Женщина, вышедшая на крыльцо добротного деревянного дома, вовсе не была похожа на ведьму. Так подумала Иринушка. Она была молода, красива и румяна, в её густых чёрных волосах не было ни единого седого волоска. От такой красоты и стати Иринушка даже растерялась.

– Здравствуй, девица! А я к Матрёне пришла. Говорят, она людям в их бедах помогает. Как мне найти-то её? Не подскажешь? – неуверенно спросила она.

В сенях появились два парнишки, один повыше ростом, другой пониже. Оба с любопытством рассматривали Иринушку, выглядывая из-за спины черноволосой женщины.

– А кто это, маменька? – спросил тот, что был выше.

– Иван, Стёпушка, а ну, брысь домой! Нечего тут зенки свои пялить, да уши развешивать! – обернувшись к мальчишкам, строго крикнула женщина.

Голос её был хоть и высокий, но сильный и властный, что сразу добавило ей возраста. Повернувшись, она обожгла Иринушку не то строгим, не то злым взглядом. Теперь у Иринушки язык бы не повернулся назвать её «девицей». И как можно было так сглупить? Ведь это и есть ведьма Матрёна, о которой рассказывала старая повитуха! Женщина, будто прочитав её мысли, возмущённо проговорила:

– Давным-давно я не девица! И не ведьма! Пару раз травами чужую хворь вылечила, так уж сразу ведьмой нарекли! Что за люди? Зло делаешь – судачат об тебе, добро делаешь – ещё больше судачат!

Иринушка покраснела от смущения. А Матрёна продолжала сверлить её суровым взглядом тёмных глаз.

– Ну извиняй, коли обидела! Просто я слыхала, что ты в лесу с ведьмой жила, училась, наверное, у неё…

Женщина фыркнула, махнула рукой, давая понять, что не хочет говорить об этом. Потом недовольно покосилась на узелок в руках Иринушки и сказала:

– Ты не ходи вокруг да около, бабонька, лучше сразу скажи – зачем пришла? Чего тебе от меня надобно?

Иринушка тяжело вздохнула и проговорила:

– Дочка у меня умом тронулась. Вылечить её хочу.

Матрёна нахмурилась, сложила руки на груди.

– Такая родилась или случилось что?

Иринушка снова вздохнула, смахнула с глаз подступившие слёзы.

– В лесу заблудилась, несколько недель где-то бродила. Мы думали, её звери задрали. А потом она взяла и вернулась. Только пришла странная, будто сама не своя.

– А чья же, если не своя?

Матрёна хитро прищурилась, красивые губы тронула лукавая улыбка.

– Не знаю… – растерянно проговорила Иринушка. – Будто в болоте сидела и из него выпрыгнула. Жаб откуда-то притаскивает – страшных, скользких! И сама по избе скачет, будто жаба. Думаю вот, поди, нечисть в неё вселилась в лесу?

Матрёна усмехнулась, достала из кармана сухарик и без стеснения бросила его в рот. А прожевав, спросила:

– Мертвечиной пахнет?

Иринушка задрожала всем телом.

– Нет. Другим пахнет. Болотом…

Матрёна хмыкнула, сложила руки на груди.

– Не знаю я, что с твоей девкой приключилось, но если бы в неё и вправду нечисть вселилась, она бы уже вас всех со свету сжила или сама бы издохла.

Иринушка потупилась, не зная, что ответить. Ей было неуютно стоять под пристальным взглядом Матрёны, которая будто смотрела прямо в её душу и видела всё, что таится в её глубинах. Дрожа, она запахнула плотнее шаль на груди и протянула женщине свёрток с платком.

– Возьми, Матрёна. Это дар тебе от меня. Может, поможешь чем моей доченьке. Я уж вся извелась с ней! – жалобно проговорила она.

Матрёна развернула платок, повертела его в руках, и лицо её просветлело. Было понятно, что дар пришёлся ведьме по душе. Накинув платок на голову, она улыбнулась гораздо приветливее и сказала:

– Ладно, так и быть, бабонька. Веди ко мне свою дочку, посмотрю, что можно с ней сделать! Но чуда не жди. Я не ведьма, а обычная женщина! Заложных покойников к жизни не возвращаю! Это уж точно.

– Спасибо тебе! Приведу! – пылко воскликнула Иринушка.

– Как хоть звать-то тебя? – с улыбкой спросила Матрёна.

– Иринушка я!

Схватив Матрёнину руку, она несколько раз поцеловала её от счастья, а потом побежала восвояси. Только по пути домой до Иринушки вдруг дошёл смысл последних Матрёниных слов. Она остановилась, всплеснула руками и глухо застонала.

