Книга: Женщина для удовольствий. Исповедь гейши
Назад: Празднуя рождение ребенка
Дальше: Сёкити – крыса
Не человек
Этим вечером клиентом Синономэ был основатель частной железнодорожной компании. Этот постоянный посетитель был очень стар. После всеобщего пиршества она бережно увела его к себе в спальню, где будет просто обнимать его, пока он спит.
Ити с Тамагику ушли в свою комнатушку и заползли на футоны, расстеленные рядом. В такие ночи Ити казалось, что Синономэ еще сильнее похожа на величественный корабль утешения и покоя, как Чистая земля Дзёдо: она уплывает по ночному морю среди веселья. Хотя с Синономэ она проводила больше времени, чем с кем бы то ни было еще, порой ойран представлялась ей не столько человеком, сколько фантастическим существом. Иногда она была Каннон, богиней милосердия, а иногда – воплощением женского естества, возвышающегося огромной скалой.
В темноте глаза у девушек были широко раскрыты. Они только что пришли из светлого, шумного пиршественного зала, и спать обеим не хотелось. Ити подумала о Мурасаки, которая спит со своей малышкой в Нэдзу. Она повернулась лицом к Тамагику:
– Я тут думала.
– О чем? – Лежащая на спине Тамагику отозвалась без особого интереса.
– Что будет, если я забеременею?
Тамагику фыркнула:
– Забеременеешь? Ты?
Она опять засмеялась.
Ити надулась:
– Я женщина. Я могу забеременеть.
Тамагику хихикнула:
– О, еще бы. Конечно, можешь. Но ненадолго. Если ты беременна, ты не можешь работать. Умрет либо мать, либо дитя. Выбора нет.
Вот как. Ити как-то видела, как Отоку прибегает, чтобы оттащить бледную женщину в чулан для футонов. У женщины по утрам была сильная тошнота.
– Отоку берет чашку и заталкивает лекарство в нижний рот матери, вот и все. Младенец растворяется и выходит, – Тамагику сообщила этот пугающий факт обычным голосом.
– А почему просто не родить ребенка?
– Забудь. Простым юдзё нельзя прекращать работу до конца контракта. Если не хочешь, чтобы Отоку это с тобой сделала, не беременей.
– А если юдзё непростая?
– То есть ойран? Наверное, ойран можно, но для нее это будет не слишком удачно, – тон у Тамагику стал мрачным. – Беременность для ойран находится под строгим запретом, так как они олицетворяют идеал красоты и им не позволено становиться матерями. Они символизируют цветы, которым никогда не дано дать ростки. Если все же случилось так, что ойран забеременела, хозяева борделя разрешают отходить ей всю беременность, просто чтобы никак не повредить столь прекрасное тело. Если младенец – девочка и похожа на мать, то, когда она вырастет, скорее всего повторит путь матери. В любом случае, если ойран понесла от клиента, это значит, что он оказался сильнее, чем она. Королеву женщин победил простой человек. Это огромная потеря лица.
Ити была поражена. Хотя Тамагику еще даже не подросток, но разбирается в тонкостях бордельной жизни лучше взрослых.
– Клиенты посещают ойран, потому что хотят переспать с королевой. Вот почему они готовы платить такие неподъемные суммы.
– Ты хочешь сказать, что Мурасаки неудачница, что она провалилась как ойран?
– Боюсь, что да, – Тамагику снова захихикала.
В темноте Ити не сумела рассмотреть ее лицо:
– Тогда почему ее хотят вернуть?
Получалась какая-то бессмыслица.
Мурасаки пока не сказала точно, что вернется. Видимо, она это обдумывает, не может решить. Для ойран существуют строгие ограничения, так что она не могла родить непонятно от кого. Отцом должен оказаться один из ее постоянных клиентов. Горстка мужчин, способных претендовать на место постоянного клиента ойран – это местные воротилы в области железнодорожных и морских перевозок, а также рыболовной промышленности. Раз Мурасаки отказалась назвать имя отца, то, возможно, она не желает, чтобы он выплатил ее долги. Или, может, это у него есть какие-то основания не разглашать свое имя. В любом случае ей будет очень непросто найти свое место в мире с маленьким ребенком. За пределами борделя ойран – просто еще одна женщина.
