Василий проснулся от жутких криков жены и выбежал на улицу в одних портках.

– Иринушка! Что стряслось? – закричал он.

Подбежав к жене, он принялся судорожно ощупывать и осматривать её с ног до головы.

– Воры? Напали на тебя? Покалечили?

Убедившись, что одежда на Иринушке сухая, целая, а ранений и крови нигде нет, он обхватил ладонями её заплаканное лицо.

– Ты чего, жена, орёшь тут как недорезанная? Всю деревню, поди, перебудила! Я уж решил, что убивают тебя!

Иринушка всхлипнула, прижалась к мужу, уткнулась лицом в его грудь.

– Ох, Васенька… Я тут это… Да просто… Сон мне нехороший приснился! – запинаясь на каждой фразе, выговорила она сквозь слёзы.

– А что же ты на улице-то делаешь? – удивлённо спросил Василий.

Иринушка пожала плечами, отстранилась от мужа.

– Да почудилось, видать, спросонья, вот и выбежала! Пойдём скорее в дом!

Василий помог жене подняться и под руку повёл ко крыльцу.

– Надо бы к Василиске заглянуть, поди, разбудила ты девку своими дурными криками! – шёпотом сказал он, остановившись возле комнаты дочери.

– Не надо, Вася, не тревожь её! – испуганно воскликнула Иринушка. – Если бы она проснулась, то уж давно бы сама выбежала. А так, спит девка и пусть спит. Сам знаешь, что она раньше петухов поднимается!

– И то верно, – задумчиво ответил Василий.

Широко зевнув, он лёг на постель и закинул руки за голову.

– Ложись уже и ты, жёнка! Хватит по ночам бродить, дня тебе мало?

Иринушка кивнула, стала расплетать косу и вскоре услышала храп мужа. До сна ли ей было? Конечно нет! Опустившись на лавку, она сцепила руки в замок и стала ждать. Мысли в её голове роились дикими пчёлами, лицо то становилось холодным, как у покойницы, то горело огнём, брови сначала хмурились, а потом удивлённо ползли вверх. Василий крепко спал и не слышал, как Иринушка тяжело вздыхала, охала и всхлипывала.

Спустя несколько бессонных часов взволнованная женщина вновь услышала скрип ставня в спальне дочери.

– Вернулась… – прошептала она, сжала кулаки и от волнения прокусила нижнюю губу до крови.

Василиса немного повозилась в своей комнате, и вскоре все шорохи за стенкой стихли. Выждав ещё четверть часа, Иринушка тихонько подошла к светлице дочери, постояла прислушиваясь, а потом медленно открыла дверь и вошла внутрь. Василиса лежала на лавке, светлые волосы разметались по подушке, грудь под льняной рубашкой равномерно вздымалась и опускалась. К её бледному лицу прилипла озёрная травинка. Иринушка молча смотрела на дочь. Личико её было всё ещё по-детски миловидным: длинные ресницы дрожали, пухлые губки приоткрылись, и из уголка рта тянулась ниточка слюны – девушка крепко спала. Иринушка вздохнула, убрала с лица дочери травинку, нежно погладила её по волосам. Василиса причмокнула губами во сне и повернулась на бок.

– Что же мне делать с тобою, Василиса, доченька? Что же делать-то? Так всё хорошо у нас было, и вот опять…

Иринушка постояла ещё немного, потом окинула взглядом крошечную комнатушку и увидела на подоконнике то, что превратило дочь несколько часов назад в жабу, – кусок сморщенной, бурой ткани. Женщина подошла, взяла тряпицу в руки и тут же брезгливо отбросила в сторону. Это была вовсе не ткань! Это была настоящая жабья кожа – липкая, влажная, пупырчатая. Преодолев отвращение, Иринушка нагнулась и подняла с пола кусок кожи. Выйдя из комнаты, она распахнула дверцу печи, быстро набросала туда поленьев, разожгла огонь и уже хотела бросить в печь омерзительную находку, но вдруг замерла в нерешительности, а потом и вовсе прикрыла заслонку. Вернувшись в комнату Василисы, она бросила кожу туда, где она лежала.