– Да как же так? Вдруг Василиса наша и вправду стала заложной покойницей?

Испуганная женщина ничего не сказала мужу ни про ведьму, ни про её страшные догадки, но сама не спала эту ночь, всё подходила к печи и слушала ровное, спокойное дыхание дочери, нюхала её светлые волосы.

– Дышит? Дышит! Мертвечиной не пахнет. Значит, никакая она не покойница. Живая она. Живая…

Утром обезумевшая от волнения Иринушка привела Василису к Матрёне. Девочка под пристальным взглядом незнакомой женщины присмирела и испуганно прижалась к матери. Матрёна походила вокруг девочки, посмотрела на неё со всех сторон, потом сняла со стены пучок, вынула из него сухую травинку и подожгла. Кухня наполнилась горьким, белёсым дымом, Василиса закашлялась и стала хватать ртом воздух. Иринушке тоже стало трудно дышать, грудь словно охватило пламенем – так всё внутри зажгло от едкого дыма.

– Что ж ты делаешь? Зауморить нас решила? – задыхаясь, прохрипела Иринушка, но Матрёна в ответ лишь махнула рукой.

Она несколько раз обошла кухню по кругу, а потом, бросив тлеющую травинку в таз с водой, подошла к Василисе и обхватила её личико ладонями.

– Успокойся, мамаша. Жива дочка твоя, вон как ей воздухом-то дышать хочется! И нечисти в ней нету, глазоньки светлые, прозрачные, нисколько не помутились.

– Что же тогда с ней творится? Чего она скачет, как жаба озёрная? – прокашлявшись, спросила Иринушка.

Пока дым от травы рассеивался, ведьма внимательно всматривалась в лицо девочки, а потом ответила:

– Она у тебя будто околдованная. Будто что-то тянет её обратно в лес – туда, откуда она пришла.

Матрёна помолчала, а потом резко повернулась к Иринушке, глаза её дико сверкнули.

– А может, она и вовсе не хотела из лесу-то возвращаться?

Иринушка побледнела, схватилась за край кофты и сжала её, что есть сил. Ей хотелось разрыдаться, но при ведьме было стыдно распускать свои чувства. Помолчав, она тихо сказала, будто не Матрёне, а самой себе:

– Всяк человек хочет домой вернуться. Дома лучше, чем в лесу!

– Вот уж не знаю! – ответила ведьма и снова хитро взглянула на Иринушку.

Обе женщины замолчали, перевели взгляды на девочку. А той уже не сиделось на месте, она так и норовила вскочить с лавки, но Матрёна крепко держала её за руку.

– А ты, бабонька, от меня ничего не утаиваешь? – спросила Матрёна Иринушку. – Слишком уж сильно ты вперёд клонишься. Будто тайну какую тяжёлую на сердце носишь.

Иринушка распрямила плечи. Ей и вправду тяжёло жилось в последнее время. Тайна, которую она усердно закапывала поглубже в памяти, так и рвалась наружу. Да и мерещилось порой всякое… Но зачем об этом знать Матрёне? Нет уж, она свой секрет не выдаст, а то как ещё дойдут слухи до Василия! Что тогда будет? Так подумала Иринушка, а вслух сказала:

– Нечего мне от тебя скрывать!

Она крепче прижала к себе дочь, удерживая её на месте. Василиса выгибалась, пытаясь вывернуться из материнских рук, пыхтела от натуги.

– Да отпусти ты её! Все руки уже у девки в синяках! Ты её своей материнской любовью скоро задушишь! – спокойным голосом произнесла Матрёна.

Иринушка замерла в нерешительности, а потом разжала пальцы. Василиса дёрнулась и, оказавшись на свободе, запрыгала по кухне, заквакала, широко разевая рот. Иринушка покраснела от стыда, опустила голову, а Матрёна встала и спокойно подошла к печи. Плеснув в чугунок воды, она бросила туда несколько сухих травинок и, поставив чугунок на огонь, принялась помешивать содержимое, шепча на него заклинание.

По избушке поплыл приятный травяной аромат. Иринушка явственно различила мяту и валериану, но ещё было в нём что-то терпкое, горьковатое. Такой травы она не знала. Как заворожённая, она наблюдала за уверенными и спокойными движениями Матрёны. Недаром люди прозвали женщину ведьмой – было в ней в ту минуту что-то жуткое, нечистое: в тёмных глазах плясали языки пламени, щёки раскраснелись от жара печи, а чёрные волоски у лица растрепались и взмокли.

