Целых пять лет Матрёна прожила с мужем. Это было счастливое время. Забрав Матрёну с сыновьями от ведьмы Упырихи, Тихон привёл их из леса в неуютный, почти развалившийся домишко покойного дядьки, и они потихоньку начали обживать и восстанавливать его. После жизни в лесной избушке Матрёна легко справлялась с неудобствами и трудностями в быту. Совсем скоро старенький дом обновился, наполнился уютом и счастливыми голосами молодого семейства.

Поначалу Матрёна почти не выходила со двора: во избежание сплетен и пересудов, она сторонилась людей и всякого общения. Со свёкром и свекровью она, к счастью, тоже не встречалась. Тихон не захаживал больше в родительский дом, и сами родители к нему тоже не наведывались. Матрёна не спрашивала о свёкрах, она даже думать о них не желала. А потом внезапно умерла Анна Петровна. Печальную весть Тихону был послан рассказать соседский мальчишка.

На похоронах матери Тихон, обычно спокойный и тихий, вдруг сцепился с отцом не на жизнь, а на смерть. Их еле-еле разняли мужики, пришедшие попрощаться с покойницей.

– Я всё равно убью тебя! Отомщу тебе, скоту, за мою Матрёну! – заорал Тихон, брызжа кровавой слюной.

Он попытался вырваться из рук мужчин, которые едва держали его. Яков Афанасьич вытер кровь с разбитого лица, проклиная сына, на чём свет стоит.

– Щенок неблагодарный! Из-за какой-то вредной бабы драться на отца полез! Стыда у тебя нет!

Эти слова ещё больше раззадорили Тихона. Он покраснел от ярости, сжал кулаки и процедил сквозь зубы:

– Я стыжусь только того, что ты мой отец!

После этих слов Тихон сплюнул в сторону и пошёл прочь. В тот день он крепко напился и приполз домой на карачках.

– Тиша, ну что же ты, миленький… – заплакала Матрёна, увидев мужа, лежащего у порога. – Я ведь думала, с тобой случилось что! Вся извелась, обыскалась!

Тихон так и не смог переползти через порог, уронил голову на пол и захрапел. Матрёна еле затащила его в дом, да так и оставила на полу, только вытерла с лица Тихона кровь и слюну да прикрыла его сверху одеялом, чтоб не простудился.

А через несколько дней до Тихона и Матрёны донеслась новость о том, что Яков Афанасьич прогнал Настасью, заколотил окна в своём большом доме и уехал из деревни неизвестно куда. Вскоре после этого кто-то и вовсе пустил по деревне слух, что он помер в дороге, да там, на чужой сторонке, его и схоронили.

– Ну и слава богу, что помер! – зло проговорил Тихон. – Я не смог убить, но моя месть, видать, его всё-таки догнала.

Матрёна ничего не сказала на это, но в глубине души она испытала огромное облегчение. Будто камень, что постоянно лежал на её душе, вдруг превратился в песок, рассыпался, смылся горькими слезами. И ей наконец стало легко и радостно. Теперь были лишь они с Тихоном и их дети. Больше никто в мире не мог им помешать стать счастливыми.

Молодая семья стала жить своей жизнью, создавать свои правила и чтить традиции. Их дом был полон любви и тепла, в нём постоянно звучал детский смех. Мальчики подрастали, становились всё более шумными и неугомонными. Тихон обожал обоих сыновей и ни разу не дал никому усомниться в том, что он их родной отец. Иван и Стёпушка тоже были влюблены в отца, они восхищались им, хотели быть похожими на него, а порой даже дрались за его внимание. Тихон старался не выделять никого из них, но молчаливый и серьёзный Иван, с его сильным и волевым характером, всё же был ближе к отцу, чем хилый и болезненный Стёпушка, который чаще жался к матери, ища утешения в её объятиях.

Тихон и Матрёна жили небогато, первое время им приходилось сильно ужиматься, оба хватались за любую работу, чтобы прокормить семью. Постепенно стали обрастать своим хозяйством, развели огород. Матрёна умудрялась шить одежду себе и подрастающим мальчишкам из старых сарафанов, которые Тихон раздобыл в доме отца.

