Было ещё совсем темно, когда Иринушка подошла к дому Матрёны и Якова Афанасьича. Она тихонько постучала в дверь и отошла от неё на пару шагов. В последний раз ведьма была не в духе, разозлилась непонятно из-за чего и прогнала их с Василисой, запретив им впредь являться к ней. Но теперь Иринушке некуда было деваться. Ей нужна была помощь или хотя бы совет той, которая видит и чует больше, чем обычные люди.

Подышав на озябшие руки, Иринушка подошла к двери и постучала ещё раз. За дверью послышались лёгкие, торопливые шаги, засов, тяжело сдвигаясь, скрипнул, дверь распахнулась, и перед Иринушкой предстала красивая молодая девушка. Густая русая коса её была уложена вокруг головы, как корона. Она кивнула в знак приветствия, и у Иринушки по спине прошёл озноб.

– Здравствуйте… Мне бы увидеть Матрёну, – растерянно проговорила женщина, обхватывая себя руками.

– Милости прошу, проходите, я её позову! – тонким, приятным голосом ответила девушка и запустила Иринушку в дом.

Иринушка оказалась в доме, но по-прежнему дрожала. Перед глазами стояло личико новорождённой внучки, и она никак не могла унять волнение, то и дело вздыхая. Ещё и тут будто было зябко. Печи, наверное, ещё не затопили…

– Опять ты, бабонька? – вдруг услышала она вместо приветствия и вздрогнула от неожиданности. – Чего тебе опять здесь понадобилось?

Матрёна встала посреди кухни, окинула недовольным взглядом поникшую гостью и снисходительно кивнула. Иринушка не могла не заметить, как красива ведьма, будто годы её не вперёд идут, а вспять. Ни седого волоска в тёмной косе, ни единой морщинки на лице. Она, по сравнению с Матрёной, казалась совсем старой.

– Лесана! – окликнула ведьма молоденькую девушку. – Иди пока скотине корм задай! Чего встала?

Девушка ещё раз доброжелательно посмотрела на Иринушку, потом на Матрёну – дерзко, с вызовом, слегка поклонилась и вышла.

– Помощница? – шёпотом спросила Иринушка.

– Кабы там! Невестка! Мнит о себе бог знает что! Никакого уважения к старшим. Но сын любит её без памяти, – недовольно проговорила Матрёна.

– Вот как? – удивилась Иринушка и поспешно добавила: – Поздравляю! Красивая девица. Пусть в молодой семье будет мир да лад!

Матрёна в ответ только хмыкнула недовольно, потом поставила на печь котелок и, отодвинув в сторону льняную шторку, взяла из буфета две глиняные чашки.

– Чаем напою, коли пришла. А пока я травы завариваю, ты рассказывай, с чем на этот раз пожаловала.

И Иринушка, теребя каёмку, нашитую на подол платья, без лишних предисловий рассказала Матрёне в спину всё, что так долго скрывала и камнем носила на душе: как тайно родила первую, нежеланную дочь, как унесла её той же ночью к Зелёному озеру, как оставила её там в траве на высоком берегу на верную смерть. Рассказала, как потом эта загубленная девочка мерещилась ей – мёртвая, гнилая, страшная, не давала спокойно жить.

– Несколько часов назад дочь моя, Василиса, родила дитя, – хриплым голосом закончила она. – И это рождённое дитя – одно лицо с той девочкой, которую я загубила. Похожа на неё, как две капли воды! Что же мне делать, Матрёна? Как же мне жить-то сейчас?

Проговорив это высоким, полным отчаяния голосом, женщина вновь закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Вот это дел ты наворотила, голубушка… – нараспев протянула Матрёна, скривив красивые губы в недоброй улыбке. – Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь в том, что женщина – самое любящее и при этом самое безжалостное создание. Даже дикий зверь не так жесток, он бережёт от опасности своих детёнышей. Ты дала жизнь и тут же отняла её. А потом решила, что тебе это так просто сойдёт с рук. Да ты этим самым поступком прокляла себя и весь свой женский род! Вот так-то.

