– Хочешь не хочешь, а похоронить дитя надо, – снова повторила старая повитуха.

Иринушка непонимающе уставилась на неё, глаза её наполнились ужасом. Пелагея взяла испуганную женщину за руку, чтобы хоть как-то поддержать.

– Сходи на то место, где десять лет назад её оставила, выкопай там могилку, положи в неё цветы да веточки пихты, закопай всё земелькой да раскайся, выплачь свою вину, слезами могилку омой. Если дитё покойное и вправду на тебя зло затаило, упокоиться на том месте не смогло, то раскаяние поможет, простит тебя загубленная душа…

Старуха молчала, слушая частые всхлипывания Иринушки, а потом снова заговорила:

– У моей сестры дочка умерла через день после рождения. Уснула и не проснулась. Бывает так с малыми детями. Сестрица днями и ночами горевала, а потом та являться ей начала. Сестра сказывала, будто повиснет мёртвая девочка в воздухе над ней и ручки свои всё тянет, плачет так жалобно… Худо, когда покойники к тебе руки тянут, – значит, за собою на тот свет зовут. А с другой стороны – ведь родное дитя зовёт. Как к нему не пойти? Тяжко сестрице было, места себе от горя не находила! Мать не вынесла её стенаний, пошла в соседнее село к престарелому попу за советом. Так вот он наказал на могилке поплакать и слезами её омыть. Молиться нельзя: дитятко некрещёное было, а плакать – можно. Материнские слёзы сами по себе святы. Сестра так сделала, и вправду дочка перестала ей являться. Ей помогло, значит, и тебе поможет!

Иринушка вытерла лицо, поднялась с лавки и медленно побрела к двери.

– Попробую, бабушка Пелагея. Может, и впрямь поможет! – вздохнула она. – Ох, как же я хотела всё это позабыть!

– Да что ты, бабонька! Об таком разве позабудешь? – воскликнула старуха. – Ты своё дитё родное бросила, обрекла на смерть. Ты себе этим поступком на сердце дыру выжгла! Не срастётся она, как ни ушивай.

Из глаз Иринушки брызнули слёзы. Она ничего не ответила старой повитухе, вышла из тёмной избы и побежала к лесу. Солёная влага застилала глаза, но Иринушка хорошо знала дорогу к Зелёному озеру, и, если бы её глаза сейчас совсем ослепли, она всё равно нашла бы то самое проклятое место…

Лицо покраснело от промозглого осеннего ветра, пальцы озябли от холодной, влажной земли, но Иринушка всё копала и копала, скребла ногтями земляную твердь, устланную пожухлой озёрной травой. Она рыла могилку девочке, которую оставила здесь, на берегу Зелёного озёра, десять лет назад. Это дитя могло навлечь на неё позор, оно могло обречь её на муки, нищету и скитания. Иринушка выбрала тогда собственное спокойное житьё, отказалась от рождённого ребёнка, отдала девочку природе.

«Как пришло, так и уйдёт. Дитя неразумное даже не поймёт, что родилось и умерло. А у меня вся жизнь впереди! Я всё забуду, будто ничего и не было! А не забуду, так вырву из сердца!» – так успокаивала себя Иринушка, когда бежала из леса, зажав уши, чтобы не слышать плача брошенного младенца.

Вот только ничего не забылось. Сколько бы она ни запрятывала свои воспоминания поглубже, они всё равно были с ней, давили тяжестью. Память человеческая справедлива – не даст забыть, что забывать нельзя.

Зелёное озеро, казалось, совсем не изменилось за всё это время – его воды всё так же темнели, заросшие тиной у берегов. Здесь было, как и в тот раз, тихо и жутко.

– Прости меня, доченька! Прости меня, милая! Как же я виновата перед тобой! – плакала Иринушка, и горячие слёзы капали на холодную землю.

Женщина устлала дно вырытой могилки мягким мхом и бережно положила туда куколку, которую скрутила только что из сухой травы. Такие куколки они в детстве мастерили с подружками. Своё дитя она лишила и детства, и всей жизни. Иринушка сморщилась, завыла и принялась закапывать могилку. Упав на свежий холмик, она прильнула к земле лицом и ещё долго лежала так, плакала, а потом, вконец обессиленная, уснула.

Проснулась Иринушка от того, что кто-то тронул её за плечо. Она вздрогнула, подняла голову и упёрлась сонным взглядом в круглые жёлтые глаза с продольными зрачками – прямо перед ней сидела огромная жаба. Её влажная серо-зелёная кожа была покрыта буграми и бородавками, мощное тело то вздувалось, точно огромный шар, то оседало к земле. Иринушка, обуреваемая диким страхом, закричала, вскочила на ноги, бросилась бежать прочь.

