувствуя скорую месть свёкру.

Упыриха вновь строго взглянула на Матрёну и скрылась в избушке, а Матрёна остановилась у крыльца, понюхала собранные травы и подняла лицо к небу, которое висело высоко-высоко над старенькой избушкой и Большой горой.

– Как же хорошо! Как хорошо! – прошептала Матрёна. – А избавлюсь от Кощея, будет ещё лучше!

Из леса вдруг послышался тревожный крик сойки, и улыбка сошла с лица Матрёны. Она поёжилась, почувствовав, как от леса тянет вечерней прохладой. Снова на неё накатило беспокойное чувство, показалось, что кто-то смотрит за ней, прячась за деревьями. Матрёна взяла корзинку с травами и поспешно вошла в избушку.

На следующее утро Матрёна всё сделала так, как ей велела Упыриха. Она тщательно вымылась, натёрлась заговорённой солью, которую дала ей ведьма ещё с вечера. Накормив детей, Матрёна уселась у окна и стала ждать вечера. Сегодня ей нельзя было работать и даже выходить на улицу, так наказала Упыриха. От безделья в голову лезли разные мысли. Чтобы хоть как-то отвлечься от них, Матрёна попросила ведьму рассказать ей о матери.

– Чего рассказывать? Была дочь, да ушла к людям по своей дурости. Там и померла, аки сирота бездомная.

Старуха махнула рукой и отвернулась, давая понять, что она не желает говорить об этом, но Матрёна не унималась.

– Ты же ведьма. Почему ты её от смерти не спасла? Дочь свою не пожалела! Мне без матери, знаешь, как плохо было? Никогда себя родной в доме тётки Серафимы не чувствовала! – с укором произнесла она.

– Мать твоя знала, что я могу помочь. Думаешь, я не насылалась, когда она заболела да зачахла? Ещё как насылалась, зазывала обратно в лес. Да только сама она возвращаться не захотела. «Не желаю с ведьмой связываться, лучше помру!» – так она мне сказала, а через неделю и вправду померла.

– Чем же ей твоё ведьмовство так не угодило?

Упыриха помолчала, задумчиво глядя в окошко.

– Ведьмы есть ведьмы. Мы много добра можем сотворить, но зла творим тоже много. Люди боятся нас, ненавидят, плюют нам в спины и крестятся, встретив на пути. Но потом всё равно за помощью идут к нам…

– Но ты же вырастила её! Ты была её… матерью! – на последнем слове Матрёна всхлипнула от переизбытка чувств.

Упыриха же горько усмехнулась.

– Наверное, я была плохой матерью. Что ж поделать? Людей-то я не люблю, а вот взяла и народила дочь от мужичонки, который пришёл ко мне тоску сердечную изгнать. Приглянулся он мне, опоила я его дурман-травой так, что он не только зазнобу свою в миг позабыл, но и в меня по уши влюбился. А мне, вроде бы, поначалу и лестно было, уж мы с ним миловались так, что думала я, что он меня, ненасытный, погубит! А потом опостылел он мне, надоел, как комар вечерний. Я его тогда в деревню отослала, он поначалу ушёл, но возвернулся. Долго я с ним боролась – прогоняла от себя. Только он ни в какую оставлять меня не желал! Вот что лихая дурман-трава натворила! И тогда я решила мужичонку этого погубить.

Матрёна после этих слов напряглась, взгляд её стал тревожным. А старуха продолжала всё так же тихо и спокойно свой рассказ:

– Надоел мне возлюблённый мой, вот я и извела его. Потом уж поняла, что он меня успел обрюхатить… Выносила, родила ребятёнка – девку, мамку твою. Не до неё мне тогда было, вот она и росла сама по себе, как сорняк. Зато всё с ранних лет делать умела. Вот и выходит, что как баба я плохая и как мать – тоже. Зато ведьма я хорошая! Тут уж никто не поспорит.

Упыриха вдруг стукнула кулаками по столу и закричала на Матрёну:

– Хватит уже с меня этой болтовни! Идти мне надобно, а ты сиди, готовься к обряду!

Старуха выскочила из избушки, точно ужаленная. Её седые космы торчали в разные стороны, щёки разрумянились. Матрёна смотрела ей вслед, обхватив себя руками, и задумчиво качала головой.

– Вот так история!

На душе у Матрёны после услышанного было нехорошо, неспокойно. В это время проснулся и захныкал один из младенцев. Матрёна взяла сына на руки и крепко прижала к себе.