С каждым словом голос Матрёны звучал жёстче и громче. Последние слова она страшно выкрикнула Иринушке в ухо, стоя прямо над ней. А та плакала от запоздалого раскаяния и бессильной ярости на саму себя.

– И что мне теперь делать? Как избавиться от проклятья? – спросила она сквозь слёзы.

– Никак! – холодно и безучастно ответила ведьма и тут же добавила: – Ты сама виновата! Дочь твоя страдает, а внучку ещё больше страданий ждёт. Если, конечно, она не помрёт в ближайшие недели или месяцы. Тьма над ней с момента рождения повисла. И всё из-за тебя!

Иринушка уронила голову на стол и завыла.

– Помоги, Матрёнушка! Хоть чем-нибудь помоги мне, защити невинное дитя! Душу из меня вынь, но помоги!

Матрёна выпила залпом остывший чай из глиняной чашки и вышла из кухни. Её долго не было, и Иринушка уже решила, что она и вовсе не вернётся больше. Но Матрёна вернулась. Сунув ей в руки смотанную из тряпок и сухих трав куколку, она торопливо заговорила:

– На, положи эту мамку-берегиню в колыбель. Она сбережёт того, кто за неё держится. А сама отдай внучке любовь, которую должна была отдать своей загубленной девочке. Всё. Больше ничем помочь не смогу. Ступай.

Выйдя на улицу, Иринушка почувствовала облегчение. Может, от того, что наконец-то выговорилась, разделив свою тяжесть с другим человеком. А может, от того, что держала в руке обережную куколку, в силу которой верила больше, чем в силу молитвы.

Новорождённую назвали Иулианой, но родители и вся родня стали звать её ласково Уленькой. Девочка была улыбчивой, спокойной, совсем не крикливой. Василиса, вскоре после родов вернувшаяся к домашним обязанностям, успевала переделать все дела, пока Уленька сладко спала в колыбели. Обережная куколка всегда лежала при ней. Василиса сначала рассмеялась, когда мать положила её рядом с девочкой, но решила не спорить. Вреда от куклы нет, и ладно. Мать в последнее время вообще вела себя странно, заходила редко, ссылаясь на плохое здоровье. А вот свекровь часто приходила водиться с маленькой внучкой.

Игнат в дочери души не чаял. Едва приходил с работы, тут же брал её на руки, качал и пел песни. Девочка улыбалась беззубым ртом, что приводило молодого родителя в ещё больший восторг.

– Не держи долго, не приучай к рукам, а то она потом кричать начнёт, – строго говорила свекровь.

– Да не могу я её не держать, маменька! Будь на то моя воля, я бы круглые сутки её качал! – смеясь, отвечал Игнат.

Василиса улыбалась, глядя, как муж возится с малышкой. С каждым днём сердце её всё сильнее наполнялось теплом и любовью, будто раньше оно было заледеневшим, а теперь оттаяло. Она не хотела возвращаться к тому разговору, который начал Игнат в день, когда Уленька появилась на свет. Игнат больше ничего не говорил о другой женщине, и она решила, что он образумился.

И вот однажды, уложив дочь пораньше спать, Василиса достала из сундука ажурную шаль, накинула её поверх рубашки, расплела косу, пощипала щёки для румянца и взглянула на себя в зеркало. Убедившись в том, что она по-прежнему свежа и красива, Василиса села к окну и стала поджидать мужа. Когда Игнат наконец пришёл, весь заметённый снегом, который с самого утра накрывал деревню плотной пеленой, Василиса усадила его за стол, накормила горячим картофельным супом с клёцками, а после ужина обняла его за шею и уселась к нему на колени.

– Ты чего это, жена? – удивлённо спросил Игнат.

