Книга: Женщина для удовольствий. Исповедь гейши
Назад: Я сосала белую кровь
Дальше: Я была рыбой-саблей
Мы слились
День ото дня бутоны персикового дерева наливались, наполняя сердце Ити радостным волнением. То и дело тонкая перевязь на бутоне расступалась и падала, словно пояс кимоно, и на ветках широко раскрывались цветы с розовыми лепестками.
Каждый раз, когда Ити смотрела в окно на эту картину, она вспоминала Мурасаки: у той уже подошел срок родов, и она уехала в деревню Нэдзу, в особняк, принадлежащий борделю. Когда стало теплее, а талия у Мурасаки раздалась, ей даже смотреть стало неуютно на жесткие кимоно, расшитые золотой и серебряной нитью. Теперь, в Нэдзу, она могла распустить пояс и позволять животу расти, не беспокоясь о том, что кто-то может о ней подумать.
Накануне Синономэ получила от Мурасаки письмо. Хотя у Мурасаки и было законное освобождение от работы на длительный промежуток времени, ее состояние не позволяло ей посещать театр или другие развлечения, так что, возможно, у нее появилось желание писать. Синономэ показала Ити письмо, но та не смогла разобрать красивые плавные завитки черных строк.
В этот спокойный день Праздника кукол я берусь за кисть, чтобы написать тебе. Постоянное одиночество и скука моего убежища в Нэдзу невыносимы. Я жажду общения. Дни становятся длиннее. Ты не могла бы навестить меня в свой период красного шелка? Жду твоего ответа.
«Красным шелком» юдзё называли месячные. Даже разбалованные ойран, привыкшие получать все лучшее и всегда добиваться своего, имели право прекращать работу только из-за болезни или красного шелка. Мурасаки звала Синономэ приехать к ней как раз в последнем случае.
– Я тоже хочу поехать! – Ити быстро подалась вперед.
Синономэ пожала плечами.
– Я поеду в мои дни красного шелка. Нет никакой гарантии, что ты тоже сможешь поехать.
– Красный шелк заразный. Все получится, – Ити улыбнулась и кивнула. – Я буду близко от тебя, так что наверняка подхвачу. Вот увидишь.
Синономэ невольно засмеялась. Хотя у живущих вместе женщин месячные действительно часто начинались в один и тот же день, менструацию вряд ли можно было считать заразной.
– Когда у тебя начинается красный шелк? – спросила Ити.
– В этом месяце ближе к его концу.
– Ой, жду не дождусь! – воскликнула Ити, словно предвкушая какое-то чудесное приключение.
* * *
Красный шелк означал, что в течение шести-семи дней юдзё не может принимать клиентов. Других выходных у женщин для удовольствия практически не было. Они принимали посетителей ежедневно, однако порой клиентов просто не было, так что они старались не упускать возможности получить деньги.
Ити тоже работала. Мало-помалу ее тело приспосабливалось.
Каждый день в комнате, застланной футонами, яритэ Отоку обучала их обращению с клиентами. Яритэ – бывшая проститутка, слишком старая для работы: вместо этого она обучает новеньких. Чтению, письму и шитью их учили в Женской мастерской, а вот сексуальные умения они осваивали под руководством Отоку.
– Ни в коем случае нельзя верить каждому слову клиента. Он стремится воспользоваться вами столько раз, сколько сможет, желая извлечь максимум удовольствия за уплаченные деньги и продолжать бесконечно. Если вы ему это позволите, то в итоге навредите себе же. Вы заболеете и проживете меньше положенного. Тогда что надо делать девушке, чтобы и отдохнуть, и ублаготворить клиента? Кодзика?
Кончик бамбукового портновского метра уперся Ити в грудь.
– Угу. Ей надо ублаготворить его особыми приемами юдзё!
– Давай, покажи нам, – метр Отоку постучал по тонкому футону, расстеленному перед девушками, после чего она подозвала молодого человека, жавшегося в углу. – Ты будешь клиентом, Хисакити. Иди сюда и ложись.
Бледный Хисакити встал и улегся на футоне лицом вверх, как ему было велено. Здесь, в веселом квартале, мужской прислуге приходилось выполнять такие поручения, каких им никто не дал бы во внешнем мире.
Под взглядами собравшихся девиц лицо у Хисакити из бледного стало густо-красным. Ити, смущенная не меньше него, присоединилась к нему на футоне. Она собралась было лечь рядом с ним, но линейка Отоку больно хлестнула ее по заду.
