В лесу Игната вдруг ни с того ни с сего накрыл страх. Весеннее солнце почти не пробивалось к земле, путалось в ветвях сосен и елей и лишь иногда дразнило тонкими лучиками, больно слепящими глаза. Заросли вокруг издавали странные, пугающие звуки и шорохи, будто кто-то крался следом за Игнатом, тихонько шепча и прячась по кустам. Один раз он даже остановился и крикнул, озираясь по сторонам:

– Эй! Есть здесь кто? Ау!

– Ау… Ау… – отозвалось эхо с разных сторон.

На мгновение лес затих, даже пение птиц смолкло. Густая, гнетущая тишина окутала всё вокруг, и мужчине почудилось, что между деревьями кто-то стоит: высокий, тощий, с пупырчатой кожей и человечьим лицом.

«Нежить!» – пронеслось в голове.

Он уже был готов развернуться и бежать прочь, назад, в деревню! Но взял себя в руки, сощурился, присмотрелся получше и понял, что это не чудище, не мертвец, а просто кривое дерево с круглым дуплом, напоминающим тёмное человечье лицо.

– Уф… – облегчённо выдохнул мужчина и вытер со лба испарину.

Потом дунул ветер, кусты вновь зашевелились, зашептались, стволы вековых деревьев заскрипели, и птицы продолжили разливать в вышине свои трели, славящие весну.

– Фу ты! Что я пугаюсь всего, будто дитё малое! Да я наши леса как свои пять пальцев знаю, ничего страшного здесь нет.

Сказав так, Игнат решил больше не прислушиваться и не присматриваться, а просто идти вперёд, в самые дебри – туда, где спряталось от людей обросшее нехорошей молвой лесное озеро.

И вот, когда ноги Игната загудели от усталости, оно наконец раскинулось перед ним во всей красе – тёмная вода, подгоняемая ветром, шла рябью, шумно плескалась о высокий берег. Спереди озеро обрамляла ярко-зелёная кайма свежего рогоза, в воде, почти прозрачной у берега, отражались белые облака. Но чем дальше тянулись воды озера, тем темнее казалась водная гладь, на горизонте она становилась почти чёрной – там начинались непроходимые болотные топи.

Над озером кружили птицы, высматривающие в воде рыбу, в зарослях камыша плавали парами утки. Селезни с цветными, сверкающими на солнце перьями завлекали сереньких, невзрачных уточек. Здесь было нестрашно, наоборот, вся эта нетронутая природа вызывала лишь восторг и благостный трепет. Игнат присел на высокий берег, выпрямил уставшие ноги, подставил лицо солнцу.

– Переведу дух и пойду дальше искать избушку, о которой говорила Василиса, – сказал он сам себе.

Где-то вдалеке закуковала кукушка. Игнат по привычке стал отсчитывать года, которые взялась ему пророчить лесная гадалка, но после седьмого по счёту «ку-ку», глаза его закрылись, и он провалился в сон.

Проснулся Игнат от того, что рядом кто-то пел и ласково гладил его по щеке. Голос был низкий, со знакомой, приятной хрипотцой, а прикосновения – такими нежными, что он сразу же узнал, кто с ним рядом. Не открывая глаз, он прошептал:

– Василиса, любимая…

– Пришёл всё-таки? – спросила она.

– Пришёл, – ответил Игнат.

– Неужели навсегда теперь ты мой?

– Навсегда!

Игнат открыл глаза. Девушка сидела на траве спиной к нему и смотрела на озеро, воды которого стали оранжевыми от закатного солнца, опускающегося всё ниже. Ещё чуть-чуть – и оно упадёт в чёрные болотные топи, тогда всё вокруг накроет холодная тьма. Весенние ночи не ласковы! Но Игнат не боялся замёрзнуть, рядом с Василисой внутри него разгорался такой огонь, что при надобности можно было обогреть целую избу.

Он взял девушку за плечи и развернул к себе. И тут же вздрогнул, резко оттолкнул её, а сам отполз в сторону с гортанным звуком, похожим не то на рычание, не то на хриплый крик. В сгущающихся сумерках плясали тени, и ему привиделось, что лицо Василисы покрыто гнилой, отслаивающейся лоскутами кожей, что глаза её надулись мутно-жёлтыми пузырями и страшно выпучились, того гляди вывалятся из глазниц. Нос впал, губы высохли, обнажив массивную гнилую челюсть, за которой виднелся большой чёрный язык.

