Я была рыбой-саблей
– Что ты делаешь? – спросила Тамагику, лежа в постели с полузакрытыми глазами.
– То, чего ребенку не понять.
Ити стояла в углу комнаты в ночной сорочке. Была уже поздняя ночь.
– А я не могу спать, когда ты там так стоишь, словно привидение. Пугаешь.
В веселом квартале ходило поверье, будто юдзё-утопленницы, которые не смогли смириться со своей судьбой, поздней ночью возвращались к себе в комнату белым призраком, прилипнув к стене большим ночным пауком.
– Прости-прости. Я почти закончила.
Тамагику недовольно натянула одеяло себе на голову.
В последнее время при отсутствии клиентов у Ити появился странный ритуал отхода ко сну. Она вставала вплотную к стене и, держась совершенно неподвижно и безупречно прямо, глубоко дышала.
Синономэ с ними не было. Она работала. Этим вечером явился важный посетитель, и после банкета Тамагику с Ити ушли в дальнюю комнату спать. Тем временем Синономэ, как всегда великолепная, в черепаховых гребнях и роскошном наряде, величественным кораблем отплывала в ночное море с клиентом на борту.
Глаза у Ити были закрыты.
У нее в ушах звучал голос Синономэ: «Не верю! Ты хочешь сказать, что девица в твоем возрасте не знает, как остановить менструальную кровь?»
Синономэ сказала это накануне, вспоминая неприятность, случившуюся с Ити на обратном пути от Мурасаки. К счастью, ни рикша, ни телохранители ничего не заметили. Когда Синономэ и Ити ворвались в дом Акаэ Тэцуко, учительницы Ити, и в последнюю минуту получили помощь, Ити было неловко – и, несомненно, Синономэ тоже.
– Твоя мать на острове не научила тебя, что надо делать?
Когда Синономэ сказала, что ей положено управлять течением крови, Ити искренне изумилась.
– Значит, на острове, где ты родилась, твоя мать, сестра и вообще все так и ходят, позволяя крови течь по ногам?
Ити замотала головой. Нет, никто так не делал. Ее мать, сестра и другие взрослые женщины лежали на берегу полуголые, подставляя солнцу свои блестящие тела. Когда к ним приходили месячные, они, конечно, вылезали из воды, но Ити никогда не видела, чтобы их одежда была запятнана кровью. Тогда как они с этим справлялись?
Синономэ сказала, что во время месячных женщине полагается прекращать истечение крови, зажимая влагалище, и время от времени выпускать накопившуюся кровь в туалете. По ее словам, это – основа женской гигиены.
Первые месячные к Ити пришли прямо перед тем, как ее сюда продали, так что мать ничего подобного не успела ей рассказать. Родители просто дождались, чтобы она созрела, и тут же ее продали.
Увидев, как Ити понурилась, Синономэ ее пожалела:
– Ну, не страшно. Твое тело сильное благодаря плаванью в море, и ты чувствительна, как рыбка. Научишься быстро.
После этого Синономэ велела Ити встать перед ней.
– Готова? Закрой глаза.
Ити послушалась.
Синономэ говорила тихо и мягко:
– Представь себе соломину. Постарайся ее увидеть.
В голове у Ити возник туманный кусок соломы.
– Видишь?
– Угу.
– А теперь возьми эту соломину и держи ее своим нижним ртом.
– Чем?
– Ну, тем, что у тебя между ног. Под юбкой.
А! Ити поняла.
Внизу, где-то далеко, влагалище у Ити задрожало. Как странно: когда она мысленно сосредоточивалась на этой части тела, она нагревалась, как будто там зажигался фонарик. Она мысленно подвела соломинку ко рту под юбкой, а потом осторожно вставила ее.
Она делала все это мысленно, а потому не знала, насколько сильно надо сжать губы рта под юбкой. Если она захватит соломинку недостаточно надежно, та выпадет. Ити сжала нижний рот изо всех сил.
– Сделала?
Продолжая стоять, Ити кивнула. Рот у нее под юбкой, который постоянно мяли, теребили, в общем – злоупотребляли, теперь почему-то должен был удерживать тонкую легкую соломинку.
– Как только смогла сжать должным образом, сосчитай до десяти. А потом выдуй ее.