Плеснув в глиняную чашку тёмную травяную жидкость, Матрёна подула на неё, перелила в стеклянный сосуд и закупорила его деревянной пробкой.

– На, возьми, бабонька, – Матрёна протянула сосуд Иринушке. – Давай дочке перед сном по капле на язык.

– Всего по капле? – удивилась Иринушка. – Разве капля поможет?

Ведьма усмехнулась и ответила:

– Две капли капнешь, она у тебя несколько дней проспит. А если три или четыре капнешь, то не проснётся больше никогда.

Иринушке вдруг стало зябко, она поёжилась и засобиралась домой. Схватив Василису за шиворот, она подняла её на руки и вынесла из избы. Благодарить ведьму нельзя, помощь не сработает – это Иринушка помнила, поэтому просто кивнула Матрёне на прощание и скорей побежала домой.

Василий, узнав о том, что жена водила дочь к ведьме в соседнюю деревню, не на шутку рассердился.

– Да ты хоть знаешь, что эта нечестивая Матрёна сначала с мужем жила, а потом на его отца переметнулась?

От злости он стукнул кулаком по столу. Иринушка вздрогнула, пожала плечами.

– Не кричи, Вася, Василиска спит! Разбудишь! – громко прошептала она, а потом добавила тише: – Бабы болтали, что муж-то у Матрёны ни рыба ни мясо был. Неудивительно, что она от него ушла. Женщине нужен кормилец и защитник. А Яков Афанасьич – мужик хоть и в годах, а выглядит моложаво и статно. Серьёзный, работящий мужчина. За что ни возьмётся, всё у него ладно да складно выходит.

– Тьфу на вас, баб! Мозгов, что у кур! Да разве можно так? Ведь это совсем не по-человечьи! А вам бы лишь «ладно да складно»!

Василий сплюнул на пол и брезгливо вытер рот ладонью. Иринушка снова пожала плечами, лицо у неё сделалось обиженным.

– Не знаю, Вася. По-разному в жизни бывает, всего нам не выведать, как и что там у них было. А со стороны судить всегда просто!

Василий подошёл к жене, схватил её за плечо и крепко сжал. Иринушка ахнула от боли.

– То есть, если к тебе мой отец сейчас пришёл бы с таким же предложением, ты бы тоже меня на него променяла? У него ведь и дом покрепче нашего и добра всякого побольше!

– Да что ты, Васенька! Я ведь люблю тебя! Ни на кого бы тебя не променяла, родненький ты мой! Не переворачивай всё с ног на голову!

Иринушка прильнула к мужу и принялась целовать его горячие щёки. Он обнял её крепко, уткнулся в волосы и проговорил еле слышно:

– Уж больно переменчива ваша бабская любовь. Сегодня она есть, а завтра ветром сдуло.

Иринушка ничего не ответила. Она бросила взгляд на дочь и, убедившись, что та крепко спит, задула лучину, скинула с себя сорочку и повела мужа за собой в постель.

Ведьмино зелье подействовало. Василиса успокоилась. Она больше не квакала, не прыгала по дому, точно жаба. Иринушка не могла нарадоваться этой перемене, поначалу ей даже не верилось в такое чудо, и она то и дело заглядывала на печь – проверяла, там ли дочь, не сбежала ли снова.

Василиса вновь стала тихой и смирной. Она, как раньше, сидела целыми днями на печи и лишь изредка спускалась с неё – попить воды да справить нужду. Василий по вечерам удивлённо смотрел на жену.

– Чудеса, да и только! А я ведь думал, что наша дочка навсегда бесноватой дурочкой останется!

– Вот видишь, помогло зелье, которое Матрёна дала! А ты не верил, ругался! Мало ли чего у этой Матрёны в жизни было. Это не наше с тобой дело. Главное, что она нашей доченьке помогла. Я ей за это век должна буду…

Иринушка покрутила в руках маленький пузырёк и аккуратно поставила его на подоконник.

– Что и вправду всего одна капля помогает?

– Да, Васенька! Одна капля лечит, две – сон беспробудный нагоняют, а три капли и вовсе погибель несут, – тихо проговорила Иринушка.

– Да, чудеса… – протянул Василий, подойдя к печи.

Он протянул руку и погладил Василису по голове. Девочка крепко спала и даже не пошевелилась от его прикосновения.

Следующим вечером Василий зашёл в дом и громко позвал:

– Василиска! А ну, поди сюда!

Девочка испуганно высунулась с печи.

– Давай-давай, спускайся, не боись!