Василиса потянула к нему руки, и Игнат снова закричал, на этот раз громко и пронзительно. К нему тянулись вовсе не руки, а холодные и влажные лягушачьи лапы с длинными перепончатыми пальцами. Он истошно завыл, замотал головой, зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то понял, что это было лишь видение, жуткий обман зрения – Василиса стояла перед ним в своём обычном прекрасном облике и удивлённо смотрела на него. От громкого крика из-под ног её выпрыгнули две большие жабы и поскакали к воде.

– Что с тобой, миленький? – взволнованно спросила она.

Игнат, облегчённо вздохнув, вытер глаза и крепко обнял возлюбленную.

– Так, ерунда привиделась… Наверное, от усталости. А может, и вправду здесь нечистая сила с людьми балуется, голову дурит, вот и обходят эти места стороной.

Василиса улыбнулась, глаза её вспыхнули озорными искорками, и Игнат улыбнулся в ответ. Только теперь он обратил внимание на её наряд. Она была очень красива сегодня – в новом, ярко-зелёном платье, в белой рубахе с широкими рукавами. Волосы девушки украшал расшитый каменьями кокошник. Ни дать ни взять – царевна! Жабья царевна…

– Как же ты прекрасна, ненаглядная моя Василиса! Дай волю, я бы вечность на тебя смотрел, ничего мне больше не нужно! – восторженно проговорил Игнат.

И он не преувеличивал. Василиса была прекрасна как никогда. В таком великолепии он её доселе не видал. Смотреть не насмотреться!

– Праздник, что ли, сегодня? – спросил он.

– День рождения у меня.

– Разве? А мне и порадовать тебя нечем! – воскликнул Игнат.

Лицо его сделалось расстроенным. Вот было бы хорошо порадовать любимую в такой день. И как он не догадался на базаре пряников купить? Жену часто подарками баловал, хоть она их не заслуживала, а возлюбленную свою ни разу ничем не одарил. Игнату стало так стыдно, что щёки его покрылись румянцем. Но Василиса будто ничего не заметила. Поцеловав его в губы, она сказала:

– Не нужны мне твои подарки. Для меня самый главный дар – ты сам.

В груди у Игната всё затрепетало, он обхватил возлюбленную за талию и осторожно положил на мягкую траву. Поцелуи их были страстными и ненасытными, оба истосковались друг по другу за долгую зиму. Вот уже нарядный кокошник спал с головы Василисы, а расшитое лентами платье она скинула сама и положила на траву. У Игната закружилась голова от её близости: тёплой, манящей, желанной. Её сладкий запах снова окутал его, опьянил.

– Подожди, – вдруг сказала Василиса, накрыв ладонью губы Игната. – Спросить хочу.

– Спрашивай! – ответил он, тяжело дыша.

– Ты теперь муж мне? Навсегда со мною останешься?

Спроси она в тот момент что угодно, Игнат, в порыве страсти, всё равно бы ответил согласием. Он отчаянно затряс головой.

– Да, да… Я без тебя больше ни минуточки не проживу, Василиса! Сохну я без твоей любви! Умираю!

Он хотел притянуть её к себе, прильнуть губами к её телу, он жаждал насытиться ею досыта, но Василиса вновь отстранилась и обхватила руками его пылающее лицо.

– А что я попрошу у тебя – сделаешь? – тихо спросила она.

Лицо её стало серьёзным, тёмные брови сдвинулись к переносице, алые губы плотно сжались. Изнемогая от страсти, Игнат выдохнул:

– Да, проси чего хочешь! Всё сделаю.

– Дитя своё у жены забери и сюда принеси, – тихо произнесла девушка.

Игнат уже раскрыл было рот, чтобы согласиться, но тут до него дошёл смысл слов Василисы, и он замер с открытым ртом.

– Зачем тебе дитя? – медленно спросил он.

Девушка улыбнулась загадочно, и почудилось Игнату в её улыбке что-то тёмное, недоброе, сразу нехорошо сделалось на душе. Он обернулся – кругом всё заволокло белым туманом, ничего стало не видать: ни озера, ни леса. Если теперь бежать отсюда, он даже не знает, в какую сторону. Игнат хотел встать, но Василиса уже вновь обвила руками его шею, положила голову на плечо. И опять у него голова пошла кругом от любви к этой странной, загадочной красавице.

– Я, Игнат, пустая, не смогу тебе ребёночка родить. Будем твою дочку как собственную растить. Забери её у жены, и будет она наша с тобой! – ласково прошептала она ему на ухо.

В иной раз Игнат бы задумался о жене – каково ей будет остаться одной без родимого дитя, но Василисины чары окончательно околдовали его. Он потерял разум от любви. У мужчин так часто бывает.

– Ладно, любимая, будь по-твоему, – с хриплым стоном выговорил он, – всё сделаю, как ты скажешь!