Но пока она спала, над лесом поднялся, завыл ветер, он раскачивал осины, обрывая с них последнюю серую листву, переплетал между собой еловые ветви. Бежать было тяжело, Иринушка то и дело падала, запинаясь о кочки и коряги, путаясь в своём длинном платье. Огромная жаба прыгала за ней, громко квакая. А потом появились другие жабы – они будто выскакивали из-под земли, их становилось всё больше. Громкое нестройное кваканье слышалось повсюду, оно окружало Иринушку со всех сторон, оглушало её.

– Аааа! Сгиньте, проклятые! – закричала она.

Но жабы ползли на подол платья, взбирались выше, на плечи и голову, касались лица холодными бородавчатыми телами. Иринушка крутилась во все стороны, пытаясь скинуть их с себя, высвободиться, но их становилось всё больше, они душили её своими скользкими телами.

– Господи, помоги! Да что же это за наваждение? – взмолилась женщина.

Запутавшись в подоле, она упала на землю и с ужасом поняла, что не может больше подняться – жабы придавили её к земле. Побарахтавшись ещё немного, Иринушка уткнулась лицом в землю и лежала так, едва дыша. Она открыла рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и тут же в него заползла жаба. Женщина пыталась вытолкнуть её языком, но не могла, жаба намертво застряла во рту. Сердце бешено колотилось в груди Иринушки. В голове мелькнула мысль, что это её конец. Это тот конец, который она заслужила! От удушья в глазах потемнело, тело стало слабеть. Иринушка закрыла глаза, перестав бороться.

И тут в лесу раздался пронзительный крик:

– Мама! Маменька! Где ты?

Услышав тонкий, детский, до боли знакомый голосок, Иринушка встрепенулась, задёргалась всем телом из последних сил. Василиса! Но как она здесь оказалась?

– Мама! Мама! – голосок звучал всё ближе.

Когда Василиса подбежала совсем близко, Иринушка услышала, как она взмолилась:

– Сестрицы, что же вы наделали? Жабья царевна, молю, не губи мою маму! Она добрая, она хорошая! Она никому зла не желает! Не губи, прошу! На, возьми лучше мою куколку, только отпусти мою маменьку!

Иринушка слышала, как дочка плачет от страха, и сердце её разрывалось на части. Она лежала на земле в жабьем плену и не могла помочь ни себе, ни ей. А потом вдруг жабы стали спрыгивать с неё. Та, что сидела во рту, тоже выползла. Иринушка сплюнула противную слизь, пахнущую тиной, откашлялась, поднимаясь с земли, и Василиса тут же бросилась матери на шею. Женщина ахнула, увидев, что дочь прибежала в лес босая, в одной тонкой рубашонке. Ветер трепал светлые распущенные волосы Василисы, лицо девочки побледнело, она была больше похожа не на ребёнка, а на лесную мавку, которыми пугают непослушных детей.

– Василисушка… – дрожащим голосом проговорила Иринушка, – как же ты тут оказалась, доченька? Как узнала, что я пошла в проклятый лес?

Не дожидаясь ответа, она скинула с себя фуфайку и, обернув ею продрогшую девочку, подхватила её на руки и побежала прочь, подальше от этого жуткого места.

– Не заругаешься, если я тебе правду скажу? – прошептала Василиса.

– Говори, доченька, не буду ругаться! – на ходу ответила ей Иринушка.

Василиса помолчала, а потом проговорила:

– Мне сестрица на окошко прыгнула и сказала, что Жабья царевна тебя погубить вздумала. Я, как это услыхала, испугалась за тебя и тут же в лес помчалась!

Иринушка замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. Взглянув в лицо дочери, она спросила странным, будто не своим, голосом:

– Жабья царевна? Отчего ж она погубить меня захотела?

Из глаз Василисы потекли крупные прозрачные слёзы.

– Прости, это всё из-за меня, мамочка! Всё из-за меня! Это я виновата!

Худенькое тельце Василисы затряслось от рыданий. Иринушка, всё ещё дрожа от ужаса, прошептала дочери на ухо:

– Ох, Василисушка… Пойдём-ка скорее домой. Уходить надо из этого проклятого места!