С другой стороны, если она вернется в «Синономэ», то окажется, что ее ценность как ойран уменьшилась. Она больше никогда не сможет сравняться с Синономэ.
– Говорят, ойран может стать только одна из тысячи женщин, а то и меньше, – Тамагику сказала это безнадежным тоном. Ее саму готовили к тому, чтобы в будущем стать ойран. – Рожать детей может и обычная женщина. Покровителям ойран нужно не это.
– А что?
Тамагику протяжно выдохнула:
– Пока не знаю. Но это наверняка нечто необыкновенное, то, что способна дать не каждая. Если бы им была нужна по-обычному милая женщина, у них есть жена дома. Или любовница.
Звучало убедительно.
– Не могу точно сказать, что нужно мужчинам, но у меня такое чувство, что мы должны бы понять, глядя на нашу ойран. Кодзика, вот скажи: чем Синономэ отличается от простых женщин?
– Гммм…
Синономэ отважная, решительная, гордая, экстравагантная и своевольная. Порой милая, а еще нежная, умная и очень чуткая, и говорит то резко, то мягко. Чем больше Ити об этом думала, тем хуже у нее получалось понять Синономэ. Ойран не поддавалась определению.
– Не знаю.
– Может, в этом и дело. Может, мужчин влечет ее тайна.
Ити снова изумилась проницательности Тамагику.
– Как ты считаешь, Мурасаки вернется?
– Не знаю. Отказаться от ребенка больно, но если она отсюда уйдет и попытается сама обеспечивать их двоих, ей придется нелегко.
«И тем не менее амы зарабатывают на жизнь в море, а крестьянки живут за счет земли», – подумала Ити.
Она почувствовала, что Тамагику повернулась к ней лицом. В темноте голос девочки стал ближе:
– Хозяин придумал план. Он хочет разрешить Мурасаки взять ребенка с собой.
– Как?! Разве так можно?
– Он пока ничего ей не говорил. Знают только хозяйка, Саито и Синономэ.
«И ты, потому что подслушивала», – поняла Ити.
– Это для него огромный риск, – продолжила Тамагику. – Ведь это значит, что на пирах она появится с младенцем, а на прогулках за ней следом будет идти кормилица, держа на руках ребенка. Хозяин все продумал.
С Ити весь сон слетел:
– Никогда не слышала про таких ойран!
– Но одна такая уже была.
По словам Тамагику, очень давно, в старом Эдо, в лучшем борделе веселого квартала Ёсивара, было несколько ойран по имени Такао. Одна из них – то ли Такао Первая, то ли следующая (этого Тамагику не знала) так и прозывалась: Родившая Такао.
– Она услышала, что какой-то ее прошлый клиент стал жертвой превратностей судьбы.
– Превратностей судьбы?
– Разорился. И вот она пригласила его в бордель за свой счет и в итоге забеременела. Когда младенец родился, она принимала клиентов, оставляя ребенка рядом, а во время шествий ойран следом за ней шла кормилица и несла ребенка. Это произвело глубокое впечатление и принесло ей имя Родившей Такао. Она стала еще более знаменитой, чем прежде. Ее называли «ойран на все времена», «женщиной на все времена».
– Значит, теперь наша Мурасаки будет Родившей Мурасаки.
– Вот люди удивятся, да?
Ити подумала, что, возможно, это не все. Люди могут ужаснуться или превратить ее в посмешище. И что тогда?
– Все сводится к ее внешности, – тихо добавила Тамагику.
Хотя саму Ити это напрямую не затрагивало, решалась судьба ойран, которая была к ней добра. Она уставилась в темноту.
