У Большой горы гуляли суровые ветра. В воздухе чувствовалось холодное дыхание зимы. Север уже гнал в эти края свои снега и морозы. Солнце словно вовсе не вставало по утрам из-за горизонта – небо постоянно было затянуто низкими серыми тучами, из которых всё чаще сыпался мелкий крупитчатый снег. Скоро он покроет всю землю и уже не растает. На Большую гору придёт зима, а вместе с ней убогую избушку, притаившуюся среди густого леса, укутают суровый покой и тишина.

Вот уже две недели Матрёна с сыновьями жили в избушке ведьмы Упырихи. Поначалу мальчики плакали, рвались домой, скучали по отцу, но Матрёна была строга и непреклонна к их слезам.

– Отныне мы будем жить здесь. Хотите вы этого или нет, теперь эта избушка – наш дом, – строго повторяла она всякий раз, когда кто-то из мальчишек начинал проситься домой.

– Я хочу к папке! Почему к папке нельзя? – ныл Стёпушка.

– Нельзя, и всё тут! – сухо отвечала Матрёна.

– Ты отца разлюбила, а мы должны из-за этого жить в этой глуши? – огрызался на мать Иван.

– Да! Вы будете жить здесь, вместе со мной. Потому что я так сказала!

Матрёна кидала на упрямого и своенравного сына испепеляющий взгляд, и тот больше не смел спорить и перечить ей.

Мальчикам было страшно здесь, в незнакомом лесу, без привычных игр и товарищей. Но постепенно страх ушёл, оставив место любопытству. Упыриха сшила им меховые сапоги, и братья стали подолгу пропадать в лесу, изучая его. Дети привыкли к переменам быстрее, чем сама Матрёна. Несмотря на видимую твёрдость и непреклонность, ночами Матрёна горько плакала, отвернувшись к стене. Сердце её переполняла тоска по дому, по Тихону. Здесь, в лесу, туман в её голове рассеялся, и она поняла, как сильно обижала мужа своим отношением.

– Всё из-за тебя, подлый Кощей! Уж я тебе отомщу! – с ненавистью шептала Матрёна и изо всех сил сжимала кулаки.

Упыриха была совсем плоха. Когда Матрёна с мальчиками пришли к ней тёмной осенней ночью, она болела и уже несколько дней не вставала. Матрёна целую неделю ухаживала за ней, кормила с ложки жиденькой кашей, меняла под ней бельё. Старуха молчала, но глядела на Матрёну с благодарностью.

– Вернулась, значит? – спросила Упыриха, когда болезнь отступила.

Она сидела на лавке, навалившись спиной на подушку из соломы, которую ей смастерила для удобства Матрёна.

– Да, бабушка Упыриха. Второй раз я к тебе пришла за спасением. Пустишь нас к себе пожить? – спросила Матрёна.

Голос её прозвучал жалобно, а глаза наполнились слезами. Упыриха, почувствовав своё превосходство, усмехнулась, покачала седой, лохматой головой.

– Нажилась со своим Тихоном? – язвительно спросила она.

– Тихон тут ни при чём, – ответила Матрёна. – Мучитель мой, Яков Афанасьич, в деревню вернулся. И всё по-новой началось. Мало того что насильничал и издевался надо мной, так ещё и детей грозился выкрасть. А я словно не в себе… Тело-то меня совсем не слушается, когда он рядом, а потом очнусь, и понять не могу – то ли это всё сон, то ли на самом деле было…

Старуха хмыкнула, отвернулась от Матрёны и прикрыла глаза.

– Эк к тебе он прикипел, окаянный!

– Всё о любви твердит, старый козёл! – с ненавистью проговорила Матрёна. – Говорит, что я его женою стану. А я лучше умру, чем быть Кощеевой женой!

Матрёна стукнула кулаком по лавке, лицо её покраснело от досады.

– Если бы мне только знать, как его, окаянного, одолеть! – с тоской воскликнула она. – Всю жизнь он мне испоганил! Я его убить хочу! Извести со свету раз и навсегда. Пыталась, да не получилось!

Упыриха открыла глаза и взглянула на Матрёну. Взгляд её был тёмен и загадочен.