– Вот и хорошо! – радостно воскликнула Василиса.

Она опустилась в мягкую траву и увлекла за собой Игната, ему показалось, что он тонет, проваливается всё глубже – в бездонный чёрный омут…

Несколько дней провёл Игнат с Василисой в лесу. Он перестал считать дни и часы, не понимал, утро сейчас или ночь, не помнил, когда последний раз что-то ел и пил. Ему ничего и не хотелось, он жаждал лишь без конца сжимать Василису в объятиях и целовать её прекрасное лицо.

Иногда он, очнувшись от тяжёлой дрёмы, выбирался из объятий спящей девушки, уставший, обессиленный, и еле-еле полз к берегу. Там, свесив руку, он зачёрпывал пригоршню озёрной воды и жадно пил. Вода была невкусная, мутная, пахла тиной, но Игнат этого не чувствовал. В редкие моменты просветления он понимал, что с ним творится нечто странное и нехорошее, но ничего не мог поделать с этим.

– Скоро познакомлю тебя с тётушкой! – говорила ему Василиса, когда мужчина чуть ли не ползком возвращался в её объятия, и он радостно и послушно кивал головой.

Игнат любил Жабью царевну и понимал, что эта любовь его убивает. Но он не мог этому противиться. Несколько раз ему вновь мерещилось вместо красивой невесты жуткое существо, которое тянет к нему руки-щупальца, но стоило зажмурить глаза, как видение исчезало. Игнат был уверен, что всё это от того, что нечисть хочет запугать его, прогнать из леса. Вот только он не уйдёт. Василиса манила и притягивала его к себе. Любовь сильнее всего на свете, теперь Игнат это точно понял. Всё, что ему хотелось, – это лежать в высокой траве, вдыхать сладкий женский запах и целовать алые губы. Этим невозможно было насытиться.

Единственное, что раздражало Игната, – это бесконечное, противное кваканье. Оно постоянно доносилось отовсюду, окружало их с Василисой даже в самые нежные и трепетные моменты. Иногда это так сильно злило Игната, что он хватал комок сухой земли и яростно бросал его в сторону, откуда слышались звуки. Но Василиса тут же хмурилась и стыдила его:

– Не обижай моих сестриц, Игнат!

– Слушаюсь, моя Жабья царевна! – страстно шептал он ей на ухо, а потом клялся, что больше такого не повторится.

И всё же, как ни старался он привыкнуть к Василисиным «сестрицам», ничего у него не выходило. Большие, коричневые жабы вызывали в нём чувство гадливости, его передёргивало, если какая-то из них дотрагивалась холодным толстым бородавчатым телом до его кожи. А Василиса спокойно брала жаб в руки, даже целовала их.

– Ты привыкнешь! – улыбаясь, успокаивала его Василиса.

И мужчина верил.

– Когда пойдём знакомиться с тётушкой? – спросил однажды Игнат, когда они с Василисой лежали в траве и смотрели на белые облака, плывущие по небу. Воды Зелёного озера звонко плескались о берег, вдалеке крякали утки, а где-то совсем рядом раздавалось ненавистное кваканье: громкое, хриплое, отчаянное.

– К тётушке отправимся сразу, как ты принесёшь сюда ребёнка! Заживём как семья! – незамедлительно ответила она.

Игнат удивлённо взглянул на любимую. Он уже позабыл о своём обещании, но любовный морок и сейчас позволил ему представить, что забрать дочь у жены вполне реально. Уленька ещё мала, она и вовсе не поймёт подмену. Василиса станет его дочери хорошей матерью – в этом у Игната сомнений не было.

– Завтра же схожу за Уленькой, – сказал он и притянул к себе невесту.

Она широко улыбнулась и с довольным видом устроилась у него на груди. Игнат мечтательно смотрел в небо, представляя, как хорошо и счастливо они заживут втроём. Он представлял, что выстроит на берегу Зелёного озера большой, крепкий дом и Уленька будет расти здесь счастливой и здоровенькой, резвясь и играя на лесных полянах. Игнат улыбался блаженной улыбкой, перебирая длинные волнистые локоны любимой, а Василиса лежала на его груди с серым гнилым лицом, взгляд мутно-жёлтых выпученных глаз её замер, открытый рот исказился в жуткой гримасе, а вывалившийся наружу язык чёрной змеёй ползал по обнажённой груди Игната…

Иринушка с Василисой были дома, когда деревня наполнилась шумом и криками людей. Василиса только-только уложила спать Уленьку, которая надрывалась от крика вторые сутки. Она испуганно взглянула на мать, и обе они подбежали к окну посмотреть, что случилось.

– Пожар, что ли? – громким шёпотом спросила Иринушка.