Раз, два, три… Она досчитала до десяти, а потом попыталась избавиться от соломинки, словно плевком. Не получилось.
– Давай! – подбодрила ее Синономэ, но соломинка так и осталась висеть.
Ити пыталась снова и снова. Наконец, после массы неудач, соломинка вылетела.
– Ага! – хохотнула Ити.
– Получилось, да? – Синономэ улыбнулась. – А теперь начинай сначала. Представь себе соломинку. Подведи ее вниз и удерживай ртом под юбкой. Сосчитай до десяти и выдуй наружу. Раз, два, три, четыре…
Поначалу у Ити плохо получалось, но она практиковалась каждый вечер, и постепенно рот под юбкой начал легко раскрываться и сжиматься, как тот ее рот, который мог есть и разговаривать.
Синономэ велела запомнить это ощущение. На следующий месяц, когда у Ити придет красный шелк, она увидит плоды своих трудов.
– Это на самом деле поможет тебе в дальнейшем.
Тамагику успела крепко уснуть: она мерно дышала. Выбросив десяток соломин, Ити заползла на футон, расстеленный радом с постелью Тамагику, и быстро уснула.
* * *
Лепестки осыпались с сакур, выстроившихся вдоль улицы, и уже появилась молодая листва. В начале апреля дорога в сэнто была залита ослепительным солнцем. Река Сиракава сверкала, словно усыпанная блестящей серебряной чешуей.
Когин шла рядом с Ханадзи:
– Ты когда-нибудь видела большой корабль? – спросила она.
Ханадзи была родом из горной деревушки в префектуре Миядзаки.
– Нет. Единственный, кто у нас там двигался – это коровы.
– Корабли прекрасны, – сказала Когин. – Они скользят по воде, словно самые красивые морские создания.
После этого она поделилась новостями, которые подслушала в конторе:
– Знаете что? Рабочие в литейном цеху доков бастуют!
– Бастуют?
Никто из них раньше этого слова не слышал.
– Это значит, что все рабочие объединяются и прекращают работать. Масса рабочих литейки прекратили работать в знак протеста против условий труда в доках.
– Ого! Тогда там не смогут строить корабли.
Ити пришла к выводу, что там реальные неприятности. Если все рабочие уйдут одновременно, поднимется шум.
– Точно, – отозвалась Когин. – Докам и судовладельцам досталось несладко. Так что они, похоже, улучшают условия для рабочих.
Переговоры об улучшении условий труда были делом неслыханным. Газеты уделили немало внимания скандалу.
– У начальников много власти, а у работников мало, – продолжила Когин. – На этот раз все работники объединились и все перевернули.
Она так торжествовала, словно лично в этом участвовала.
– Ого! – воскликнула Кикумару. – Бастовать здорово!
– Угу, но что, если забастуют все банщики в «Асахи-ю»? Их только трое, так что их выпрут. Начальство будет только радо от них избавиться, – хладнокровно проговорила Когин, старшая из них, голосом мудрой старшей сестры.
Все засмеялись.
Ити подумала про рыбаков у себя на острове. Они и ныряльщики, мужчины и женщины, вместе составляли около сотни жителей. Однако никто из них никогда не устраивал забастовки против своего нанимателя. Она с восторгом подумала о том, какие они преданные работники. При всей своей юной неопытности она уже начинала понимать, каково это – работать на кого-то.
Они подошли к «Асахи-ю» и вошли в помещения: поднырнули под навес и попали в раздевалку. Этим утром и женская, и расположенная рядом мужская сэнто были пустыми и тихими.
Пришедшие первыми Когин, Кикумару, Ханадзи, Умэкити и Ити разделись и вышли в помещение для мытья.
Ити шепотом спросила у Умэкити:
– У тебя в этом месяце уже начались месячные?
– Уже прошли.
– Правда? Когда?
– Два-три дня назад.
И тем не менее Умэкити каждый день ходила в баню! Как так?
– А, хочешь узнать об этом, да? – Умэкити звонко рассмеялась. – Перед тем, как сюда идти, я пошла в туалет и полностью опорожнилась. После этого я могу не беспокоиться об этом целый час.