– Я знаю, где его смерть, Матрёна. Так уж и быть, расскажу тебе, – вдруг, как ни в чем не бывало, произнесла она.

Матрёна изумлённо захлопала глазами.

– Знаешь? – закричала она. – Ты взаправду знаешь, как одолеть Кощея, бабушка Упыриха?

Голос Матрёны дрожал от волнения. Она вся напряглась, внимательно глядя на старуху. Сколько ещё тайн она носит в себе?

– Да, я знаю, где смерть его, – повторила ведьма.

За стенами избушки завыл ветер, Упыриха сложила руки на груди, поёжилась и посильнее укуталась в одеяло.

– Да откуда же ты это знаешь? – недоверчиво спросила Матрёна.

Упыриха пожамкала губами и снова загадочно взглянула на Матрёну.

«Может, из ума выжила?» – подумала Матрёна про себя, но ведьма тут же опровергла её тайные мысли.

– Я сама его смертушку когда-то давным-давно запрятала. Да так запрятала, что никто никогда бы и не нашёл!

Матрёна побледнела, округлила от удивления глаза и заморгала часто-часто.

– Как это так? Зачем? – спросила она.

Ноги её совсем ослабли, перестали держать тело, и Матрёна медленно осела на лавку.

– Давно это было, ох, давно… – проговорила Упыриха. – Я тогда молоденькая совсем была. Мамка моя тоже ведьмачила, её за то в деревне не любили. А как она померла, так неурожай случился, страшный голод пришёл. А людям ведь вечно надо кого-то в своих бедах обвинить! Вот они меня, ведьмину дочь, и обвинили, захотели устроить надо мной самосуд. Решили сжечь меня на костре. А за меня и заступиться было некому, я одна, сиротинушка, в этом мире осталась… Яков тогда один меня пожалел, не побоялся людского осуждения, спрятал меня, а потом тайно в лес увёл. Я тогда, дура, подумала, что полюбилась ему, но ему от меня было нужно другое. Он за помощь свою плату попросил. Начитала я на него заклинание бессмертия да закрепила сильным заговором, спрятала его смерть. Так и расплатилась с ним за добро…

Матрёна не верила своим ушам. Всё это время она не знала, как погубить Кощея, а Упыриха знала, но молчала?

– Ушам своим не верю! – воскликнула Матрёна. – Почему же ты мне раньше ничего не рассказала?

– Потому что смерть Якова тебе не достать. Ты и раньше не смогла бы этого сделать, а теперь и подавно не сможешь! – устало ответила старуха.

Матрёна покраснела от негодования, сжала кулаки и принялась ходить по избушке из угла в угол.

– Я смогу! Я всё смогу! Ты меня плохо знаешь! – воскликнула Матрёна.

Ей и вправду казалось, что она способна на всё ради себя, Тихона и детей.

– Ох, Матрёна… – вздохнула Упыриха.

– Бабушка, я ведь не отстану! Говори! – упрямо повторила Матрёна.

Она подсела к старухе, поправила съехавшее на пол одеяло и взяла морщинистую руку.

– Скажи мне. Я на всё готова. Горы сверну, но уничтожу его! Вот как сильно ненавижу! Всю меня отравила эта лютая ненависть!

– Непосильную ношу ты хочешь на себя взвалить, Матрёна! – сказала Упыриха.

– Ничего, сдюжу!

В тёмных глазах Матрёны сверкнули яростные огни, и Упыриха поняла, что она и вправду не отстанет, пока не добьется своего.

– Смерть его – в ребёнке, – тихо проговорила старуха.

Матрёна нахмурилась и непонимающе взглянула на неё.

– В каком ещё ребёнке?

– В его собственном ребёнке.

Матрёна пожала плечами, ещё пуще нахмурилась.

– Чтобы погубить Якова, нужно убить его кровное дитя, – сказала Упыриха.

В избушке повисла гнетущая тишина. Матрёна молча накинула тёплую шаль и вышла на улицу. Если она останется рядом со старухой, то просто сойдёт с ума. На крыльце её тут же пронзили стрелы холодного ветра. Она поплотнее запахнула шаль и побежала к лесу. Чёрная коса билась о спину, длинная юбка путалась в ногах, слёзы мешали смотреть вперёд, застилали глаза, но Матрёна всё бежала и бежала, сама не зная куда, лишь бы подальше от ведьминой избушки, подальше от самой себя…

Следующим утром Матрёна, накормив Упыриху кашей, тихо, чтобы сыновья не услышали, проговорила:

– Так ведь у Кощея есть старшие сыновья. И один из них уже нашёл свою смерть. Почему же Кощей до сих пор жив?