Лес тревожно шумел. Столетние ели и сосны скрипели стволами, в кронах их завывал ветер. Иринушка бежала со всех ног и не видела, что за её спиной, на сделанном ею могильном холмике замерла неподвижно маленькая девичья фигурка: худое тельце было обмотано грязным тряпьём, длинные чёрные волосы взмывали в воздух при каждом порыве ветра. Немного постояв на берегу, девочка вдруг присела к земле, а потом резко распрямила длинные ноги и прыгнула в воду. По тёмной озёрной глади в разные стороны поплыли круги…

– Василиска, подай соль!

Девушка отряхнула руки от муки, взяла берестяную солонку и поднесла отцу.

– Спасибо, дочь! – сказал Василий, вытирая рукавом обмасленные губы. – Ох и вкусны твои пироги с луком! Сколько уж съел, и ещё хочется!

Василий окинул гордым взглядом взрослую дочь.

– Совсем ты у нас невеста! Через пару годков можно замуж выдавать!

– И то правда! – улыбнулась Иринушка, шутливо толкнув дочь в бок.

Василиса ничуть не смутилась, щёки её не запылали стыдливым румянцем, каким обычно покрываются личики юных девиц, когда разговор заходит о сватовстве или замужестве. Взгляд девушки был холоден и строг.

– Ешь на здоровье, папаня! – скромно сказала она. – Завтра с картошкой пирогов напеку, ещё вкуснее этих будут!

– Ай да Василиска, ай да умница! Хозяюшка наша! А серьёзная какая! Самой завидной невестой на деревне будешь!

Василий отодвинул пустую чашку, встал и обнял дочь за плечи. Девушка взглянула на него большими голубыми глазами.

– Не торопись меня сватать, папаня, – проговорила Василиса. – Не хочу я замуж. С вами пока поживу.

Василий погладил дочь по голове.

– И правильно! Рановато ещё тебе из гнезда вылетать, голубка ты наша белокрылая!

Василиса слабо улыбнулась и отстранилась от отца, взяла ухват и ловко вынула из пышущего жаром печного зёва очередной противень с румяными пирогами.

За прошедшие годы Василиса повзрослела: из худой, угловатой, болезненной девчонки превратилась в настоящую красавицу с круглым личиком, тонким станом и густой светлой косой. Парни по всей округе заглядывались на такую красоту, хорохорились перед ней, соперничали меж собой, даже дрались, но девушка не обращала на них внимания. Взгляд её был холоден и неласков.

Всё имелось у Василисы: стать, красота, скромность, не было в ней лишь одного – чувств. У иных людей чувства внутри горячие и пламенные, кровь кипит в жилах, огонь этот виден даже во взгляде, у других чувство не так бурно кипит внутри, но тоже греет. А у Василисы внутри огня не было совсем, будто лютый холод сковал всё её нутро, и глаза её от этого сверкали голубыми льдинками.

Василий этого не замечал, думал, что дочь излишне строга да серьёзна, говорил Иринушке, что это и к лучшему – уж лучше пускай дома по хозяйству хлопочет, чем по задворкам с парнями обжимается! Но Иринушка женским чутьём всё чуяла, видела, что с дочерью что-то не так, что ни жалости в ней нет, ни сочувствия, ни любви. Да, Василиса была послушна и примерна, прилежно делала всё, что ей скажут, не перечила родителям, не вступала в споры, но при этом она их будто и не любила. Обычно молоденькие девчонки бывают привязаны к закадычным подругам, секретничают с ними, шепчутся при встрече, но Василиса и с подругами не водилась, всё время ходила одна. Даже когда Василий разрешил дочери бегать на вечорки да на посиделки, Василиса, скромно улыбнувшись, ответила, что ей не хочется.

– Кабы не засиделась дочка в девках с таким-то характером! – вздохнула Иринушка на ухо мужу.

– Да что ты, жена! – шепнул он в ответ. – Ей все- го-то семнадцать годков! И хорошо, что по вечоркам не бегает! Это, знаешь ли, ни к чему хорошему порой не приводит!

Василий цокнул языком и покачал головой, укоризненно взглянув на жену, залившуюся румянцем. Чем старше становилась Василиса, тем больше ревности появлялось в отцовском сердце. Мужчина с грустным томлением предчувствовал, что совсем скоро его единственное дитя упорхнёт из-под его крыла во взрослую, замужнюю жизнь. Ему, любящему отцу, хотелось, чтобы она оставалась в родительском доме подольше. Раньше Иринушка слишком сильно опекала дочь, а теперь пришёл его черёд.