Значит, это правда: большинство девушек действительно знали, как управлять менструальной кровью. Ну надо же! Ити захотелось запрокинуть голову и громко рассмеяться. Ну и ну! Мир – таинственное место, полный такого, о чем она даже не подозревала. «Хорошо же! – поклялась она, – я тоже научусь так делать!»
Умэкити подалась к Ити, которая плескала на себя горячей водой:
– Кодзика, а если я предложу нам устроить забастовку, ты согласишься?
Взгляд у нее был серьезным.
– Конечно. Можешь на меня рассчитывать.
Ити уверенно кивнула. Возможно все что угодно. Она не представляла себе, как Умэкити может организовать забастовку, но мысль ей понравилась.
Они сели рядом, сблизив головы.
– А что это будет за забастовка? – спросила Ити.
– Я потребую разных улучшений условий нашей работы.
Умэкити задумчиво уставилась в потолок. Капли воды стекали по ее влажным щекам. Она начала загибать пальцы:
– Во-первых, понизить цены на табак. Пусть будут такими же, как в табачных лавках в городе.
Бордели сговорились повысить цены на табак в веселом квартале, к немалому неудовольствию юдзё.
– Во-вторых, оплачивать пропуски работы из-за простуды или инфлюэнцы. Если мы принимаем клиентов, когда мы больны, то рискуем, что они тоже заболеют.
Ити решила, что это разумно. И вообще, если ты больна, то определенно заслуживаешь передышку, чтобы поправиться.
Кикумару и Когин тоже слушали – и стали по очереди предлагать свое:
– В-третьих, не начислять проценты на одежду, которую мы должны покупать.
– В-четвертых, прекратить брать с нас деньги за уголь зимой, когда у нас даже хибати нет.
– В-пятых, давать нам рыбу раз в десять дней, хотя бы сушеную.
Ханадзи фыркнула:
– Такого не будет. Нам просто скажут, что если хотим есть рыбу, то надо ее брать с подноса клиента.
– А когда у нас нет клиентов? – спросила Умэкити.
– Скажут, что юдзё без клиентов не заслуживает того, чтобы есть рыбу.
– Ох, как меня это бесит! Готова хоть сейчас начать забастовку!
Голос у Умэкити был звонкий, и после этой фразы с другой стороны деревянной перегородки какой-то старик хрипло сказал:
– Потише! Неизвестно, кто может вас услышать. Нам каждое слово слышно!
Пять девушек замолчали и съежились.
Сразу после полудня с сияющим после утренней бани лицом Ити отправилась в школу со своим чернильным камнем.
В классе «Цветок персика» Тэцуко преподавала искусство приветствий в соответствии с сезоном.
– Когда вы пишете приглашение клиенту, в нем следует упоминать цветы данного сезона: цветы сливы, персика, сакуры или глицинии. Старайтесь написать так, чтобы мы увидели цветы и ощутили их аромат.
Она легко вывела пример на доске:
Пахнет весной. Юные камышовки поют все увереннее, и кисти светло-лиловой глицинии становятся все длиннее. Надеюсь, ты здоров.
Указывая на эти фразы, она сказала:
– Чем писать просто «глициния расцвела», гораздо лучше рассказать, как кисти цветов удлиняются. И про камышовок пишем не просто, что слышно их пение: намек на то, как взрослеют птенцы, придает мысли глубину.
Когда она закончила объяснять, все взялись за кисточки.
Дни стали теплее. Длинные висячие кисти глицинии похожи на украшения для волос четырнадцатилетней девочки.Танака Риу
Тэцуко прошлась вдоль столов и прочла то, что написала Когин:
– Ах, до чего же красива эта глициния! Молодец, Танака Риу.
Когин зарумянилась от удовольствия.
Тэцуко дошла до стола Ити у окна. Ити старательно писала, склонившись над бумагой.
– Покажи-ка.
– Я не пишу про глицинию!
Ити прикрыла рукой написанное. Это было крайне неожиданно: обычно она показывала свою работу, не дожидаясь просьбы.
– А о каком цветке ты пишешь?
– Нет, я не покажу!
Ити навалилась грудью на стол.
Она – существо упрямое, так что пытаться отнять у нее листок бесполезно. О чем она может писать? Тэцуко рассмеялась:
– Ладно. Когда закончишь свой шедевр, положи его мне на стол. Так будет интереснее!