* * *
Вскоре пришло время принести младенца в ближайший синтоистский храм. Рано утром Тосэ отправилась в Нэдзу на рикше. Сопроводив мать и дитя в храм, она вернулась вскоре после полудня и сообщила, что малышку назвали Сино.
Переодевшись, Тосэ поднялась к Синономэ, вытирая вспотевший лоб.
– Когда Мурасаки возвращается? – этот вопрос занимал Синономэ больше всего.
– Она говорит, что первые три месяца хочет сама кормить ребенка.
– Еще почти два месяца…
Чем дольше Мурасаки будет вскармливать ребенка, тем сильнее истощится ее тело. Тосэ была вне себя от беспокойства. И почему Мурасаки не хочет отдавать ребенка кормилице?
– Она ужасно похудела, так что я отвезла ей мяса мягкотелой черепахи.
Тосэ было наплевать на младенца. Ей нужно было, чтобы их «сейф» вернулся в добром здравии и начал снова приносить деньги.
– Ну, – завершила свой рассказ Тосэ, – вот так сейчас обстоят дела, так что тебе придется еще какое-то время оставаться одной.
– У меня нет выбора.
– Кстати, – тут Тосэ понизила голос, – на обратном пути я зашла в Ассоциацию и услышала тревожные новости. Еще четыре девушки исчезли. Они исчезли из «Идзумии» и «Гесё», вчера и позавчера.
Синономэ покосилась на занятую уборкой Ити:
– Сбежали?
– Прыгнули в реку и переплыли на другой берег.
Побег Надзуны еще не забылся. Порой такие события происходили сериями. Всех четырех девушек купили в рыбацких деревнях островов Амакуса, к западу от Кюсю. Они хорошо плавали, а поскольку сезон дождей закончился, то течение в реке стало спокойное.
– С начала месяца беглянок уже восемь, – Тосэ загнула пальцы. – Куда катится мир?
Натирая колонну в нише, Ити прислушивалась. Ей было слышно, как Синономэ пробормотала:
– Они понятия не имеют о последствиях.
Беглянки думали, что если им удалось скрыться, то и хорошо – но поскольку они уходили от своего долга, их семью ждали бы суровые ответные меры. У бедной семьи, вынужденной продавать дочь в бордель, естественно, не будет средств выплатить долг. Если там есть младший брат, он отправится работать в бордель, а если имеется младшая сестра, то и ее заберут, как забрали сбежавшую. Колесо несчастий будет вращаться без остановки.
– Розыскные листки уже составлены и разосланы по стране, – устало проговорила Тосэ.
– Жаль, но что им остается делать?
Как только листки с описанием беглянок разойдутся по стране, им негде будет скрыться. Прячась, они в итоге окажутся в борделях, не состоящих в Ассоциации, в притонах. Тосэ совершенно не понимала, почему вдруг сейчас началась эта цепочка самоубийственных побегов. У нее возникло неприятное подозрение, что юдзё по всему веселому кварталу тайно планируют скрыться. Ничего подобного прежде не происходило. Возможно, кто-то на них тайно влияет – но кто? Она представить себе не могла, кто был бы способен на подобные махинации. Если только не…
– Как ты думаешь, а не настраивает ли их у нас за спиной Христианская Армия Спасения?
В последнее время Армия Спасения усилила свою деятельность в округе, якобы с целью помощи людям и реформирования общества.
Синономэ поморщилась:
– Армия Спасения не могла помочь им бежать настолько открыто. Если бы это было так, их центр попал бы в поле зрения полицейских следователей, и это положило бы конец их проповеднической работе. И, кроме того, Армия Спасения не могла бы взять на себя долги девушек.
Полируя деревянную колонну, Ити представляла себе лица девочек из «Ёсидаи», которые так отравляли ей жизнь. Видимо, они сдались или им надоело: в последние дни их не было видно.
«Верни ее!»
Надзуна была дойной коровой «Ёсидаи». У владелицы было две маленьких дочки и младенец, так что без Надзуны они реально стали нуждаться в деньгах. Девочки приходили, чтобы выразить ярость своей матери. Они не подозревали, что их семейство высасывало из Надзуны все соки.