Старуха будто только и ждала этого вопроса. Она вытерла масляные губы, устроилась поудобнее на соломенной подушке и ответила:

– Так те-то сыновья не его вовсе! Не родные они ему! Ты разве не знаешь, что он Анну с троими ребёнками в жёны взял?

Матрёна вновь взглянула на Упыриху выпученными от удивления глазами.

– Впервые слышу!

– Ну слушай, раз не знаешь! У Анны муж помер. Пьяницей он был, вот и утонул, пьяный, на озере, оставил её с малыми детьми. Младший-то мальчонка, Тихон, на тот момент едва родился! И вот Яков несчастную вдовицу к рукам и прибрал. Уж она как была рада! А чего удивляться? Троих-то парней попробуй прокорми! Вот и пошла за Якова. Не пошла, побежала! Потому-то всю жизнь глаза-то и закрывала на его дурные поступки.

Матрёна тяжело вздохнула, схватилась руками за голову.

– Значит, родные дети ему лишь Иван и Стёпушка? И в ком же из них его смерть?

– Этого я не знаю! – ответила Упыриха.

Матрёна смотрела в пол и дрожащими руками теребила край фартука. Она и представить не могла, что кто-то из её мальчиков носит в себе такую тяжесть. Носить в себе чужую смерть – каково это?

Матрёна замерла, лицо её скривилось от боли.

– Как же мне эту смерть достать, бабушка Упыриха? – в отчаянии воскликнула она и с мольбой взглянула на старуху.

Та помолчала, а потом ответила:

– Ты, Матрёна, сама знаешь как…

В последующие дни Матрёна не знала, куда деваться от тяжёлых мыслей. Что бы она ни делала, тягостное чувство всё время давило на неё. Она просыпалась с мыслями о снохаче и засыпала с ними же. Он был ненавистен ей, но он стал частью её жизни, частью её самой, от этого всё внутри у Матрёны ныло и болело. Она больше всего на свете хотела уничтожить его, раздавить, как противного паука, но мысль, что ради этого должны пострадать её дети, убивала Матрёну.

– Останусь здесь. Пусть мальчики растут на природе, им тут даже лучше будет, – размышляла она вслух. – И Кощей меня здесь не достанет, а значит, я просто забуду о нём. Проглочу свою обиду и ненависть! Всё равно я никогда не смогу причинить боль своим кровинушкам!

Шли дни, но едва Матрёна немного успокоилась и свыклась со своей участью, как беда вновь подкралась к ней.

Однажды вечером, когда она одна шла к роднику за водой, ей вновь почудилось, что кто-то пристально смотрит на неё из-за деревьев. Ей стало не по себе. Поставив пустое ведро на землю, она огляделась вокруг.

– А ну, выходи! Я хоть тебя и не вижу, но чую, что ты здесь! – яростно проговорила она.

Какое-то время кругом было тихо, но потом кусты рядом с Матрёной громко затрещали, ломаясь под тяжестью человеческого тела. Женщина в страхе попятилась назад, уронила ведро, оно с грохотом покатилось по земле, стукнулось о ствол ветвистой ели. Тёмная фигура стремительно приближалась к ней, Матрёна инстинктивно начала читать одно из заклинаний, которым её обучила Упыриха, но оно не подействовало. Матрёна не видела лица человека, накрытого капюшоном, но она узнала этот тёмный, сверкающий взгляд.

– Кощей! – прошептала она.

Это и вправду был он, Яков Афанасьич, её лютый враг, ненавистный мучитель. Он и здесь её нашёл!

– Матрёна… Матрёна… Как же я устал за тобою бегать. Хоть бы раз ты мне покорилась сама! Ведь знаешь, как я люблю тебя! Никто тебя не будет любить так, как я.