Все трудности и проблемы сглаживала любовь. Любовь Тихона и Матрёны была огромная, чистая, взаимная. Она была стержнем и непоколебимой основой семьи. С какими бы трудностями не сталкивались муж и жена, любовь всегда их поддерживала, спасала, согревала и делала поистине счастливыми.

Матрёна уже привыкла к своей спокойной жизни и думала, что так теперь будет всегда, поэтому новость, которую однажды принёс ей Тихон, обескуражила её, выбила из колеи.

– Отец, оказывается, живой. Вчера в деревню вернулся, – мрачно проговорил он.

– Ох, Тиша… – испуганно вздохнула Матрёна, глядя на мужа.

Тихон обхватил ладонями её лицо и страстно заговорил:

– Ничего не бойся, Матрёна! Он знает, что если только подойдёт к тебе, то не сносить ему головы. Я просто убью его, и никто в этот раз меня не остановит.

Матрёна верила, что муж защитит её, но на сердце уже осела знакомая мерзкая тяжесть, плечи тут же поникли под этим невидимым грузом.

– Не бойся, жёнка! Я с тобой, я не дам тебя в обиду!

Тихон посадил её к себе на колени, крепко обнял и стал укачивать, точно маленького ребёнка. И Матрёне стало легко на душе от его заботы и искренности. Ей захотелось наивно поверить, что всё будет именно так, как говорит Тихон.

Дни текли своим чередом: в делах, заботах и многочисленных хлопотах, Матрёна порой забывала, что где-то рядом притаилась опасность. Тихон по-прежнему много трудился, иногда он на целую неделю уходил работать в наёмники. Матрёна привыкла справляться дома одна, она всё успевала: на заре кормила скотину, вычищала хлев, доила, а потом гнала коров в поле, после чего бежала с вёдрами за водой и готовила еду мальчикам.

К тому времени, как Иван и Стёпушка вставали, она успевала переделать кучу дел и встречала их с радостной улыбкой, ставила на стол две чашки с дымящейся кашей, целовала сонные лица, щекотала босые пятки, радуясь их задорному смеху. День пролетал в делах и заботах. А вечером, когда мальчики засыпали, Матрёна зажигала лучину и садилась штопать порванные за день штаны и рубахи. Иногда она пела, но чаще всего просто сидела в тишине, слушая ровное дыхание сыновей.

В один из таких вечеров, когда Тихона не было дома, а мальчики уже спали, Матрёна, как обычно, села за шитьё. И вдруг она услышала странный шум, доносящийся из приоткрытого окна. Кто-то ходил по двору – трава шелестела от шагов незваного позднего гостя.

– Эй! Кто там ходит? Сейчас хозяина разбужу! – крикнула Матрёна в темноту, соврав.

Задув лучину, она подошла к окну и присмотрелась, но ничего не увидела. А потом её тело пронзил острый страх – прямо у крыльца замер высокий мужской силуэт. Мужчина молчал и не шевелился, на лицо его падала густая чёрная тень, но Матрёна всё равно узнала его. Это был он, Яков Афанасьич, её мучитель, ненавистный Кощей…

Матрёна затряслась от страха, отпрянула от окна и задёрнула занавеску. И тут до неё снова донеслись шаги. Мужчина подошёл к самому окну и спросил приглушённым, хриплым басом:

– Сама выйдёшь, Матрёшка? Или мне в дом зайти?

Матрёна вся похолодела от ужаса и стала судорожно осматриваться, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было бы защититься.

– Молчишь? Ну ладно, тогда я сам зайду, – снова проговорил мужчина и направился к крыльцу.

Матрёна взглянула на спящих сыновей и бросилась к окну.

– Стой! – хрипло выкрикнула она.

Яков Афанасьич остановился, развернулся и снова взглянул на Матрёну. Глаза его блеснули в темноте, и по Матрёниному телу пошла дрожь.

– Я сама выйду. Иду… – торопливо проговорила она.

Схватив со стола нож, она направилась к двери.

– Ох, Тиша… Где же ты, мой Тишенька? Нет тебя, когда ты так мне нужен! – горестно прошептала она и, спрятав нож за спину, распахнула дверь.