Рядом закончила писать Ханадзи и протянула ей бумагу.
– Пожалуйста, прочтите мое, госпожа!
Я ходила любоваться глицинией. Цветы были похожи на изящную женщину, но когда я перевела взгляд на низ ствола, то он оказался шишковатым, морщинистым и мшистым, словно лапы столетней чудовищной кошки. Остерегайся красоток! Преданная тебе Ханадзи.Мацуяма Сэцу
Тэцуко переводила взгляд с написанного на листке на лицо Ханадзи, словно сравнивая их. Ханадзи попала сюда необразованной деревенской девушкой – и сейчас, внешне не изменившись, она каким-то образом научилась писать вот так.
Если бы эти проданные в бордели девушки остались в деревнях, они бы прожили жизнь, не умея писать, не пытаясь подобрать слова для описания красоты цветов. Они бы жили там, где цветы – просто цветы, птицы – просто птицы, деревья – просто деревья, и все. Это был мир без изъянов, но лишенный тонкостей, оттенков вкуса и намеков. Они носили бы деревенскую одежду и ползали по рисовым чекам до пота, пока не подойдут к концу жизни скрюченными старухами. Если в проституции и есть плюсы, то это возможность стать грамотной и открыть для себя силу слов.
Стоя у стола Ханадзи, Тэцуко на минуту ушла в эти мысли.
Однако в классе «Цветок персика» были самые разные ученицы, и часть из них приклеивалась к столам почти на час, так и не написав ни строчки. Но это не страшно: им просто надо что-то придумать до следующего занятия. Некоторым девушкам предстояло идти в сэнто во второй половине дня, так что Тэцуко распустила класс.
Комнату наполнили слова благодарности и прощания, а потом шаги учениц удалились по коридору.
Тэцуко сняла очки для чтения и начала убираться в классе. Она выровняла столы, подмела пол и открыла окно, впуская свежий воздух. Только после этого она прошла к своему столу, взяла листок, который недавно положила туда Ити, и нетерпеливо начала читать.
8 апреля Аои ИтиВ последнее время я тренирую рот у меня под юбкой.Синономэ велела заставлять его держать соломинку.Рот у меня под юбкой держит соломинку без формы.Поначалу рот удивлялсяно постепенно стал двигаться.Одна соломинаДве соломиныТри соломиныЧетыре соломиныПять соломинШесть соломинСемь соломинВосемь соломинДевять соломинДесять соломинЭто щекотноХотя соломины не имеют формы рот двигается
Продолжая держать листок, Тэцуко погрузилась в раздумья. Немало девушек с Сацумы продавали сюда в бордели, и по большей части она их диалекты понимала, однако это сочинение поставило ее в тупик.
«Рот» – это, конечно, влагалище. «Соломина» – это тонкий стебель злака. Она представила себе эти две вещи – и, догадавшись об их связи, рассмеялась.
8 апреля, продолжение Аои ИтиЯ спросила подружкуи та сказала, что тренироваться можно по-всякому.Дома у Ханадзи соломой не пользуются.Она говорит, что когда верхний рот крепко сжимается в улыбкенижний рот тоже так делает.УлыбкаУлыбкаУлыбкаУлыбкаУлыбкаУлыбкаУлыбкаУлыбкаУлыбкаДома у ХанадзиРты под юбками у всех девушек улыбаются.
Закрыть рот под юбкой при улыбке… что бы это могло значить? Тэцуко недоуменно склонила голову к плечу. Улыбка скорее расслабляет мышцы, а не сжимает. Возможно, имеется в виду напряженно приподнятые уголки губ. Ханадзи и девушки у нее на родине, видимо, научились таким улыбкам, какие подходят к строению тела, развитого работой на рисовых чеках.
Тэцуко вспомнила собственное девичество. Мать дала ей простой совет, как управляться с менструацией. Во время месячных она скатывала полоски шелка в шарик и заталкивала его в себя. Этого всегда хватало.
Она подумала, что простым женщинам, не принадлежащим к классу самураев, не повезло. Им требуется подсказка вроде воображаемой соломины, чтобы натренировать свои нижние рты, или же научиться определенной улыбке. Девушки самураев, выросшие до реставрации, учились пользоваться нагинатой и коротким мечом, так что их мышцы исходно были в тонусе.