Матрёнина коса растрепалась от пронизывающего ветра, щёки покрылись пунцовой краской, глаза загорелись ненавистью и страхом, а руки безвольно повисли вдоль туловища. Что за власть имел над ней этот страшный человек? Матрёна хотела развернуться и убежать, но ноги будто приросли к земле, не слушались. Колени резко подкосились, и она опустилась на землю. А Яков Афанасьич уже был рядом, от его тела исходил жар, который Матрёна ощущала даже на расстоянии.

– Больше ты от меня не убежишь! – сказал он и, взяв Матрёну за плечи, притянул к себе…

Спустя час Матрёна вернулась в избушку.

– Воды-то не набрала, что ли? – удивлённо спросила Упыриха.

Матрёна посмотрела на старуху мутным взглядом и покачала головой.

– Не набрала. Ведро прохудилось.

– Где ж ты пропадала так долго? – нахмурившись, спросила старуха.

– Гуляла… – прошептала Матрёна.

Она села на лавку и стала смотреть на сыновей, которые шумно играли на полу деревянными брусочками. В ней боролись противоречивые чувства. Но, когда мальчики напились молока, угомонились и легли спать, Матрёна всё для себя уже решила.

По первому снегу к Большой горе пришёл Тихон. Пришёл и встал у крыльца: весь обросший, худой, несчастный, у Матрёны даже сердце защемило от его вида. Она подошла к мужу и молча обняла его, прижала крепко к груди, как малое дитя.

– Вернись домой, Матрёна, – хриплым, простуженным голосом проговорил он, – мне без тебя совсем жизни нет. Слышишь? Бери сынов и возвращайся. Я от тебя всё стерплю, стану верным псом. Хочешь, буду спать на полу возле твоей постели? Не притронусь к тебе больше, пальцем тебя не коснусь, если ты не хочешь! Больно мне от того, что ты меня разлюбила, но я и это вытерплю, только будь рядом!

Сердце у Матрёны рвалось из груди, стучало о рёбра, разбиваясь на осколки. Ей хотелось разрыдаться и всё рассказать Тихону, но она не могла возложить столь тяжкий груз на него. Он любит мальчиков и считает их своими сыновьями, он не даст их в обиду. А что будет с Тихоном, если он всё узнает о Матрёне и Якове Афанасьиче? Поверит ли, что их связь происходит против её воли? Что будет с ним, если он узнает, что Яков Афанасьич ему вовсе не отец? Тихон сойдёт с ума, обезумеет и навредит себе. Кощея ему не одолеть, в этом Матрёна была уверена. Нет, она не станет ничего рассказывать мужу, она сама сделает то, что нужно, она уже всё решила. Терпеть снохача больше нет сил.

Теперь Матрёна каждую ночь садилась возле лавок, на которых спали сыновья и проливала горячие слёзы, целовала их спящие лица. Но слёзы Матрёны не могли искупить её грешных, жестоких, противоестественных мыслей. Она понимала это, поэтому её решимость то затухала, то вновь разгоралась, шипя ядовитыми искрами.

– Матрёнушка!

Тихон посмотрел на Матрёну умоляющим взглядом. Но она, подавив свои чувства, отстранилась от него и твёрдо проговорила:

– Уходи, Тихон. Я не вернусь в деревню.

Во взгляде мужа Матрёна увидела то горе, которое разрывало его изнутри, но она не подала виду, что его чувства её по-прежнему волнуют.

– А как же наша семья? Как же наш дом? – с надеждой спросил Тихон.

– Нас с тобою женили насильно, и это была огромная ошибка! Поиграли в любовь, а теперь всё кончилось! Нет у нас больше семьи. И дом нам не нужен.

Матрёна поднялась по ступеням и, обернувшись, холодно бросила на прощание:

– Уходи, Тихон. И послушай моего совета: найди себе хорошую женщину и живи с ней спокойно и счастливо. А про меня забудь.

Это было жестоко, но Матрёна скрылась в избушке и даже не обернулась. А Тихон ещё долго стоял у крыльца, опустив голову и ссутулив плечи. Мальчики, увидев отца в окошко, заплакали навзрыд. Они рвались на улицу, им хотелось обнять родителя, по которому они страшно соскучились, но Матрёна прикрикнула на них, взглянула строго и недобро, и они притихли, испугавшись материнского гнева.