– Идиотка! Разве юдзё ложится рядом с клиентом? Показывай нам эти «особые приемы». Чему тебя так долго учили твои старшие коллеги?
Накануне Отоку устроила им настоящую демонстрацию: роль клиента сыграл юноша по имени Такэдзо, совсем недавно приплывший с острова Ики и еще не привыкший к местным правилам. Бедный Такэдзо страдальчески извивался, когда Отоку, которой было за пятьдесят, принялась руками трудиться над ним. Окажись он в постели наедине с проституткой, он, вне всяких сомнений, был бы в восторге, однако то, что его насильно уложили и вынудили участвовать в акте под пристальными взглядами заинтересованных девушек, было мукой. Хваленые приемы Отоку вызывали у него одни только страдания, так что ему никак не удавалось кончить. Только после долгих трудов цель все-таки была достигнута.
Ити и другие юдзё замолчали, вспоминая прошлое душераздирающее занятие. Ити послушно устроилась слева, как показывала Отоку, и начала развязывать набедренную повязку Хисакити. У нее тут же возникла трудность: он привык туго затягивать узел. Отоку начала ее ругать. Хисакити начал было развязывать набедренную повязку сам, и получил удар линейкой. Обливаясь потом, Ити наконец справилась с узлом и убрала повязку, обнажая молодого человека.
«Не наш счастливый день, – думала Ити, склоняясь к паху Хисакити, от которого исходил сильный травянистый запах. – Для него, бедняги, катастрофа». Она мысленно перед ним извинилась.
Все смотрели, затаив дыхание и гадая, сколько на этот раз все продлится, однако едва пальцы Ити неловко обхватили Хисакити, как он сдавленно вскрикнул, закатил глаза и обмяк.
– Стыд! – возмутилась Отоку. – Клиенты никогда не реагируют от столь малого. Принесите еще два или три футона и расстелите их здесь.
Девушки поспешно послушались.
– А теперь спуститесь вниз и найдите еще двух или трех мужчин.
Несколько девушек отправились на поиски, и вскоре в комнату завели троих несчастных.
– Так-так. Вы, мужчины, ложитесь. Кикумару, Аяно и Юмикити, присоединяйтесь к ним.
Три пары устроились на трех густо-красных постелях. Одна, две, три мучительно-неловкие ситуации. Следующая станция – небеса.
Широко расставив ноги, Отоку дала команду:
– Начали!
* * *
– Прекрати мне надоедать! Чего ты ко мне липнешь! Пшла! – Синономэ отмахнулась от Ити, словно от щенка.
– Угу, – Ити отскочила, но уже скоро опять оказалась рядом с ойран. – У тебя хэ? Я сделаю массаж.
Она показала это обеими руками.
У нее дома слово «хэ» могло означать вулканический пепел, муху – насекомое, которое садится на еду, пердеж, а еще, по какой-то причине, зажатые плечи. Люди из других мест гадали, как это один слог может означать одновременно «зажатый» и «плечи», но именно это слово использовали островитяне.
Синономэ, конечно, ничего из этого не знала. Она нахмурилась и отругала Ити за грубость. Только мужчины говорят «хэ». Женщины веселого квартала всегда говорят о пуканье более вежливо: «онара». Но и это относится только к обычным проституткам. Для ойран слова «онара» не существует. Она сама вообще никогда такого не делала, закончила Синономэ, так и не поняв, что имела в виду Ити.
– Нет-нет. Я просто хочу быть рядом, – Ити принялась разминать Синономэ плечи. Даже у себя на острове она умела делать хороший массаж.
Синономэ замолчала, наслаждаясь этим ощущением.
В последнее время если Ити не работала, то цеплялась за Синономэ, как репейник. Ей хотелось «подцепить» месячные ойран, чтобы свободное время появилось у них обеих и можно было бы навестить Мурасаки.
«Неужели красный шелк действительно настолько заразен?» – молча недоумевала Синономэ, не открывая глаз. «Заразен» звучало так, будто это какая-то ужасная болезнь. Болезней следовало избегать, но месячные – это часть нормальной работы женского тела. Как этот жизненный процесс может передаваться от одной женщины к другой? Можно подумать, что телом управляет некая туманная жизненная субстанция вроде газа или дыма.