Она ничего не ответила и поцеловала его в губы. Сначала поцелуй был робкий и неумелый, но потом Василиса почувствовала, как где-то в животе вспыхнуло, разгорелось пламя, и жар от него потёк по венам, ударил в голову, точно хмель. Тогда женщина осмелела, обхватила обеими руками шею мужа, провела пальцами по рыжим кудрям. Она закрыла глаза от удовольствия и чуть не упала от неожиданности, когда Игнат резким движением оттолкнул её от себя.

– Не люблю я тебя больше, Василиса! – глухо произнёс он. – Есть у меня другая возлюбленная. Не хочу тебя обманывать. Прости…

Лицо Василисы потемнело, губы скривились. Было непонятно, то ли она собралась ругаться, то ли плакать. Но она не сделала ни того, ни другого, лишь тихо прошептала, отвернувшись:

– Так значит, и тебя отняла сестрица…

Игнат не понял её слов, а она и не хотела, чтобы он услышал их.

Тем же вечером, дождавшись, когда муж уснёт, Василиса оделась и со всех ног побежала к родительскому дому. Ей нужно было успеть, пока дочка не проснулась и не закричала, требуя внимания. При мысли о ребёнке грудь Василисы наливалась теплом – это пришло молоко, нижняя рубашка вмиг стала мокрой.

В родительском доме было темно, мать с отцом спали, и она разбудила их громким стуком в окно.

– Кого ещё принесло на ночь глядя? – недовольно пробубнил Василий, выглядывая из-за занавески и пытаясь рассмотреть в темноте, кто стоит у окна.

Узнав дочь, он удивлённо заморгал, потом наскоро оделся и вышел открыть дверь.

– Дочка? Чего ты так поздно явилась? Случилось что? – испуганно спросил он.

Василиса обняла отца и с улыбкой проговорила:

– Батя, ничего не случилось, ты иди ложись, у меня к маменьке срочное дело. Дай нам с ней переговорить с глазу на глаз!

Василий ушёл с растерянным видом, а спустя минуту в сени с таким же удивлённым и испуганным лицом вышла Иринушка.

– Василисушка? – спросила она, протягивая к дочери руки, чтобы обняться.

Но Василиса отвела в сторону материнские руки и проговорила резким голосом:

– Отдай мне жабью кожу, мама.

Иринушка вмиг побледнела, вытаращила глаза и испуганно оглянулась на дверь – не подслушивает ли их разговор Василий. Хоть и говорят, что мужчины не любопытны, но это не так, и им, бывает, хочется выведать чужие тайны.

– Не дам! Нет у меня твоей кожи, – шёпотом ответила Иринушка.

– Мама! Мне нужна она!

Взгляд Василисы стал до того тёмен и тяжёл, что у Иринушки сдавило грудь.

– Говорю же, я её в землю зарыла. Она сгнила давным-давно.

Василиса в сердцах стукнула кулаком по стене, в глазах её сверкнул гнев. Она схватилась рукой за стену и глухо проговорила:

– Значит, скоро придёт беда. Жди.

– Да чего ждать-то? Не болтай! – испуганно воскликнула Иринушка в спину уходящей дочери.

Василиса ничего не ответила, ушла, а Иринушка так и осталась стоять в холодных сенях, пока Василий не вышел и не увёл её обратно в дом.

Прошла зима, и деревня зажурчала ручьями, зазвенела капелями. Синее небо раскинулось над миром звенящим куполом, и не осталось больше нигде серости и уныния – всё утекло с вешними водами. Дочка Василисы и Игната подрастала, радуя всю родню милой улыбкой и ясным взглядом. Темноволосая Уленька была в мать – сходство это замечала вся родня, как и Игнат, вот только он видел в дочери не жену, а ту, другую Василису, свою возлюбленную.