Тэцуко владению нагинатой обучала женщина за восемьдесят – и ее тело не было сгорбленным. Когда она держала нагинату, то двигалась плавно и управлялась своим длинным оружием без всякого труда.
Гибкое тело подобно сжатой пружине. Эта пружина управляет мышцами тела. Дочерям самураев не нужны были соломины или улыбки, чтобы тренировать свой нижний рот: желаемого результата добивались вращением нагинаты и боевым кличем.
Тэцуко вспомнилось появление ойран Синономэ: та вошла к ней в дом, словно луч солнца. Шея и руки у ойран были тонкими, но ее тело, тренированное танцами и, в еще большей степени, великолепным владением постельными искусствами, должно было являть собой удивительную пружину.
Можно не сомневаться: ей достаточно просто вдохнуть – и ее влагалище сократится, выдохнуть – и оно расслабится, а приступ смеха скорее всего вызовет мягкие колебания. Губы у нее под юбкой вибрируют при разговоре и кривятся от боли, когда она плачет. Тело ойран – женщины, стоящей на вершине пирамиды юдзё – должно обладать именно такой чувственностью: утонченной, изысканной и совершенной.
Тэцуко со вздохом сложила листок Ити.
С этого момента Ити тоже будет приобретать подобные умения.
* * *
Спустя неделю, когда Ити заняла свое место в ежевечерней выставке юдзё, она увидела, как по ярко освещенной улице к «Синономэ» идет мужчина. Она сразу же опознала его: это был Сёкити с Иодзимы. Наверное, он снова приехал продавать коров. Сейчас, когда волнения на море не было, наступило идеальное время для перевозки крупного рогатого скота на кораблях.
– Сёкити! Эй, Сёкити! – Ити тряхнула решетку, громко выкрикивая его имя.
Сёкити, загоревший еще сильнее, чем раньше, подбежал к ней с недовольным видом.
– Проклятье, не окликай так мужчину по имени! Я тебе не тыква и не картошка! Как насчет уважения?
– Да ладно. Заходи побыстрее.
– Разве так положено встречать клиента, которого ты давно не видела?
Раздосадованная его реакцией Ити сказала:
– А, помолчи. Ты как муха, что жужжит у коровьего зада! Ты продал скотину?
– Угу.
– Тогда заходи быстрее!
Разозленный Сёкити направился ко входу.
Когда он устроился, Ити принесла на низенький столик сакэ и еду.
– В прошлый раз ты меня напугала. Ты сегодня в порядке?
Сёкити нервничал, размешивая чадзукэ – вареный рис, залитый горячим зеленым чаем с приправами. В его прошлое посещение Ити еще толком не была объезжена и сильно порвалась. Сёкити тогда перепугался.
– В полном порядке. Я много работаю каждую ночь. Теперь меня ничем не испугать, даже стрелой или пистолетом! – Ити переполняла радость. – Я тебе покажу!
– Да уж, вот это уверенность!
Сёкити рассмеялся.
Его прошлая любимица, Тэриха, умершая юдзё с Куродзимы, была тихая и непритязательная, словно осенний морозец. Ити, чье настроение бывало либо дождливым, либо солнечным, переходя от одной крайности к другой, была по-своему приятна мужчине, привыкшему к суровой жизни на острове.
Ити отодвинула столик, взяла Сёкити за руку и подвела к футону. На первых порах она выжидала, чтобы клиент потянул ее в постель, но теперь уже такой ошибки не делала. Если ты начинаешь с того, что посетитель тебя ведет, ты играешь ему на руку и превращаешься в постельную рабыню, лишенную самостоятельности.
Короткие пухлые пальцы Ити гладили Сёкити, постепенно перемещаясь внутрь, а потом снова удаляясь, раззадоривая.
– Проклятье, а ты хороша, – мечтательно пробормотал Сёкити. – Раз ты настолько хороша, то, может, мне стоит на тебе жениться.
Ити многому научилась у Синономэ – и не только тому, как удерживать соломину между ногами. Ее дальнейшие наставления были очень подробными.