«Верни ее!»
Грязные оборванки. Туда вам и дорога.
* * *
Однажды утром Тэцуко пришла в Женскую мастерскую в свое обычное время – и обнаружила очередь из юдзё, уходившую за ворота. Наступил первый день ежемесячного врачебного осмотра. Очередь начиналась у врачебного кабинета и шла мимо швейного класса за углом и по коридору за класс Тэцуко. Она увидела Ити и Когин: они дожидались, пока подойдет их черед.
Ити увидела Тэцуко и крикнула ей:
– При такой скорости мы проведем здесь все утро!
Осмотр вели местные гинекологи, которые в течение нескольких дней работали с утра до вечера. Этот процесс был совершенно не похож на приватные осмотры, которые в покоях Синономэ проводил профессор из Императорского университета Кюсю. Весь день напролет женщины раздвигали ноги и сдвигали их, раздвигали и сдвигали, демонстрируя головокружительный набор разрушений, причиненных венерическими заболеваниями: розеола, папулы, язвы с кондиломами, разросшиеся бородавки, покраснения, струпья, гнойники… Почему заболевания женских половых органов напоминают цветы? Ядовитые цветы мерзкой окраски, распускающиеся на плоти в темноте.
Тем, у кого находили заболевания, прописывали санацию, лечение и отдых. На какое-то время они могли прекратить работу, за что благодарили Бога, Женскую мастерскую и врачей. Однако отсутствие работы означало отсутствие заработка, так что петля затягивалась еще туже.
Тэцуко открыла дверь классной комнаты «Цветок персика», распахнула окна, чтобы проветрить помещение, и надела свои очки для чтения. Достав пачку вчерашних сочинений, она положила ее на стол. Работа Ити лежала сверху. В последнее время ее иероглифы, напоминавшие следы слизняков, стали чуть правильнее.
18 июля Солнечно Аои ИтиНадзуна из Ёсидаи все еще не объявилась.Вчера я слышала, как хозяйка и Саито разговаривают внизу.Надзуна из прибрежной деревни.Ёсидая отправил туда сборщика долгов.Он сказал, что у ее семьи нет татами, футонов или ламп.Пол провалился, а вместо двери – соломенная циновка.У ее папы клочковатые волосына маме только порванная нижняя юбкадед прикован к постелибабка слепаяпес шелудивый.Он сказал они все изумленно уставились с открытыми ртами.
Тэцуко прижала ко лбу тыльную сторону кисти и закрыла глаза, представляя себе жизнь в нищей рыбацкой деревне. Надзуна была родом с севера Кюсю. Из-за океанских течений зимы там были холодными – в отличие от теплых зим в южной части острова, где они все находились, – и жизнь там была суровой. Хозяйка «Ёсидаи» наняла сборщика долгов и направила его к дому Надзуны, однако он не смог вернуть и малой части денег.
Когда Тэцуко росла, ее отцу платили скудно, однако у них в доме были татами, лампы и футоны. Рассказ Ити напомнил ей доклад, который сделал сборщик долгов после исчезновения предыдущей ученицы ее класса, молодой женщины по имени Ёсино:
Я отправился в ее город Миядзаки и бродил по горам, пока не отыскал дом ее семьи. У них ничего нет, кроме сломанного котелка, старой кухонной плиты, трех порванных соломенных циновок и пары старых футонов, напоминающих выброшенные на берег водоросли. Сам дом показался мне не имеющим никакой ценности: его не стоило даже разбирать на доски для продажи. Я потратил выданные на дорогу деньги, не вернув ни гроша долга.
Тэцуко не могла вообразить себе отчаянную бедность семей проданных в бордели девушек.
Тем не менее, если одна из таких нищих семей все-таки наскребет достаточно денег, чтобы возместить долг борделю, куда они продали свою дочь, то полиция ее больше не побеспокоит. Как это ни странно, закон об освобождении проституток от 1872 года запретил торговлю людьми, порабощение и насильственные контракты. Закон называл эти практики нарушением прав человека, освобождая всех юдзё, гейш и кабальных работников.