Неуверенно спустив худые ножки с печи, Василиса встала на лавку, неуклюже сползла на пол и подошла к отцу. Василий широко улыбнулся, распахнул полы фуфайки и достал из-под неё маленький пушистый комочек рыжего цвета. Иринушка подошла к мужу и удивлённо ахнула.

– Ой, кто это? – спросила девочка, и лицо её оживилось, расплылось в счастливой улыбке.

– Котёнок! – смеясь, воскликнул Василий.

Василиса смотрела то на отца, то на мать, глаза её стали влажными от слёз. Котёнок испуганно озирался по сторонам и жалобно мяукал.

– Неужто живой? – прошептала Василиса, прижав ладони к груди.

– Живой, конечно! – ответил отец. – Корми, заботься о нём, дочка. Он ещё очень мал, ему уход нужен.

Василиса взяла в руки котёнка, погладила его и прижала пушистое тельце к груди.

– Какой же он мягкий, папа! – радостно проговорила она.

– Да, мягкий, пушистый, получше твоих жаб будет!

Иринушка плеснула в чашку молока, добавила хлебного мякиша и поставила чашку на пол.

– Ох, Вася! Только котёнка нам не хватало! – вздохнула она.

– Не хватало, жена! Не хватало! – воскликнул Василий. – Пусть Василиска пока с ним возится. Вырастет он, мышей будет ловить. Каждую зиму мыши под полом скребут. Спасу от них нет! А так – и Василиска рада, и нам хорошо.

Иринушка не стала возражать мужу. Она смотрела, как дочь ласково гладит котёнка по мохнатой мордочке и что-то шепчет ему на ухо, личико её при этом светится от счастья.

– А знаешь, ты прав, Вася, вон она какая счастливая сидит! – тихо сказала она, повернувшись к мужу. – А ещё, говорят, кошки нечистую силу из дома прогоняют. Не знаю только, правда то или нет.

Василий усмехнулся и махнул на Иринушку рукой.

Через несколько дней котёнок пропал – выскочил утром на улицу и больше не вернулся. Его поиски не увенчались успехом.

– Не плачь, дочка, нагуляется и придёт. Кому нужен твой Рыжик? Тут у всех своих котят полно!

Но Василиса не могла успокоиться, сидела на печи, прижав ладони к лицу, и тихонько всхлипывала. Вечером Иринушка тоже пыталась утешить дочь, положила руку ей на голову, но девочка вздрогнула от прикосновения, отстранилась от матери и посмотрела на неё таким пронзительным и тоскливым взглядом, что у Иринушки сжалось сердце.

– Не переживай, доченька! Я вот сейчас пойду и отыщу твоего котёнка. Наверняка он в хлеву на свежем сене спит.

– Не отыщешь… – безнадёжно прошептала Василиса.

– А вот возьму и отыщу! – возразила Иринушка.

– Не отыщешь, – повторила девочка, а потом добавила тише: – Она убила его…

Иринушке вдруг стало не по себе. Печь была тёплая, но она задрожала всем телом, будто от холода. Нехорошее, тяжёлое чувство осело на душе.

– Кто она, Василиса? О ком ты говоришь? – с беспокойством спросила она.

– Сестрица моя. Жабья царевна… – ответила девочка.

Иринушка ахнула, всплеснула руками, отошла от печи. Накинув на себя тёплую фуфайку, она вышла из дома, скрипнув тяжёлой дверью. Исходив весь двор вдоль и поперёк, она остановилась позади хлева и стала звать:

– Кс-кс-кс! Рыжик! Да куда ж ты задевался?

Иринушка прислушалась, надеясь услышать в ответ тоненькое мяуканье, но тёмный двор был тих, лишь в хлеву похрюкивали поросята. Она стояла, вдыхая полной грудью прохладный осенний воздух, а когда собралась вернуться в дом, то увидела на земле какое-то светлое пятно. Присмотревшись, Иринушка с ужасом поняла, что это пропавший котёнок. Шёрстка его была вываляна в грязи, он лежал неподвижно с задранной кверху головой, и поза его была до того неестественна и безобразна, что было понятно – котёнок мёртв.

Женщина тяжело вздохнула и покачала головой. И тут за её спиной послышался странный шорох – будто кто-то сидел, притаившись, а теперь решил выползти из своего укрытия. Иринушка резко развернулась и закричала от страха – у хлева и вправду кто-то был. Чья-то тёмная тень шевелилась и подрагивала, то сливаясь с тёмной бревенчатой стеной, то отделяясь от неё.

– Кто там? – визгливо прокричала Иринушка, всматриваясь в темноту.