Несколько дней Иринушка ходила сама не своя, думала тяжёлые думы и плакала. А потом открыла свой сундук, достала пуховую шаль, которую берегла для приданого дочери и, тяжело вздохнув, положила её в корзинку. После этого она кликнула Василису. Та прибежала с кухни, вытирая руки о фартук.

– Чего тебе, маменька? – нетерпеливо спросила она. – У меня каша на плите томится, как бы не подгорела.

Иринушка строго взглянула на неё и проворчала:

– Подождёт твоя каша! Собирайся! К ведьме Матрёне сейчас пойдём!

Василиса нахмурилась, лицо её вмиг стало недовольным. Она прекрасно помнила, как мать водила её, маленькую, в соседнюю деревню, помнила пронзительный и пугающий взгляд тёмных глаз странной женщины. А ещё Василиса помнила снадобье, от одной капли которого она становилась сонной и вялой, будто больной. Она ещё раз обтёрла руки о фартук и подошла ближе к матери.

– Это ещё зачем?

– А затем! – зло прошипела Иринушка, схватив дочь за руку. – Знаю я, чем ты по ночам занимаешься! Совсем уж одурела со своими жабами!

Василиса переменилась в лице, покраснела, заморгала растерянно.

– Ты… Ты… Так ты всё видела? – спросила она. – И отец тоже всё знает?

Иринушка покраснела от злости и изо всех сил дёрнула дочь за руку.

– Отец не знает. Может и зря… Отцовского кулака на тебя нет, Василиска! Не бил тебя, жалел, и вот что из того вышло!

Женщина насильно вытащила дочь из дома. Василиса не сопротивлялась – шла покорно следом за матерью, опустив голову. Иринушка одной рукой сжимала изо всех сил её холодную ладонь, а другой вытирала слёзы.

– Ну чего тебе опять неймётся? Ведь так хорошо, так спокойно жили!

Василиса молчала. Иринушка и не ждала от неё ответов, она хотела скорее добежать до дома ведьмы Матрёны и попросить у неё того самого заветного зелья. Помогло в детстве – поможет и сейчас!

Но Матрёны дома не оказалось. Иринушку с Василисой встретил на пороге седой, но статный мужчина. Взгляд его был властный и суровый.

«Яков Афанасьич, Матрёнин муж, а до того он был ей свёкром!» – подумала про себя Иринушка.

– Яков Афанасьич? Здоровьица! А мы к Матрёне пришли с просьбой, – громко сказала она.

Мужчина прищурился, пристально осматривая обеих женщин. Взглянув на Василису, он явно оживился, лицо его расплылось в масляной улыбке.

Потом он нехотя перевёл взгляд на Иринушку.

– Матрёны до поздней ночи не будет. Но вы заходите, гостями будете! Как раз квас из погреба достал. Как чувствовал, что вы пожалуете! Пойдёмте, напою вас холодненьким с дорожки! По вам видно, что долго шли. Устали, наверное?

Взгляд Якова Афанасьича снова остановился на лице Василисы, а потом скользнул ниже и замер на высокой девичьей груди. Девушка, почуяв неладное, смущённо спряталась за спину матери.

– Вон у вас какая девка! На выданье! Сосватана уж, поди?

Иринушка смущённо улыбнулась, заморгала растерянно, не ожидав такого тёплого приёма.

– Нет, мы со свадьбой не торопимся. Пусть дочь ещё при нас поживёт.

Яков Афанасьич причмокнул губами и прошёл в дом. Иринушка, взяв Василису за руку, последовала за ним.

– А у нас с Матрёной сыновья. Младший хил да слаб, а вот старший силён, как медведь! – хвастливо проговорил мужчина, разливая по чашкам холодный квас.