В тот же месяц была выпущена декларация, которую из-за странных формулировок назвали «Законом об освобождении скота».
«Юдзё и гейши потеряли свои права человека и ничем не отличаются от скота. Никто не ждет, чтобы животное вернуло уплаченные за него деньги. Точно так же от юдзё и гейш не следует требовать выплаты их долга купившему их заведению».
Первые строки, называвшие юдзё не людьми, а скотом, потрясли и разгневали Тэцуко. Кроме того, хотя закон и запрещал торговлю людьми, он отнюдь не устранил проституцию. Юдзё разрешалось арендовать помещения, где они могли заниматься своей профессией: эта возмутительная лазейка позволила борделям процветать.
К закону приняли поправки в 1900 году – за три года до того, как Ити продали в «Синономэ»: по ним юдзё в принципе получали право уйти из бизнеса, если пожелают. Это было плодом усилий Армии Спасения, Объединенной церкви Христа Японии и движения за права женщин.
Однако владельцы борделей не собирались вот так просто отпускать ценных работниц. В качестве ответной меры они два раза в год выплачивали лучшим юдзё бонусы, помещая эти средства на банковские счета, чтобы помочь девушкам подготовиться к жизни после окончания действия их контрактов. Кроме того, в кварталах развлечений устроили школы, чтобы давать юдзё общее образование.
Хотя эти изменения и свидетельствовали о немалом прогрессе в истории кварталов развлечений, побеги юдзё предотвращались за счет все большего запугивания, угроз, насилия, слежки и обысков. Когда одна из них все-таки исчезала, отправляли агента, чтобы забрать у семьи деньги, оставшиеся от ее продажи. Эти меры дали желаемый результат, резко сократив число побегов: большинство женщин предпочитало смириться со своей долей, чтобы избавить родителей от притеснений со стороны сборщиков долгов. Кроме того, они не имели представления о том, как зарабатывать на жизнь вне веселого квартала. Внутри квартала существовали некие правила. За его пределами никаких правил не было. Уходящие попадали в ад; остающиеся тоже жили в аду, только другом. Каждая должна была решать, какой ад предпочесть.
Шум от разговоров в коридоре становился все громче. Очередь росла. Поскольку на восемь с лишним сотен девушек приходилось только три-четыре врача, в таком заторе ничего удивительного не было. Наконец, с приближением вечера необходимость готовиться к приему посетителей стала важнее, так что часть из оказавшихся в конце сдавались и уходили.
Тэцуко сняла очки и положила их на стол.
Фукудзава Юкити ее расстроил. Поначалу его трактат «Новое широкое обучение для женщин», два года публиковавшийся частями в выпусках «Дзидзи симпо» (благодаря чему и основали Женские мастерские), радовал ее прогрессивной настроенностью. Рассуждая об образовании женщин, Юкити рекомендовал девушкам получать такую же физическую подготовку, какую получают мужчины, и объявил физику – одну из естественных наук – основой всего образования.
Воспитанные юные женщины изучали классическую японскую литературу, включая стихи из тридцати одного слога – вака, однако Юкити, признавая литературные красоты этих произведений, считал их неподходящими для юных умов, и не только потому, что классика не соответствовала научному мышлению, но и потому, что эти стихи были развратными, извращенными, грязными и недостойными восторгов. Даже Муракаси Сикибу и Сэй-Сёнагон он считал распутными и непристойными, приравнивая их к проституткам. Когда Тэцуко впервые столкнулась с такой дерзкой оценкой, она испытала такое же удовольствие, какое доставляет сброшенное старое кимоно.
Однако выпуски продолжали печататься, и, читая их, она ужасалась его пониманию равенства и справедливости: у нее просто мурашки по коже пошли. Юкити одарял любовью исключительно представительниц благородного сословия. Какой бы образованной и начитанной женщина ни была, каким бы широким ни был ее кругозор и разнообразными – таланты, он утверждал, что если она лишена утонченности, то не может назваться истинной дамой.