В ответ раздался звонкий и ехидный смешок. Тень присела к земле, а потом резко переметнулась через высокий забор, перескочила его махом. Иринушка подбежала к забору, который был почти с неё ростом, и посмотрела в щель между досками. Но густая тьма словно проглотила странного незваного гостя. Прижавшись спиной к забору, Иринушка, дрожа, обхватила голову руками.

– Это была она… – прошептала она.

Развернувшись, она бросилась бежать к дому.

Василисе про котёнка решили не говорить. Василий утром закопал мёртвое тельце за хлевом, а дочери пообещал принести другого котёнка.

– У Егора-мясника кошек много! Вот только какая-нибудь окотится, так я тебе сразу нового котёнка и принесу. А хочешь – сразу двух возьму!

– Не хочу.

Девочка тоскливо взглянула на отца и отвернулась к стене.

Иринушка подошла к печи и положила рядом с дочерью тряпичную куклу. Ночью ей не спалось, вот и решила хоть чем-то порадовать тоскующую Василису. Взяла мешковину, отрезала кусок красного ситца, который лежал в сундуке, сшила куклу, набила её соломой, приделала волосы из пакли. Вышло красиво.

– Вот, доченька, подарок тебе от меня! Имя куколке сама придумай, какое захочешь, – сказала она.

Василиса обернулась, увидела куклу, обрадовалась.

– Назову её Жабьей царевной! – воскликнула она повеселевшим голосом.

Улыбка тут же сошла с Иринушкиных губ. Она быстро оделась и выбежала из дома. На улице женщину со всех сторон окутал осенний туманный день, холодные капли дождя смешивались с горячими слезами. Она плакала навзрыд, не обращая внимания на удивлённые взгляды прохожих. Добежав до знакомой покосившейся от старости избы, она встала на завалинку и постучала в окно. Вскоре занавеска колыхнулась, и в окне появилось сонное лицо старухи.

– Бабушка Пелагея, отвори дверь! Это я, Иринушка!

Занавеска снова колыхнулась, и вскоре в сенях послышались медленные, шаркающие шаги. Лязгнула щеколда, и дверь, скрипя ржавыми петлями, отворилась.

– Я уж подумала, смертушка за мной пришла. Хотела порадоваться, а это всего лишь ты, Иринушка, припёрлась!

Старуха сощурилась, глядя на Иринушку. Та стояла перед ней, вытирая слёзы.

– Ты чего это, бабонька, такая бледная да зарёванная стоишь? Чего у тебя страшного опять приключилось?

– Ох, бабушка Пелагея! – всхлипнула Иринушка.

Старая повитуха взволнованно всплеснула руками.

– Да говори же скорее, не молчи! С дитём, поди, что стряслось?

– С дитём! – взвыла Иринушка.

– Чего твоя Василиска опять напортачила? Неуж опять одичала да из дому сбегла? Или захворала поди?

– Не про Василису речь, бабушка Пелагея!

Старуха замерла, удивлённо открыв рот, потом глянула по сторонам и потянула Иринушку за руку в дом.

– А ну зайди в избу, сядь да успокойся!

Иринушка села на лавку в тёмной, пропахшей дымом избе старухи и обхватила голову руками.

– Та девочка, которую я десять лет назад родила да в лес унесла… – хрипло выговорила она и замялась.

– Ну, чего с ней? – неуверенно спросила Пелагея.

– Это она мою Василиску в лесу держала, это она её с ума свела! А теперь она мне является… Ходит и ходит! Смеётся надо мной, пугает!

Уголки губ старухи опустились вниз, лицо, сплошь покрытое морщинами, побледнело.

– С чего ты решила, что это та самая девочка? Поди, просто нечисть какая лесная балуется? – шёпотом спросила она.

Иринушка пожала плечами.

– Нутром чую. Всё во мне переворачивается, когда она рядом!

Старуха достала из шкафчика бутылку с мутной жидкостью, плеснула в два стакана, содержимое одного тут же опрокинула себе в рот, а второй стакан протянула Иринушке. Та выпила самогон, сморщилась и закашлялась от его крепости. Усевшись на лавку, старуха опёрлась руками о колени и проговорила:

– Так ведь не может тот ребёнок живым быть! Как ей, едва родившейся, в лесу-то выжить? Невозможно, ты сама это знаешь!

Тихий голос прозвучал зловеще. По спине у Иринушки поползли мурашки. Она кивнула.

– В том-то и дело, бабушка Пелагея, – прошептала Иринушка, – Мёртвая она… Мёртвая ко мне приходит…

Женщины замолчали, опустив головы, лица обеих побледнели до синевы.

– Ты её возьми и похорони, – наконец произнесла старуха после долгого молчания…