– Сыновья – гордость отца! – несмело поддакнула Иринушка.

– А дочь – гордость матери! – тут же торжественно добавил он.

Подав чашку с квасом Василисе, он наклонился к ней так низко, что она почувствовала луковый запах из его приоткрытого рта. Девушка испуганно отпрянула, прижавшись спиной к стене. А Яков Афанасьич уже стоял около Иринушки.

– Вижу, девка у вас хорошая! Не объединить ли нашу с вами гордость? А что? У вас товар, у нас купец! Свадьба – дело нехитрое!

– Не рановато ли, Яков Афанасьич? – неуверенно пробормотала Иринушка.

Она взглянула на дочь, та сидела ни жива ни мертва, вцепившись пальцами в край скамьи.

– Я считаю, что чем раньше детей остепенить, тем меньше дурости будет у них в головах! – медленно и серьёзно проговорил Яков Афанасьич.

Иринушка задумчиво кивнула, а мужчина подошёл к Василисе и положил ладони на плечи. Девушке от этого вдруг стало так тяжело, что в груди спёрло дыхание. Она вся напряглась, выпрямилась и умоляющим взглядом посмотрела на мать. Но та смотрела в рот Якову Афанасьичу, будто заворожённая.

– Смотри, девка-то уже выросла! Чего её при себе держать? После свадьбы тебе об ней переживать не придётся – всё у неё будет в достатке, в нашем доме будет жить как царевна… – вкрадчивым голосом продолжал мужчина.

Иринушка согласно закивала в ответ.

– Мама! – вдруг взвизгнула Василиса. – Нам домой уж пора! Отец потеряет! Извиняйте нас, Яков Афанасьич!

Она дёрнулась, скинула с себя тяжёлые мужские ладони, подбежала к двери, распахнула её и тут же отскочила в сторону от неожиданности – в дверях стояла ведьма Матрёна. Увидев Василису, женщина переменилась в лице, глаза её наполнились злобой, губы скривились.

– Ой, а мы к тебе пришли, Матрёна! Да пока тебя не было, нам Яков Афанасьич предложил Василису сосватать за сынка вашего! Представляешь? – протараторила Иринушка, не замечая растущей ярости в глазах ведьмы.

Матрёна окинула злобным взглядом сначала её, потом мужа и медленно вошла в дом.

– Свататься, значит, вздумал? – спросила она, ревниво взглянув на Якова Афаначьича.

Тот прищурился, растянул губы в улыбке и ответил:

– А чего? Вон какая девка красивая, белокурая. У нас в деревне таких нету! Хорошая невеста сынку старшему будет!

Матрёна остановилась возле мужа, сжала кулаки и процедила сквозь зубы:

– Никакого сватовства!

Потом ведьма повернулась к Иринушке и закричала ей в лицо:

– А ну, пошли отсюда обе! Убирайтесь прочь и подарки свои уносите! И чтоб я больше вас тут не видела, а не то на обеих порчу нашлю!

Она схватила метлу, стоящую у печи, и замахнулась на Василису. Перепуганная Иринушка схватила корзинку с шалью, быстро вытолкала дочь на улицу, и они побежали прочь от дома ведьмы.

– Вот ведь полоумная! – тяжёло дыша, выговорила Иринушка, когда они добежали до леса. – Мало бед, ещё порчи нам не хватало! Что на неё нашло?

Василиса ничего не ответила матери, но, после того как Матрёна прогнала их, камень упал с её души. Слишком уж неприятен был Яков Афанасьич, слишком масляным был его взгляд, а о свадьбе с его сынком она и вовсе не хотела думать. Девушка шла следом за матерью и улыбалась, подставляя бледное лицо отблескам солнца, едва проникавшим сквозь густые спутанные ветви деревьев.