В качестве примера развращенных и вульгарных женщин Юкити приводил работниц квартала красных фонарей.
Вульгарные женщины облачаются в костюмы, чтобы петь и танцевать с неподобающей фамильярностью перед пьяными клиентами, говоря глупости и не проявляя благоразумия. Никто из видевших подобное представление не назовет такую женщину иначе, чем шлюхой.
Прочитав этот пассаж, Тэцуко преисполнилась яростью и обидой. Дальше говорилось, что хотя кто-то из этих женщин просто лишен рассудительности и не знает ничего иного, они все равно заслуживают именоваться шлюхами. Несколькими строками дальше Юкити вообще заявил:
[Женщины, работающие в квартале для развлечений] вообще не будут обсуждаться, потому что они исходно не люди.
Эта фраза разбила Тэцуко сердце. Слова «не люди» должны относиться к персонам, которые лишены порядочности, или к зверям. Это ничем не отличалось от отношения чисто поверхностного «Закона об освобождении скота», принятого Министерством юстиции.
Еще Юкити писал, что порой наложницы и гейши все-таки «выбираются из канав и что-то собой представляют», выходя замуж в хорошую семью. Однако такие женщины остаются «позорными созданиями», недостойными находиться в обществе «утонченных дам». Хотя они «полностью заслужили презрение», но благовоспитанная дама не должна демонстрировать свои чувства.
Смотреть на таких женщин с открытым пренебрежением, словно говоря: «Я чиста, а ты замаралась, я возвышенная, а ты низкая» – значит умалять собственное достоинство.
Почему женщина из благородной семьи «чистая», а та, что вышла из веселого квартала – «замаралась»? Почему дама «возвышенная» а бывшая юдзё – «низкая»? Скользя глазами по странице, Тэцуко с ужасом увидела реальное лицо человека, сделавшего знаменитое заявление: «Небеса не создали одного человека выше другого».
Трактат завершался советом:
Сострадание – это скрытое сожаление по поводу ее необразованности и отсутствия простой порядочности.
Что за эгоистичное сострадание!
Тэцуко не могла не вспомнить свою подругу Мацухаси Такэко, которую, как и ее саму, когда-то давно продали в бордель. Работая в «Мацуэй» в токийском районе Ёсивара, Такэко глотала книгу за книгой, и к тому же освоила весь список обычных женских навыков. Когда в нее влюбился молодой человек с научной степенью Токийского императорского университета, они поженились и переехали в Германию, в Берлин. Если бы там с ней столкнулся Фукудзава Юкити, как бы он ее приветствовал? Сам он, как слышала Тэцуко, был родом из не особо знатного самурайского семейства. Люди на высших ступенях – чистые, изысканные и благородные, а на нижних – замаранные выродки, заслуживающие только презрения. Эта ужасающая философия неравенства и несправедливости наверняка была результатом низкого положения самого Юкити в сословии самураев.
Дверь классной комнаты стукнула и чуть приоткрылась. Темный глаз уставился на Тэцуко, прервав ее размышления.
– Входи.
Дверь отъехала в сторону, впуская Ити.
– Закончила? Как все прошло?
– Я в порядке! – объявила Ити. – У меня все нормально.
Какое облегчение! Это повторялось каждый месяц. Тэцуко трудно было дышать, пока она не услышит эти слова.
* * *
В августе Тосэ снова отправилась в особняк в Нэдзу. Предлогом была проверка состояния матери и ребенка, однако на самом деле она хотела убедить Мурасаки побыстрее вернуться в «Синономэ». Конечно, ойран не сразу возобновит работу. Однако важно было дать ее клиентам знать, что она вернулась.
Вскоре после полудня Тосэ вернулась довольная, с новостями, от которых бордель возбужденно загудел. Как и планировалось, в своем разговоре с Мурасаки она затронула тему Родившей Такао.