Тихон ушёл, и только тогда Матрёна дала волю слезам. В тот хмурый, почти зимний день, когда снег, слой за слоем, накрывал белым покровом лес, Матрёна выплакала всю свою душу без остатка, оставив внутри только чёрную, бездонную дыру.

Старуха Упыриха наблюдала всю эту трагедию, но ничего не сказала. Она не могла ничем помочь Матрёне.

Зимние ночи темны, и темнота эта густая, точно кисель, она обволакивает, замедляет движения, дурманит мысли. В такую тёмную зимнюю ночь Матрёна зажгла тусклую лучину и подошла к лавке, на которой её сыновья крепко спали, прижавшись друг к другу – так им было теплее. Стёпушка прижимался носом к стене, свернувшись калачиком, а Иван спал на краю, он обнимал брата, по-хозяйски сложив на нём и руки, и ноги. Матрёна отвернулась, вытерла кулаком подступившие слёзы. Медлить было нельзя. Достав из кармана фартука верёвку, она осторожно накинула её на шею Ивану.

– Отстань, Стёпушка! – во сне пробормотал мальчик.

Он заворочался, открыл глаза, но, увидев, что рядом мать, снова уснул. Разве ребёнок ожидает зла от родной матери? Никогда. Мать – это доброта, защита и любовь.

А Матрёна между тем всё туже затягивала петлю на тонкой и беззащитной шее сына. Но когда мальчик стал задыхаться, она ослабила узёл, а потом и вовсе сняла верёвку с его шеи. Иван прокашлялся, отдышался и непонимающе взглянул на Матрёну.

– Спи, родной. Тебе плохой сон приснился. Спи, я посижу с тобой.

Иван снова улёгся на лавку и схватился за руку матери. Матрёна беззвучно заплакала, а когда сын уснул, она осторожно вынула руку из его горячей ладошки.

– Да что же я делаю? Вредительница я, что ли? Чтоб мои руки отсохли!

Тяжело вздохнув, Матрёна опустилась на свою лавку и задула лучину.

– Собиралась такое сотворить! Кем бы я была после этого? Как бы жить-то потом смогла?

Матрёна уронила голову на лавку и разрыдалась, зажимая рот ладонями.

– Не реви, Матрёна, хорошие у тебя парни. Крепкие, сообразительные, работящие.

Голос Упырихи раздался рядом с ней так неожиданно, что Матрёна всхлипнула и притихла, уткнувшись мокрым от слёз лицом в бревенчатую, горько пахнущую травами стену. Она думала, что старуха спит, в последние дни она почти всё время спала. Матрёне стало стыдно и горько, что та всё видела и слышала. Она не знала, что сказать, да и не было ей, матери, задумавшей погубить собственное дитя, оправдания. На костре её надобно за такое сжечь, исполосовать кнутом до смерти!

Но старуха гладила Матрёну по спутанным волосам и приговаривала:

– Ты сильная, Матрёна, сильная.

И от её тихого голоса, от доброй ласки, Матрёну сморил сон. Она закрыла глаза и, подложив руку под щёку, уснула крепко и сладко. На какой-то миг она вдруг стала маленькой провинившейся девочкой, которую простила и пожалела родная, добрая бабушка.

Давно Матрёна не спала так спокойно, как в ту ночь.

На следующий день Матрёна проспала до самого обеда. А проснувшись, обхватила руками голову, вспоминая, что собиралась сделать ночью. Она посмотрела на лавку, где спали сыновья, но она была пуста. Мальчишек не было в избушке, наверное, ушли в лес за дровами или просто гуляли. Упыриха сидела у печи и пристально смотрела на Матрёну, но взгляд старухи был добрый и понимающий, без капли осуждения.

– Парни твои гулять убежали. Непоседы! На месте-то нисколько не сидится им! Весь день бы только скакать да по ёлкам лазить! – добродушно проворчала Упыриха.

– С Иваном всё хорошо? – спросила Матрёна, отведя глаза в сторону.

– У этого жеребёнка здоровья немерено! Не переживай, Матрёна.

Упыриха поднесла ей глиняную чашку с дымящимся бульоном. Матрёна удивлённо уставилась на неё.