Спустившись с крыльца, Матрёна увидела его – высокого и широкоплечего. В лунном свете тёмный профиль Кощея был страшен: длинный, крючковатый, как клюв коршуна, нос, выпученные глаза, покатый лоб. Он ничуть не изменился, разве что его взгляд стал ещё более злым. Матрёна почувствовала, как всё её тело покрылось мурашками.

– Ну здравствуй, Матрёна! – сказал Яков Афанасьич и улыбнулся. – Давно не виделись!

Матрёна сжала зубы и не ответила на приветствие. Рука, в которой она сжимала нож, стала влажной от волнения.

– Так вот ты какая стала, Матрёшка! Располнела, похорошела! – Яков Афанасьич звонко причмокнул, будто собирался съесть Матрёну. – Раньше скакала, как молодая кобылка, столько прыти в тебе было! А теперь успокоилась, гляжу. Ходишь, как пава, бёдрами покачиваешь! Может, посговорчивее стала?

Матрёна молчала, по телу её прокатилась волна знакомой, противной слабости. Ноги задрожали, руки опустились, ещё чуть-чуть, и она выронит нож.

«Нет, только не это! – подумала Матрёна. – Упыриха передала мне почти всю свою силу. Хоть бы это колдовство сейчас мне помогло!»

Яков Афанасьич подошёл к Матрёне и коснулся рукой её щеки. Взгляд его стал чёрным, Матрёна утонула в этой тьме, как в бездонной яме. Она хотела оттолкнуть его руку, но не могла пошевелиться.

– Матрёшка, ах, Матрёшка!.. Ты сладко пахнешь, даже слаще, чем раньше! Я так истосковался по тебе, любимая! Иди же ко мне! Ну?

Мужчина обхватил обмякшее, безвольное тело Матрёны, притянул к себе и принялся покрывать жаркими поцелуями её шею.

– Да провались ты со своей любовью, проклятый Кощей! – прошипела Матрёна с ненавистью и из последних сил толкнула свёкра в грудь.

Но толчок был настолько слабый, что Яков Афанасьич даже не сдвинулся с места. Матрёна ненавидела себя за эту слабость. Она проклинала себя за то, что не в силах дать отпор насильнику.

– Не сопротивляйся. Ты моя, Матрёна. Ты всегда была моей. А скоро ты станешь моей женой.

– Никогда! – яростно прошептала Матрёна.

Её затрясло от слов свёкра. Он прижал её к себе ещё крепче, и она захрипела от нехватки воздуха, вцепилась одной рукой в шею Якова Афанасьича, а другую руку, в которой был зажат нож, занесла над головой.

Но чем крепче мужчина сжимал Матрёну в объятиях, тем сильнее она слабела. Нож выпал из руки, стукнулся о землю, ноги перестали держать её, подкосились. Матрёна рухнула в мокрую траву, и Яков Афанасьич набросился на неё, как голодный зверь на кусок мяса. Разорвав в клочья тонкую, полупрозрачную сорочку, он навалился на Матрёну и овладел ею с натужными стонами. Она лежала под ним, не шевелясь, отвернув лицо в сторону, сгорая от стыда и ненависти. Но тело её было парализовано, ни руки, ни ноги не слушались. Горячие слёзы текли по щекам Матрёны, она думала, что тут и умрёт теперь – под тяжёлым телом свёкра.

Но она не умерла, перетерпела эту мерзкую, унизительную пытку. Когда мужчина повалился рядом с ней в траву, тяжело дыша, силы вернулись к ней. Матрёна встала, схватила нож и с размаху всадила его в грудь свёкра. Тот охнул, захрипел. Она на секунду остановилась, посмотрела в его лицо, а потом принялась колоть ножом его тело снова и снова. Руки, лицо и груди Матрёны испачкались кровью, а она наносила всё новые и новые удары. А потом бросила нож рядом с окровавленным телом, смачно плюнула в искажённое страшной гримасой лицо мёртвого Кощея и пошла к дому. Зайдя в дом, Матрёна вытерла кровь с лица и рук и, проверив сыновей, легла в кровать.

– Вот и пришёл твой конец, мерзкий ублюдок! Вот и всё! Вот ты и подох! – злобно прошептала она.

А потом тяжёлый, беспокойный сон сморил её.