Несколько дней Иринушка не подходила к дочери с разговорами, только зло косилась на неё, когда они сталкивались нос к носу в тесной кухоньке. Но как-то вечером, когда девушка доила корову в хлеву, мать подошла и встала за её спиной.

– Я так подумала, Василиска… – тихо заговорила она. – А ведь Яков Афанасьич прав. Тебе уже семнадцать, ты выросла, по хозяйству хлопочешь лучше меня. Приданое тебе давно готово. Надо бы соглашаться, пусть идут с сыном к нам свататься.

Василиса сидела на старом перевёрнутом ведре, прижавшись лбом к тёплому коровьему боку. Руки её, жирно смазанные свиным салом, проворно скользили по пухлым коровьим соскам. После слов матери она ничем не выдала своего волнения, только напряглась всем телом, да стала яростнее тянуть коровье вымя.

– Познакомитесь, поженихаетесь. Времечко пройдёт, сыграем свадьбу. Пока пообвыкнешься в новой семье, потом родишь ребёночка, будешь с ним нянькаться. Глядишь и вылетит вся дурь из твоей головы, не до жаб будет.

Иринушка говорила тихо, но при этом сверлила дочь таким настойчивым взглядом, что у Василисы по спине побежали мурашки. Она отставила в сторону ведро с парным молоком, обтёрла коровье вымя сухим полотенцем и только тогда нехотя обернулась к матери.

– Не хочу я замуж, мама. Не пойду!

Голос Василисы прозвучал глухо. В коровнике повисла тишина. Мать и дочь смотрели друг на друга, и во взглядах обеих сквозило непонимание.

– Послушай, – строго проговорила Иринушка, – я ведь тебе не чужой человек. Я для тебя как лучше хочу. Послушай материных советов, не упрямься.

Она взяла Василису за тонкую белую руку, притянула её к себе и крепко обняла. Светлые кудри дочери, пахнущие летними травами, щекотали Иринушкины щёки, и на неё вдруг нахлынула такая нежность, что сердце защемило. Она вспомнила, как качала и баюкала маленькую Василису, сидя на лавке ночи напролёт, когда та, маленькая и слабая, в очередной раз сильно хворала. Иринушка ведь тогда не раз думала, что её дитятко не выживет, прижимала девочку к себе, хотела надышаться ею вдоволь, чтоб, если уж помрёт она, потом вспоминать до конца дней этот тёплый родной детский запах. Теперь дочь стояла перед ней взрослая, здоровая и красивая. Это ли не чудо? Самое настоящее чудо! И Иринушка, как мать, обязана сделать всё возможное, чтобы Василиса была счастлива. Она сделает! Она выдаст её замуж!

– Послушай мать, Василисушка. А уж я всё устрою в лучшем виде. Вот схожу завтра к Якову Афанасьичу и договорюсь с ним обо всём. Думаю, и Матрёна с нами согласится, – заискивающе произнесла Иринушка.

– Нет, маменька.

Василиса отстранилась от матери, сжала упрямо губы.

– Нет, – повторила она. – Ты туда больше не пойдёшь!

Иринушка сначала опешила от такой дерзости, а потом нахмурилась сурово.

– Ты матери вздумала указывать? Я, значит, ради тебя унижаюсь, через себя переступаю, а ты… Ах ты гадина неблагодарная!

– Маменька! – воскликнула Василиса. – Да послушай же ты меня хоть раз!

Девушка смахнула с глаз слёзы, всхлипнула и проговорила с отчаянием в голосе:

– Не хочу я за сына Якова Афанасьича замуж идти! Есть уже у меня возлюбленный!

Иринушка изменилась в лице, изумлённо открыла рот, но тут же его закрыла.

– Когда ж ты успела влюбиться-то, дочка? Вроде бы всё дома сидишь, с молодёжью не гуляешь!