Ложилась Василиса рано, сразу после ужина уходила в свою комнатку и велела её до утра не тревожить. Вставала девушка тоже раньше всех и к тому времени, как поднималась Иринушка, уже успевала переделать кучу дел по дому.

– Ты моя умница! Опять всё за меня сделала: и скотину накормила, и хлеб испекла! Золотце ты моё!

Иринушка всякий раз обнимала дочь, целовала её бледные щёки, гладила волосы. Василиса ловко уворачивалась от материнских объятий, ссылаясь на то, что руки её в муке или мыле, улыбалась Иринушке, но при этом взгляд её был холодный и отчуждённый. Иринушка всё это подмечала, всё видела, материнское сердце чуяло неладное, но до поры до времени женщина гнала прочь переживания, утешая себя тем, что у Василисы такой характер от природы, а не от того, что она её в детстве опоила ведьминым зельем…

Всё в семье Иринушки и Василия было ровно да гладко. Так в их доме было хорошо, что не хотелось этот мир и порядок рушить, вот Иринушка и закрывала глаза на многое, даже на то, что вызывало у неё явное беспокойство. Меньше знаешь – крепче спишь. И всё же однажды произошло нечто такое, после чего выдуманный мир Иринушки чуть было не рухнул.

Как-то летом, засидевшись допоздна за шитьём, Иринушка почувствовала себя плохо – то ли от духоты, то ли от усталости. Она вышла на улицу и присела на крыльцо подышать воздухом. Ночь стояла тихая и безоблачная, в тёмном небе висели звёзды, яркий месяц сверкал холодным светом, серебря крыши спящей деревни. Иринушка наслаждалась прохладой, опустив ноги во влажную от росы траву. Прислонив голову к деревянным перилам, она прикрыла глаза и задремала. И тут сквозь сон до неё донёсся шум – где-то совсем рядом, наверное, в кустах крыжовника, заквакала жаба. Женщина вздрогнула, открыла глаза и прошептала:

– Кыш, пошла отсюда, мерзкая тварь!

После того жуткого случая в лесу она жаб на дух не переносила и до ужаса боялась. Собравшись вернуться в дом, женщина ухватилась за перила. Внезапно скрипнул деревянный ставень, окно в комнатке Василисы резко распахнулось, и с подоконника свесились голые девичьи ноги.

– Иду, сестрица! – послышался из окна тихий голос Василисы.

– Ой, что ж такое творится? Куда Василиска наша собралась посреди ночи? – испуганно прошептала Иринушка.

Жаба снова тревожно заквакала в кустах, и Иринушка замерла на месте, прижавшись спиной к перилам. Благо светлую рубашку она ещё не успела надеть, а тёмное платье сливалось с деревянными досками, делая её практически невидимой в темноте. Взволнованная женщина прижала край фартука к губам, чтобы ни единым звуком не выдать своего присутствия.

Спустя несколько мгновений Василиса ловко спрыгнула с подоконника в траву. Иринушка смотрела на дочь, округлив глаза от изумления, – Василиса стояла под окном совершенно нагая, её тонкое, гибкое тело озарял тусклый свет месяца, бледная кожа, казалось, светилась в темноте. Девушка улыбнулась, вытянула вперёд руку, на которую в следующий миг запрыгнула большая жаба. Иринушку передёрнуло от отвращения, она сморщилась и крепче зажала рот рукой, глаза защипало от подступающих слёз. Ей хотелось закричать что есть мочи, подбежать к дочери и отбросить в сторону противную тварь, которая сидела на её руке и громко квакала.

Она резко выпрямилась и хотела окликнуть Василису, но жаба уже прыгнула в кусты, а Василиса, вытянув вперёд вторую руку, разжала кулак. На ладони девушки лежало что-то тёмное и сморщенное, похожее на кусок старой тряпки. Она подбросила эту тряпицу в воздух, а сама закружилась вокруг себя быстро-быстро. Иринушка ахнула от изумления, ноги её подкосились, и она снова осела на крыльцо. Тряпица, брошенная в воздух, увеличилась в размерах, раздулась, будто парус, и накрыла Василису с головой. И девушка в тот же миг исчезла, будто испарилась! Вместо неё из травы выпрыгнула… ещё одна жаба.

– Василиса! Дочка! – не своим голосом закричала Иринушка и бросилась бежать за прыгающими к лесу болотными тварями.

Но пробежала она совсем немного – упала без сил в траву, уронила голову на землю и зарыдала от горя и бессилия.