Но утром, выйдя во двор, Матрёна с удивлением обнаружила, что там, где она ночью оставила окровавленное тело свёкра, ничего нет. Не было ни тела, ни следов крови, даже трава на том месте была не примята. Матрёна взглянула на свои руки – они тоже были чистыми. Только низ живота до сих пор ныл.

– Да как же это так? Что же это? Как так? Как? – спрашивала себя Матрёна.

Она обошла весь двор несколько раз, но нигде не нашла ни следов вчерашнего происшествия, ни малейшей капельки крови. Схватившись за голову, Матрёна завыла и стала рвать на себе волосы. И тут с крыльца до неё донёсся плач Стёпушки.

– Мама! Мама! – закричал мальчик.

Матрёна поднялась с колен, вытерла подолом сарафана мокрое лицо, пригладила волосы и только тогда обернулась.

– Стёпушка, сынок! Уже проснулся? – спросила она, подходя к сыну и вымученно улыбаясь ему.

– Мам, ты чего ревёшь? А, мам? Скажи! С папкой чего случилось?

Матрёна махнула рукой, изо всех сил делая вид, что с ней всё в порядке.

– Да что ты, сыночек, я вовсе не реву! Просто… – Матрёна на секунду замялась, на ходу придумывая оправдание. – Просто меня оса в ладошку ужалила, когда я курам траву рвала, вот и закричала я от боли!

Стёпушка всхлипнул ещё пару раз, покосился на Матрёнину ладошку, а потом вытер слёзы кулаками, наивно поверив в её ложь.

– Нашего друга Петьку тоже на прошлой неделе оса ужалила. Так он так сильно не ревел, – осуждающе проговорил мальчишка, размазывая по лицу вытекшие сопли.

– И правильно. Петька-то мальчик, а я девочка. Девочки всегда больше ревут! Мы по сравнению с вами, парнями, слабые, – нарочито весело проговорила Матрёна, обнимая сына за плечи и заводя его в дом.

– Мам, ну какая же ты девочка? Ты ведь уже давным-давно выросла!

Матрёна не выдержала и рассмеялась, теперь уже искренне.

– Когда девочки вырастают, они становятся большими. Но от этого они не перестают быть девочками! – ловко выкрутилась она.

Стёпушка на минуту задумался, а потом проговорил серьёзным тоном:

– Ладно, мам, раз ты девочка, придётся нам с братом тебя защищать, пока отца нет. Девочек нужно защищать, раз они слабые.

Матрёна посмотрела в доброе, открытое лицо сына, и на её глаза вновь навернулись слёзы. Это было невыносимо. Она отвернулась и, проглотив комок, подступивший к горлу, тихо сказала:

– Хорошо… Буди брата, Стёпушка, я сейчас каши наварю. Наедитесь и гулять пойдёте.

Стёпушка подошёл к лавке Ивана и стал толкать его в бок. И пока зоркий и внимательный взгляд сына снова не устремился на неё, Матрёна позволила себе ещё немного беззвучно поплакать у плиты. Несколько солёных материнских слезинок капнули прямо в кипящую кашу.

Спустя пару дней вернулся Тихон. Он вошёл в дом без стука, подкрался на цыпочках к Матрёне, стоящей у плиты, и крепко обнял её со спины. Но Матрёна вовсе не обрадовалась этому, она вдруг громко закричала и вцепилась в руку мужа зубами.

– Да что ты, жёнка, обезумела, что ли, от одиночества? – проворчал Тихон, когда Матрёна заматывала его прокушенную ладонь тряпицей.

Она виновато взглянула на него и отвернулась.

– Прости меня, Тиша. Не знаю, что на меня нашло. Испугалась так, что чуть сердце не выпрыгнуло из груди! – Матрёна помолчала, а потом добавила: – Ты не делай так больше, прошу тебя!

Тихон обиженно махнул рукой и повернулся к сыновьям, которые испуганно притихли, сидя за столом. Возвращение отца всегда было для них праздником, но сегодня мама этот праздник испортила. Теперь все были грустные и нахмуренные, никто не улыбался друг другу.

– Пап, а мне Иван ножик деревянный сделал. Мы с соседскими ребятами в войнушку играем. Я их ножом режу!