– Ее тревожила мысль о передаче ребенка кормилице, и она не могла решить, что ей делать, но когда я сказала: «Возвращайтесь обе!», она была ошеломлена. У нее рот открылся.
– Ну еще бы! – отозвался Саито.
– Я ей сказала: «Ты будешь Родившей Такао этого поколения». Она выпучила глаза и залилась слезами.
Подход Тосэ увенчался успехом.
Раз неопределенность относительно возвращения Мурасаки была устранена, ей следовало возвращаться с малышкой как можно скорее. Ее не станут заставлять спать с клиентами – да и вообще ойран редко ложились с клиентами в постель. Она родила совсем недавно, так что ее не будут торопить с началом работы. Прежде всего ее необходимо представить как Родившую Мурасаки.
Саито возбужденно подался вперед, обсуждая их планы.
Спустя несколько дней Мохэй отправился в Нэдзу уточнять детали. Было решено, что мать и дитя переедут в конце августа, когда пройдет летний праздник Обон – поминовение усопших, – и спадет жара.
На следующее утро новости разлетелись по всему «Синономэ». Все только и говорили, что о Мурасаки и ее ребенке. Невозможно было себе представить более странное сочетание, чем проститутка и ребенок. Искать младенца в борделе – все равно что выйти в море в поисках гор или отправиться в горы в поисках моря. Что может быть глупее, чем юдзё с ребенком?
Младенца в «Ёсидае» родила хозяйка борделя, что было столь же необычно. Неудивительно, что Ити тогда на нее вылупилась.
И вот теперь Мурасаки прибудет с таким необычным существом. И не тайком, а открыто, у всех на глазах. Она будет показывать младенца своим клиентам и возьмет его на шествие. Когда стало известно, что младенец – девочка и выглядит точь-в-точь как ее мать, весь квартал возрадовался.
Мохэй озаботился тем, чтобы Мурасаки не приходилось ходить с младенцем вверх и вниз по лестнице, и приготовил для нее новые апартаменты в отдельном домике. Позади него плотник соорудил навес, где можно было бы сушить пеленки даже в дождь. Тем временем Тосэ начала искать кормилицу и помощницу для ойран и ребенка.
– Я умею присматривать за детьми! – Ити подошла к Тосэ, предлагая свою помощь, но ее тут же одернули:
– Не твоя забота, занимайся своими клиентами!
Ити пожала плечами и отступила. У Тосэ на коленях лежала недошитая детская рубашонка.
Наверху Ити застала Синономэ, устремившую взгляд в окно. Во рту она держала кончик кисточки для письма. Открытый альбом для хайку лежал на низком письменном столе рядом с ней.
– Никогда еще не пробовала писать хайку о младенце. Неожиданно трудно.
Синономэ взяла кисточку и изящными иероглифами начертала хайку:
Тенистая вода
где расцветает лотос —
дитя вернулось
Заглядывая ей через плечо, Ити удивилась, что она называет малышку дитем. «Малышка» казалось ей милее, а «дитя» напомнило то крошечное существо, которое она видела в Нэдзу.
* * *
Когда врачебные осмотры закончились, в Женскую мастерскую вернулось прежнее спокойствие. Количество учениц в классе «Цветок персика» дошло до дюжины – и одна из них получила дурные известия. У девятнадцатилетней девушки с гор Миядзаки нашли гонорею. К счастью, стадия болезни была ранней – и лечение начали немедленно.
До Тэцуко тоже дошла новость о том, что Мурасаки возвращается в «Синономэ» с ребенком. Она решила, что, возможно, именно поэтому Ити выглядит такой оживленной.
Ити сосредоточенно склонилась над столом, что-то записывая, а затем решительно подала свою работу Тэцуко.
8 августа Дождь, потом солнечно Аои ИтиМурасаки возвращается со своей малышкой.Все этому рады.Синономэ написала хайку.Тенистая вода
где расцветает лотос —
дитя вернулось.Малышка в хайку Синономэ не милая.Я написала свое хайку.Вдали от дома
я вижу первую звезду
это малышка.Госпожа, пожалуйста, тоже напишите хайку для малышки.