«Тебе надо думать не только о том, чтобы напрягать тело», – предупреждала Синономэ. «Главным является умение расслабиться. Это как дыхание. Когда ты дышишь, то сначала выдыхаешь, а потом вдыхаешь». Положено было сделать медленный длинный выдох, опустошая тело, а потом – глубоко вдыхать. Если поступать наоборот, начинать со вдоха, то воздух, который уже есть в тебе, не даст вдохнуть много. Ну понятно. «И тут так же. Твое тело всегда должно быть свободным и расслабленным. Понимаешь? А потом ты его напрягаешь в главных местах, где нужно. Нижний рот или глубоко внутри».
По ее словам, освоение таких вещей облегчает роды.
– Правда? Значит, Мурасаки легко родит?
– Конечно! Легко вошло – легко выйдет. Можно не беспокоиться. Женщинам, не получившим такой подготовки, как мы, бывает непросто – и в постели, и при родах, – Синономэ вытащила из прически шпильку и почесала голову. – Главное – оставаться расслабленной и прямой. Если размякнешь и растечешься, как осьминог или кальмар, то в итоге заболеешь.
Синономэ велела Ити встать прямо и закрыть глаза.
– Тебя подвесили на высоте. К макушке прикреплена веревка, и ты свисаешь прямо вниз. Земля далеко.
Голос Синономэ завораживал. Тело Ити тут же зависло в огромной, непонятной пустоте, в нигде.
– Каково это? Твой позвоночник вытянут, правда? Запомни это ощущение, неважно, сидишь ты, спишь, идешь или сгибаешься. Этот прямой позвоночник всегда проходит через тебя. Естественно прямой и расслабленный.
– Висеть вот так прямо – приятно, – сказала Ити, заканчивая для Сёкити свой рассказ и продолжая его массировать.
– Как в море, – пробормотал он с закрытыми глазами.
– В море?
– Угу. Когда-то давно я с приятелями плавал под водой у Икиносимы, мы ловили рыбу. Намного глубже, чем ныряют амы.
– Хотелось бы мне оказаться в каком-то таком месте.
Ити вздохнула, прижимаясь щекой к груди Сёкити.
– Когда оказываешься так глубоко, то кажется, что ты нигде. В пустоте. Даже воды нет – только твое тело, несущееся вниз стрелой.
– И твое тело казалось гибким?
– Гибким, как у рыбы, – он обнял Ити. – Ты тоже как рыбка.
Ити повернулась, устраиваясь на Сёкити. Какая-то неловкость еще ощущалась, но отличие от их первого раза было разительным.
У нее в голове звучал голос Синономэ: «Мурасаки не могла сделать такую ошибку. Она захотела ребенка».
А она, Ити, будет иметь ребенка от Сёкити? Заберет ли он ее из этой ночной страны, полной совокуплений и разврата, чтобы вернуть на остров?
Сёкити остался с Ити до утра. Ее голова лежала у него на плече, а он рассказывал ей о далеком, совершенно незнакомом ей море.
Он сказал, что видел стаю рыб-сабель. Рыбы-сабли серебряные, без чешуи, длиной больше роста Ити. Они плавают вертикально на глубине – длинные прямые полосы сверкающего серебра.
– Совершенно прямые, говорю тебе. Десятки, прямее не бывает, плавают в океане, словно длинные мечи. Как ты считаешь, о чем они думают, зависая вот так в воде, сверху вниз? Выглядело странно.
Ити не ответила – и Сёкити опустил глаза. Она задремала.
* * *
Однажды ранним утром, когда лучи солнца только-только начали пробиваться сквозь окна классной комнаты, ещё пустой и тихой, Тэцуко обнаружила у себя на столе листок бумаги. Один взгляд на неопрятные строки – и стало понятно, кто их написал.
16 апреля Аои ИтиВчера я не ходила в школу.Сёкити с моего острова приехал и мне надо было работать.А потом я проснулась поздно.Мне снилось что я – рыба-сабляплыву вертикально.Мама, папа и мои братья и сестрытоже плыли вертикальносовершенно прямо.Ити, добро пожаловать домой!сказал папа-рыб.Теперь давай всегда будем вместе.Мы все плавали вертикально вместе.
Утреннее солнце залило светом улицы веселого квартала – а Ити помчалась обратно в «Синономэ».
Назад: Мы слились
Дальше: Празднуя рождение ребенка