Матрёна, услышав про нож, содрогнулась, вспомнив, как колола ножом тело Якова Афанасьича, как хрустели и ломались под её ударами рёбра, как из ран струилась алая кровь, как всё под её руками превращалось в тёплое кровавое месиво. Она же всё прекрасно помнила, значит, всё это было! Но, выходит, что на самом деле этого не было, ведь на следующий день она видела Якова Афанасьича живого и невредимого. Он подошёл к ней, когда она полоскала бельё на реке. Увидав мужчину, она чуть в воду не упала. Но он близко подходить не стал, остановился на берегу и сказал:

– Коли Тихону расскажешь об нас, я детей у тебя выкраду и увезу так далеко, что ты их никогда не найдёшь! Молчи, Матрёна!

Сказал так, развернулся и пошёл прочь. Матрёна вся побледнела от такой угрозы и прошептала в спину уходящему свёкру:

– Когда же ты сдохнешь? Должна же быть где-то твоя смерть?..

– Матрёна! Матрёнушка! – позвал Тихон.

Матрёна, погрузившись в свои тяжёлые думы, услышала зов Тихона не с первого раза и покраснела от стыда.

– О чём так крепко задумалась, жёнка? О чём загрустила? Садись, говорю, со мной за стол. Посидим, поговорим, выпьем рябиновой настойки. А вы, ребятня, разбирайте-ка пряники и бегом по своим лавкам спать!

Тихон достал из своей потрёпанной котомки два больших круглых пряника, и мальчики, увидев долгожданные сласти, завизжали от радости. Съев угощение, они улеглись, и Тихон с Матрёной остались сидеть друг против друга. Взгляды обоих были уже захмелевшие от крепкой настойки.

– Я люблю тебя больше всего на свете, Матрёнушка! Ты моя первая и единственная любовь! Навсегда. Без тебя ничего нет. Ты, будто солнце, освещаешь всю мою жизнь.

Язык у Тихона заплетался, но в его голосе было столько искренности и тепла, что у Матрёны на глаза навернулись слёзы.

– И я люблю тебя, Тиша! – прошептала она.

Тихон взял её за руку и притянул к себе. Поцелуи мужа сначала были нежными, но вскоре он стал настойчив. Он истосковался по ней и не мог больше терпеть. Руки блуждали по мягкому телу. У Матрёны закружилась голова, когда Тихон поднял её и понёс в их горницу.

– Я страшно соскучился. Последние дни минуты до встречи с тобой отсчитывал, – проговорил он ей на ухо, – ведьма ты, Матрёнушка. Околдовала меня так, что я и думать ни о чём больше не могу. И чем дольше с тобою живём, тем крепче становится моя любовь. Не иначе как колдовство тут замешано!

Матрёна расплела косы, скинула сорочку, повела плечами, завлекая мужа в свои объятия. И он, дрожа, присел на край кровати, целуя её ноги. Она провела рукой по густой шевелюре Тихона, притянула его к себе и принялась целовать. Но, когда Тихон навис над ней, женщина вдруг закричала, будто от страха, и принялась бить мужа кулаками по лицу и груди. Матрёне показалось, что она целует вовсе не Тихона, а Якова Афанасьича. И колотила она не Тихона, а ненавистного свёкра, подлого снохача, хитрого Кощея.

Но Тихон этого не понимал, он что-то кричал Матрёне в недоумении, но она его не слушала, нанося всё новые и новые удары. Чтобы утихомирить её Тихону пришлось ударить Матрёну по щекам. Только после этого она села, тяжело дыша, и непонимающе уставилась на мужа.

– Тиша, это ты? – удивлённо спросила она.

– Я, а кто же ещё? – воскликнул в ответ он.

Матрёна ничего не сказала больше, лишь горестно вздохнула. Натянув на себя сорочку, она легла на подушку и отвернулась к стене.

– Матрёна! Матрёнушка! – позвал её Тихон. – Что случилось?

– Ничего не случилось, Тиша, – ответила Матрёна. – Просто спать очень хочется. Устала я шибко. Давай спать ляжем.