В хайку Синономэ темная вода, на которой цветет лотос, создавала поразительный визуальный образ. Младенец вышел из темной околоплодной жидкости в материнской утробе. Казалось, стихотворение говорит о ребенке, чье появление принесло мало радости.
А вот у Ити дитя было звездным ребенком, невинным и чистым. Первая звезда вечернего неба, затмевающая все остальные. Под домом она наверняка имела в виду свой родной остров, Иодзиму, далеко в южном море. Даже дальше, чем звезды. Тэцуко в первый раз читала хайку, написанное Ити.
Когда занятия закончились и Ити собралась уходить, Тэцуко вручила ей сложенный листок писчей бумаги и попросила передать его Синономэ.
В конце дня, когда Синономэ красила лицо, готовясь к вечеру, Ити что-то вложила ей в руку. Синономэ опознала почерк: это писала Тэцуко. Развернув листок, она обнаружила строки, написанные изящно и сдержанно, основанные на старинной истории маленькой принцессы, найденной в стволе бамбука.
Юный бамбук —
из стебля появилась
крошка-принцесса.Наверное, странно родить ребенка от незнакомца.Тэцуко
Синономэ какое-то время смотрела на листок, а потом с задумчивым видом убрала его в ящик стола.
* * *
13 августа праздник Обон в честь усопших в веселом квартале отмечался пышно. На улице Накамисэ гейши слились в быстром танце, а на цветных фонарях, прикрепленных к скатам крыш борделей, были начертаны имена самых знаменитых ойран и гейш прошлого.
Мохэй и Тосэ в тот день встречали своих лучших клиентов и делали намеки на то, что в конце месяца вернется Мурасаки со своей малышкой. Конечно, любой мужчина, который был достаточно богат, чтобы позволить себе общество ойран, знал историю Родившей Такао. Услышав новость, мужчины радостно хлопали себя по коленям и подавались ближе, желая узнать подробности. Слухи о будущем дебюте Родившей Мурасаки начали ходить задолго до ее прибытия.
Возвращение назначили на 28 августа, согласовали даже время. Горожане в нетерпении ждали возможности увидеть все своими глазами. И тут, за неделю до намеченного события, от Мурасаки из Нэдзу пришло письмо, от которого руководство «Синономэ» залихорадило.
В последний момент Мурасаки передумала. Она написала, что все-таки не вернется. Вместо этого они с малышкой уедут. Мохэй и Тосэ тут же вызвали пару рикш и помчались в Нэдзу. Они взывали к Мурасаки, но та была тверда. По ее словам, ей не хотелось, чтобы ее сравнивали с великой Родившей Такао из давних времен. Единственное ее желание – жить спокойно и растить дочь.
Она сказала, что уедет без чьей-либо помощи. В соответствии с законом, принятым четырьмя годами ранее, юдзё имели полное право прекратить работу при условии выплаченного долга, что Мурасаки могла сделать легко. Она даже предложила добавить щедрую доплату в качестве извинений за доставленное беспокойство.
В итоге Мохэй отступил.
Утром 28 августа Мурасаки с малышкой тихо уехала из Нэдзу на рикше и исчезла. Мохэй и Тосэ приехали ее проводить вместе с Саито, Отоку и Синономэ.
Так уж получилось, что в тот день на рассвете еще три молодые женщины сбежали из веселого квартала, нырнув в реку Сиракава и перебравшись на другой берег. Они тоже были дочерями рыбаков с островов Амакуса. За ними отправили преследователей, а сборщики долгов явились в дома их родителей.
* * *
Как-то дождливым днем Ити бережно положила на стол Тэцуко лист бумаги и ушла.
30 августа Моросит Аои ИтиМурасаки куда-то уехала.И ее малышка тоже.Кажется, будто это сон.
Назад: Празднуя рождение ребенка
Дальше: Сёкити – крыса