– Бери, ешь! Чего глаза вылупила? До этого ты меня с ложки кормила, теперь моя очередь! А ну, ешь, иначе и вправду возьму ложку!

Матрёна выдавила из себя кривую улыбку, взяла чашку и принялась отхлёбывать понемногу ароматный бульон. Проснулась она без сил и теперь чувствовала, как каждый глоток их прибавляет.

– Ох, спасибо тебе, бабушка Упыриха, – сказала она, протягивая старухе пустую чашку.

Ведьма обмыла в тазу посуду и прибрала всё на полку, а потом подсела к Матрёне и взяла её за руку.

– Не переживай о своём поступке. Я бы так и так этого не допустила, ждала, что ты сама одумаешься. И ты одумалась. Ты умница, Матрёна. Ты сильная.

Слова Упырихи рвали душу Матрёны на части. Она покраснела от жгучего стыда.

– Да что ты такое говоришь? – не выдержав, воскликнула она. – Я же не мать, а чудовище! И у меня теперь лишь один путь – в могилу!

Матрёна закрыла лицо руками, но перед глазами вновь возникла верёвка и её руки, затягивающие петлю на шее родного сына. А Упыриха всё трепала её по плечу, шептала на ухо слова поддержки.

– Что бы ты о себе ни думала, ты сильная! Сумела вовремя опомниться.

В этот момент в избушку вошли мальчики – все в снегу, румяные, и оба заулыбались, увидев, что мать уже проснулась.

– Мамочка, ты так долго спала, я уж решил, что ты заболела! – громко и взволнованно воскликнул Стёпушка.

Он скинул свой тулуп и бросился к матери. Матрёна обняла его, потрепала по коротким, тёмным волосам. Иван сложил дрова к печи, разделся и тоже сел возле матери. Матрёне было стыдно смотреть сыну в глаза, но Упыриха подтолкнула её локтем в бок, и она обняла Ивана, прижала его к себе крепко-крепко.

– Прости меня, сыночек, – прошептала она.

– За что? – удивлённо спросил Иван.

Оба мальчика непонимающе уставились на Матрёну. Она вымученно улыбнулась, вытерла с глаз слёзы и ответила:

– Да просто так простите меня. Завтрак вам не приготовила! Проспала до обеда!

– Что за глупости? – вмешалась Упыриха. – Парни большие, всё умеют сами. Не было бы меня, так они бы и сами себе сготовили поесть! Правда, пострелята?

Мальчики дружно кивнули и прижались к матери.

– А ну, садитесь за стол, всем налью горячего ромашкового настою с мёдом. Напьётесь, и вмиг все дурные мысли из ваших головушек вылетят.

Позже, ночью, когда дети уже спали, Упыриха вновь подсела к Матрёне, которая задумчиво смотрела в темноту за окном.

– Я могу тебе помочь, Матрёна. Могу одолеть Якова, – загадочным голосом проговорила Упыриха.

– Можешь убить его? Со свету изжить? – прошептала Матрёна.

Она удивлённо выпучила глаза, вцепилась в руки старухи, словно та убегала от неё.

– Почему ты раньше об этом молчала?

Матрёну переполнило негодование. Всё это время, пока она мучилась, старая ведьма знала способ, как одолеть Кощея, но ни словом не обмолвилась о нём Матрёне! Да разве так можно?

– Вряд ли ты на это согласишься… – сказала Упыриха.

Она взглянула на Матрёну недобрым, потемневшим взглядом, и у Матрёны всё внутри оборвалось и полетело вниз, по телу побежали мурашки.

– Нет, ты точно не пойдёшь на это! Не решишься! Забудь лучше, что я тебе сказала, – проговорила старуха.

Она поднялась с лавки и, кряхтя и вздыхая, пошла в свой угол, заваленный старым тряпьём.

У Матрёны вновь возникло ощущение, что на плечи ей лёг огромный камень. Ей стало страшно, даже жутко. Но она сжала кулаки и подошла к Упырихе. Тогда старуха притянула к себе её голову и принялась шептать ей что-то на ухо. Чем дольше она шептала, тем темнее становилось лицо Матрёны.

– Ну? – спросила её ведьма немного погодя. – Согласна? Или испугаешься?

Матрёна отвернулась, закрыла глаза и ничего не ответила старухе…