– Не знаю, маменька, не видать ничего отсюда. Пойдём на улицу, посмотрим!

Они вышли со двора и оказались в толпе других баб, которые тревожно озирались по сторонам, пытаясь понять, откуда доносятся крики. День был тёплый и солнечный, ветер развевал бельё, сохнущее на верёвках, пытаясь сорвать его. Каждое утро теперь Иринушка приходила к дочери и помогала с Уленькой, нянчилась с ней, пока Василиса бегала на реку стирать грязные пелёнки и распашонки. Каждый раз она проклинала зятя на чём свет стоит, а Василиса молчала, выполняя свою работу с каменным лицом.

Внезапно женщины повернулись в одну сторону – по деревне бежал паренёк лет десяти и кричал во всё горло:

– Ведьму ведут! Смотрите все! Ведьму ведут!

Когда паренёк пробегал мимо них, высокая, широкоплечая баба схватила его за руку и гаркнула на ухо, отчего тот вздрогнул и покраснел:

– Говори по-хорошему, не мельтеши! Что за ведьма да куда ведут? Что приключилось-то?

Женщины столпились вокруг паренька и тот затараторил:

– Ведьма Матрёна сына своего, Стёпушку, убила, и муж-то её, Яков Афанасьич, от этого упал замертво и помер! Говорят, всё из-за молодой невестки! Уж она её и так и эдак трепала, а потом невестка-то, Лесана, взяла да и рассказала прилюдно про все её нечистые делишки и колдовство. Оказывается, ведьму-то зовут вовсе не Матрёна, а Упыриха. Она обманом выманила себе тело молодой бабы и жила в нём, поживала, горя не знала! Мужики скрутили её и ведут в лес, чтоб она тело обратно той самой несчастной Матрёне вернула, если, конечно, та ещё жива. В теле дряхлой старухи долго-то не проживёшь!

Толпа загалдела вполголоса, отовсюду слышались тревожные возгласы и вздохи.

– Ужас-то какой!

– Вот и ходи по ведьмам!

– Пусть скорей уводят! Без нечистой силы жить, знамо дело, лучше!

Иринушка взяла встревоженную Василису за руку и отвела в сторонку. Как раз в этот самый момент по улице мимо них прошла целая толпа крепких мужчин, они вели на поводу связанную ведьму. Вид у Матрёны был просто неузнаваемый: платье было порвано и испачкано в грязи, волосы торчали в разные стороны неопрятными космами, а лицо посерело. Кто-то из женщин подобрал с земли камень и бросил в неё. Ведьма пошатнулась от удара, но не вскрикнула, не подняла головы. Проходя мимо Василисы и Иринушки, она искоса взглянула на них мутным взглядом и улыбнулась жуткой улыбкой.

– И среди вас есть те, чьи грехи не меньше моих! Скоро и вам придётся ответ держать.

Иринушка покачнулась от этих слов, и, если бы дочь не поддержала, она точно бы рухнула на землю. Одной фразой ведьма буквально лишила её сил.

– Пойдём скорее в дом, что-то плохо мне, – прохрипела женщина на ухо Василисе.

– Матери твоей уже не помочь. А ты сама за мою куклу держись, может, и выплывешь! – прокричала вдруг ведьма, глядя на Василису через плечо, а потом жутко, гортанно расхохоталась.

Было непонятно, о чём она говорит, женщины шептались между собой, пожимали плечами, обмениваясь многозначительными взглядами. Иринушка с Василисой стояли бледные и растерянные.

Василиса очнулась первой, взяла мать под руку и повела к дому. Вскипятив на печи воду, она напоила её кипятком.

– Чего только не творится в семьях! Порой кажется, что у тебя всё хуже всех, но потом, как глянешь на других, и понимаешь, что нет, с тобой ещё не самое худшее приключилось! У других-то и похуже бывает! – воскликнула Василиса, присаживаясь рядом с матерью.

Иринушка обняла дочь, погладила её по светлым волосам и тихонько спросила:

– Тоскуешь по мужу?

Василиса пожала плечами, смахнула слезинку и ответила обиженно:

– Раз ушёл, то пусть не возвращается!

В голосе её звучала обида. Иринушка прижала её к себе ещё крепче.

– Раз злишься на него, значит, крепко тоскуешь. Вот увидишь, он вернётся. Одумается и вернётся! – ласково сказала она.

Василиса хмыкнула и уткнулась мокрым от слёз лицом в материн подол. Плечи её задрожали, но Иринушка больше ничего не сказала, только гладила дочку по голове. Гладила и гладила, не переставая – как в детстве.

На следующее утро Игнат пришёл домой…