– Много ли надо, чтобы влюбиться, маменька? Разок взглянула на того, кто тебе по сердцу, и всё – сама не своя сделалась. Теперь, когда вижу его, сердце то в пятки падает, то к горлу подпрыгивает! Никакого покою!

От волнения губы Василисы дрожали, щёки налились румянцем. Она опустила голову, чтобы не смотреть на мать. А Иринушка, широко улыбнувшись, взяла холодные руки дочери в свои и спросила шёпотом:

– Кто хоть это? Скажешь?

Василиса замешкалась на пару мгновений, а потом неуверенно произнесла:

– Так это… Сосед наш…

– Игнатка что ли? – переспросила Иринушка, удивлённо вскинув брови.

– Ну да, он самый, – кивнула в ответ Василиса.

– А что там любить-то? Тощий, рыжий, конопатый. Вы же с ним с самого детства вместе, соседи как никак! Как же тебя влюбиться-то угораздило?

– Не знаю, маменька. Вот люб стал, и всё тут.

Иринушка всплеснула руками, вздохнула разочарованно, а потом сказала:

– Ладно, дочка, пойдём в дом. Надо отца кормить и спать ложиться. Завтра поговорим, утро вечера мудренее.

Иринушка ушла, а Василиса снова села на ведро и обхватила голову руками.

Игнат был на год старше Василисы. В детстве, в те редкие моменты, когда они виделись, он обзывался, дёргал за косы, а теперь, проходя мимо, даже не здоровался с Василисой, лишь презрительно морщился и отворачивался. Мать не зря удивлялась, как Василиса могла в него влюбиться, – парень мало кому нравился, скорее, наоборот, он многих раздражал своей дерзостью и самоуверенностью. Тем не менее всю жизнь родители Игната приходились соседями их семье, и часто летом они собирались вместе, накрывали общий стол, сажали стариков на почётные места и пировали ночь напролёт.

Будучи маленькими, Василиса с Игнатом дружили, играли вместе во время таких застолий, прячась от взрослых под широким столом, накрытым длинными белыми скатертями. Атмосфера общего веселья кружила детские головы радостью, и не хотелось, чтобы матери раньше времени нашли их и уложили спать. Для Василисы такие застолья были как глоток долгожданной свободы, она дурела от счастья и временной, такой сладкой, свободы. В те моменты им с Игнатом было весело вдвоём. А потом они подросли, и с мальчишкой что-то случилось: он вдруг стал зло коситься на Василису. Поначалу она терпела его грубость и заносчивость, пыталась дружить, как прежде, но, видимо, детство Игната подошло к концу, и он больше не желал водиться с девчонкой. Он тоже стал звать Василису запечницей, и это её злило и обижало.

За последние пять лет Василиса с Игнатом не сказали друг другу и пары слов. Они не были друзьями, скорее, наоборот. Объявив матери о том, что она влюблена, девушка думала, что Игнат – это последний человек, который обратит на неё внимание. Она была уверена, что он презирает её, никогда не станет к ней свататься и уж тем более не женится на ней!

Вот только всё пошло совсем не так, как предполагала Василиса. Иринушка на следующий же день сбегала к матери Игната, они долго шептались на кухне, улыбаясь друг другу и отпивая из чашек мятный отвар. Домой Иринушка прибежала возбуждённая и довольная.

– Что случилось, маменька? Ты чего сияешь, как начищенный самовар? – насторожившись, спросила Василиса.

– Ничего, доченька, – ласково ответила женщина. – Ты не переживай ни о чём. Мамка твоя всё устроила!

– Что же ты устроила? – голос Василисы задрожал.

– Скоро всё узнаешь. Скоро-скоро!

Женщина улыбнулась, лицо её засветилось ещё не угасшей красотой. А у Василисы всё внутри оборвалось и рухнуло вниз, в самые пятки. Последующие дни она мучилась от неведения, томилась неизвестностью и ожиданием.

Ровно через неделю в дверь их дома постучался жених, за спиной которого стояли радостные сваты.