Тихон внимательно посмотрел на жену, но ничего больше не сказал ей, просто лёг рядом и вскоре уснул крепким сном. А Матрёна на самом деле не спала, она до утра не сомкнула глаз, думая о том, как такое ей могло привидеться наяву. Уж не заболела ли она?

Состояние Матрёны и вправду было похоже на болезнь. У неё не было жара и боли, но при этом в голове стоял туман, её терзали мысли о будущем, и, вместо того чтобы идти на поправку, она всё сильнее погружалась в невидимое болото, тонула в чёрной топи. С каждым днём становилось только хуже.

Яков Афанасьич наведывался к Матрёне каждый раз, когда Тихона не было дома, и каждый раз рядом с ним тело её становилось мягким и безвольным. Он жил с ней, будто с женой, делал с ней такие вещи, вспоминая об которых Матрёна сгорала от стыда. Но с мужем она поделиться своею бедой не могла, боялась, что Кощей и вправду выкрадет сыновей. Она могла лишь ненавидеть, и злость её становилась с каждым днём всё сильнее. Она пожирала её изнутри, будто огромный червь.

Матрёна охладела к Тихону. Когда он был дома, она не могла даже спать рядом – ей казалось, что это не он, а Яков Афанасьич, она ощущала его запах, и ей становилось противно до тошноты. Тихон заметил эту перемену, и всеми силами пытался быть более ласковым к жене. Матрёна же только отталкивала его. В конце концов в молодой семье начались ссоры. Тихий семейный уют разрушился.

Ругань из горницы перешла в кухню, затронула детей. Иван и Стёпушка, не привыкшие к тому, что отец с матерью кричат, стали больше пропадать на улице. Пока Матрёна чахла и отгораживалась от всего мира невидимой стеной, Тихон начал часто выпивать, а когда был трезв, вымещал свою злобу на сыновьях. Он начал пороть их за любой проступок, словно они были виноваты в том, что семья трещит по швам. Тихон был несчастлив, все они были несчастливы.

В какой-то момент Матрёна словно очнулась от забытья. За окнами завывал промозглый осенний ветер, по крыше стучал дождь, а дома было не топлено. Матрёна зажгла свечу и огляделась кругом, ужасаясь тому, во что превратился их дом. Раньше каждый уголок был полон уюта, а теперь всё казалось мрачным, неопрятным и унылым. Она окончательно зациклилась на себе, совсем перестала следить за домом.

Матрёна подошла к спящим сыновьям. Босые пятки мальчишек были чёрными от грязи. Они с Тихоном даже не купили им лапти на осень. Дети до сих пор ходили босые, а ведь скоро зима! Лица спящих мальчиков были чумазыми, осунувшимися и какими-то не по-детски серьёзными. Матрёна горестно вздохнула и посмотрела на Тихона, который спал в пьяном угаре прямо на полу.

И тут что-то перевернулось внутри неё. Так больше продолжаться не может! Ещё чуть-чуть, и она сойдёт с ума от такой жизни. Осознав это, Матрёна быстро оделась сама, потом разбудила сыновей и помогла им, сонным и капризным, одеться.

– Куда мы, мамочка? – испуганно спросил Стёпушка.

– Ничего не спрашивай, сыночек, просто ступай за мной, – тихо ответила Матрёна.

– А я не хочу никуда идти! Я спать хочу! – пробубнил Иван и нахмурил тёмные брови.

– Ты должен пойти с нами, сын. Я приказываю!

Голос Матрёны прозвучал властно и строго. Иван тяжело вздохнул, но послушался. Спустя несколько минут они втроём вышли из дома, и Матрёна плотно притворила за собой дверь.

– Прощай. Тиша. Прощай и прости меня, – прошептала она.

Утром Тихон поднял с пола тяжёлую, хмельную голову. В доме было холодно, кругом стояла странная тишина.

– Матрёна? Иван? Стёпушка? Вы где все? – позвал он, но никто не откликнулся на его зов.

Тихон с трудом поднялся с пола, обошёл пустой, неуютный дом и растерянно сел на лавку.

– Вот и всё… – сказал он и обхватил голову руками.

Тишина дома придавила Тихона, она была такой невыносимо тяжёлой, что он повалился на лавку и зарыдал от боли, которая рвала его душу на части…