– Я не буду такой, как она! Я возьму её силу, но никогда не стану таким безразличным чудовищем…

Вечером перед покосившейся избушкой Упырихи разгорелся большой костёр. Поленья громко трещали, выбрасывая вверх столпы ярких искр, алые языки пламени то прижимались к самой земле, то взмывали к чёрному небу. На земле рядом с костром была разложена длинная чёрная рубаха, вокруг которой лежали охапки полевых цветов. Старая ведьма, облачённая в такую же рубаху, сидела тут же, с закрытыми глазами она шептала себе под нос заклинания. Пламя костра бросало тени на лицо Упырихи, отчего казалось, что она корчится в страшных гримасах. Выглядело это жутко, но Матрёна, стоящая на крыльце в чём мать родила, понимала, что назад пути нет. Она согласилась принять ведьмину силу, и теперь уж ей никуда от этого не деться.

Матрёна в последний раз заглянула в избушку и, убедившись в том, что сыновья крепко спят, спустилась с крыльца и подошла к Упырихе. Старуха махнула ей рукой, и Матрёна опустилась на колени рядом с ней. Поленья в костре затрещали, и Матрёна вздрогнула, тревожно оглядываясь по сторонам. Вновь ей почудился чей-то невидимый взгляд, буравящий её насквозь. Кто притаился в темноте леса? Или ей лишь кажется?

– Положи ладони на рубаху, Матрёна, – приказала Упыриха.

Матрёна послушно коснулась ладонями грубой ткани. Ведьма набросала на рубаху цветов, положила на неё свои руки и, закатив глаза, начала читать заклинания. Матрёна тоже закрыла глаза. Ей было неуютно, она сильно волновалась, но вскоре от рубахи пошло тепло, оно проникало сквозь ладони, пощипывая их, и разливалось по всему телу.

Старуха напевала вполголоса, и костёр то и дело вспыхивал, рассыпая во все стороны яркие искры.

– Бабушка Упыриха, я что-то чувствую внутри! Неужели это и есть твоя сила? – прошептала Матрёна.

– Это только её начало! – ответила старуха.

Какое-то время она читала заклинанья, то закатывая глаза, то склоняясь к самой земле, а Матрёна сидела неподвижно, наслаждаясь удивительным и приятным ощущением наполненности. Потом ведьма приказала ей лечь на рубаху и разложила по её телу цветы и травы. Положив ладони ей на живот, она принялась мычать, выкрикивая время от времени отдельные слова. А потом старуха сняла с себя рубаху и протянула её Матрёне.

– Надевай! – строго сказала она.

Матрёна на секунду замешкалась, но потом всё же неуклюже натянула на себя ведьмину рубаху. Она пахла затхлостью. Почему-то показалось, что вместе с рубахой на плечи Матрёны легла непомерная тяжесть. Ей захотелось скинуть её с себя, но она не смогла – рубаха намертво прилипла к телу. На себя старуха надела новую рубаху – ту, что лежала на земле.

– А теперь иди спать, только укутайся посильнее в одеяло.

Матрёна послушно вошла в избушку и, несмотря на духоту, укрылась с головой одеялом. Лежа под одеялом, она дрожала всем телом. Перед глазами мелькали картинки: вот она, маленькая, держит за руку бледную, грустную мать, вот она, девчонка-подросток, убегает в лес от вредных сестриц, чёрные косы летят по ветру, звонкий смех вырывается из груди, вот она, девушка, краснеет от пристального взгляда прохожего парня…

Как же давно всё это было, кажется, целая вечность прошла с тех пор! Вся Матрёнина жизнь переменилась, и она сама скоро изменится, станет ведьмой. Ещё несколько обрядов, и всё! Рассказать бы об этом той весёлой, беззаботной девчонке с чёрными косами – та бы не поверила ни за что в такое будущее. Вытерев непрошенные слёзы, Матрёна повернулась к стене и, почесав бока, натёртые колючей рубахой, уснула.

Через несколько дней, когда Матрёна, простоволосая, в одной рубахе, сидела в избушке и готовилась к последнему обряду, к Большой горе вновь пришёл Тихон. Его высокая, статная фигура внезапно появилась между деревьями. Матрёна, увидев его, приближающегося, из окна, встрепенулась и прижала дрожащие руки к губам. Она так удивилась, что какое-то время не могла сдвинуться с места.

Тихон был худ и бледен, его светлые волосы сильно обросли и висели неопрятными прядями, небритая борода делала его старше на пару десятков лет, глаза потухли, щёки осунулись, а сам он казался таким несчастным, обездоленным, что у Матрёны сжалось сердце. Она выбежала к нему навстречу, в чём была, положила руки на исхудавшие плечи.

– Тиша! Тишенька! Ты зачем сюда пришёл? – прошептала она.

Тихон посмотрел на Матрёну так, будто она была воздухом, которым он дышит, и ответил:

– Я за тобою пришёл, Матрёна. И я не уйду отсюда без тебя.