Игнат страшно тосковал по ней. Поначалу, когда Уленька только родилась, он думал, что вновь перетерпит, свыкнется, забудет о своей греховной страсти. Но не вышло. Каждый раз, как он закрывал глаза, перед ним возникал знакомый, манящий образ. Девушка убегала от него, оглядываясь и игриво смеясь. Она была совершенно нагая, и один лишь вид её округлых бёдер, пышной груди, едва прикрытой тёмными волосами, заставлял Игната дрожать, сгорая от страсти. Снова он мучился, томился, страдал, изнемогал от желания вновь увидеть её.

Потом, слегка остыв, принимался думать. Кто она – эта девушка? Он ведь даже не знал этого! Он ничего не знал ни о ней, ни о её жизни. Как жила она все эти годы у Зелёного озера? Какая такая тётушка вырастила её? Игнат пытался выяснить, да только без толку – никто в деревне даже не слыхивал об этом. А уж когда Игнат решился разузнать у местных бабок-старожилок о том, живёт ли кто у Зелёного озера, они на него только руками замахали и тут же, прикрыв морщинистые веки, стали шептать под нос молитвы. Лишь одна старуха, баб Зина, которая с ним, маленьким, нянчилась, когда его родители работали в полях, отвела его в сторонку и шепнула:

– Знамо дело, Игнатка, у Зелёного озерца самая настоящая нежить живёт! Тело-то у неё человечье, а сама она что жаба – кожа зелёная да сплошь пупырчатая. Ты туда не ходи! А не то утащит тебя за собой нежить, погубит! Нечего тебе там делать.

У Игната от этих слов голова пошла кругом. Он пошатнулся, но вовремя схватился за низенький забор, чтоб не упасть. Получается, соврала ему Василиса о тётушке? Нежить её вырастила? И вправду, кто из людей может выжить в таком проклятом месте, куда и люди-то не ходят? Мысли, сомнения и бесконечные вопросы терзали Игната. И тогда он решился идти к Зелёному озеру и проверить, убедиться своими глазами, что никакой избушки там нет, что Василиса обманула его.

– Будь что будет! – так сказал он себе.

Василиса видела, что Игнат сам не свой. За зиму он до того иссох и похудел, что вся одежда теперь висела на нём мешком. Свекровь, приходя к ним домой, каждый раз упрекала Василису в том, что она не следит, не заботится о муже.

– Всё с дитём, да с дитём! Мужик у тебя как жердь стал, его же ветром скоро сдует! – недовольно выговаривала она.

– У меня еда всегда приготовлена, мама! – пыталась оправдаться Василиса, показывая рукой на полный горшок каши или похлёбки.

Но свекровь не унималась.

– Тогда, значит, нехорошо ему с тобой. Может, ругаешься много или как жена мужа не привечаешь! – говорила она и косилась в сторону их супружеской постели.

Василисе очень хотелось съязвить в ответ, но она молчала, закусив губу. Старших надо уважать, родителей надо почитать. Это святое, нерушимое правило, которое внушается всем детям с рождения! Поэтому Василиса глотала обидные слова свекрови, как горькую настойку, и молчала.

Ей тоже было плохо, на душе кошки скребли. Качая среди ночи маленькую Уленьку, Василиса смотрела в окно, и ей казалось, что из темноты на неё тоже кто-то смотрит. Тогда она крепче прижимала к себе дочь и отходила подальше от окна, чтобы не слышать, как в траве квакают первые проснувшиеся после зимы лягушки. Василиса чувствовала, что скоро случится то, что навсегда всё изменит. Это ощущение наполняло каждый её день тревожным ожиданием.

С Игнатом они почти не говорили. Рождённое дитя вновь склеило их семью, соединило накрепко, но новые трещины появлялись снова и снова. Сложно сохранить в доме тепло, когда сердца не горят любовью. Ни одна печь, даже самая жаркая, в этом случае не спасёт.

В один из солнечных дней Игнат, поцеловав дочку в тёплую, пахнущую молоком макушку, вышел из дома и направился к лесу. Василиса не остановила его, не бросилась следом, даже не окликнула. Она знала, куда отправился муж и нутром чуяла, что он больше к ней не вернётся…