Когда Синономэ была маленькая, ее бабушка взяла ее в клинику иглоукалывания и моксибустиона, где она увидела старую книгу, прошитую нитками. На обложке красовалось название: «Заметки по акупунктуре». Внутри оказались цветные рисунки странных червей и других существ. Черви, обитающие в животе, назывались «чишаку»: красные, с горизонтальными полосками и отростками, похожими на плавники. Каммуши были белые с черной спинкой. У них было что-то вроде рук, но не было ног, зато имелось нечто вроде длинного хвоста. Когда эти черви забирались в печень, у человека возникала тяга к острой пище. «У твоего отца каммуши», – говорила ее бабушка.
А еще бабушка рассказывала ей о кагемуши, которые разрушали тело женщины. По ее словам, когда они распространялись, женщина становилась распутной (это слово Синономэ тогда не поняла), а ее утроба заполнялась кровью. Каково это, когда утроба полна крови? Ни бабушки, ни старухи, проводившей эти процедуры, уже давно нет на свете, так что у них не спросишь. Может, тот червь отвечает за менструацию.
Синономэ не открывала глаз, позволяя своим мыслям течь свободно.
Рисунок с кагемуши напоминал длинного, толстого, белого земляного червя, покрытого красивыми красными горизонтальными полосками. Пальцы Ити не останавливались, глубоко погружаясь в ее мышцы. Казалось, из кончиков пальцев Ити что-то просачивается в тело Синономэ.
И вообще, как устроено женское тело? Синономэ попыталась представить себе червей менструации. Действительно, порой у живущих в одной комнате юдзё таинственным образом женские дни наступали одновременно. Хорошие подруги иногда начинали кровить вместе. Тогда Отоку проводила осмотр, следя, чтобы никто не притворялся, отлынивая от работы.
Неужели у нее и этой обезьянки и правда месячные начнутся одновременно? У Синономэ возникло странное ощущение, что пальцы Ити проникли глубоко в ее тело.
* * *
Как-то днем в школе Ити по обыкновению сидела за столом у окна, сгорбившись и старательно записывая что-то в свою тетрадь.
18 марта Аои ИтиВ следующие каникулы я навещу Мурасаки.Ей одиноко и она хочет поскорее гостей.Ойран Синономэ обещала что я тоже поеду.Камуро Тамагику хочет ехать вместе но нельзя.Она слишком маленькая для месячных.Девочки без месячных не получают дней красного шелка.Если нет выходных ехать нельзя.Тамагику еще ребенок.
Тэцуко подошла к Ити и прочла написанное. Ее фразы были полны радости.
– А когда у тебя дни красного шелка? – спросила она.
Ити широко улыбнулась:
– Пока не знаю. Это все равно что спросить, когда птица полетит. Не знаешь, пока не случится.
Тэцуко подумала, до чего же эта девушка забавная. Если ее месячные приходят так непредсказуемо, как то мгновение, когда птица взлетает, то откуда у нее уверенность, что они совпадут с Синономэ?
– Это просто. Моя мать и другие амы на острове всегда отдыхали вместе.
– Как им это удавалось?
Когин, Кикумару и другие навострили ушки, когда Тэцуко задала этот вопрос. Ити порой делала таинственные заявления.
– У близких подруг месячные заразные. Так они мне говорили.
Все удивленно переглянулись.
– И все?
Ити кивнула.
Ее мать и другие женщины оставались голыми почти все время, не считая зимы. У всех были гладкие тела цвета темной бронзы – и они все делали вместе. Подруги устраивались на камнях или на берегу у костра и, болтая, выкапывали ракушки, точили ножи или расчесывали друг другу волосы. Этого было достаточно. Сразу у нескольких начинались месячные, так что они отдыхали, словно сговорившись.
– Они сливались, – объяснила она.
Класс захихикал.
Ити явно верила в то, что говорит, так что Тэцуко и подруги Ити промолчали.
– Жду не дождусь!
Ити выглянула в окно. Ей скоро можно будет покинуть веселый квартал. Она будет рада снова увидеться с Мурасаки, но больше всего она предвкушала возможность оказаться во внешнем мире.
Снова взявшись за чернильный камень, Ити натерла новую порцию туши, а потом взялась за кисть и снова начала выводить иероглифы, похожие на морских слизней.
Это странное место.Снаружи дома и улицы, но за ними есть еще одно большее вовне.Я поняла это когда Мурасаки уехала жить в Нэдзу.Она уехала рожать вовне от вовне.Как это место выглядит из вовне от вовне?Там большие крыши?Высоко над этим небом есть еще крыши выше и больше?Хочу увидеть все странное.
* * *
Синономэ только начала раздеваться в о-фуро, когда заметила, что по внутренней стороне ее ляжки протянулось что-то вроде нитки. Она расправила нижнюю юбку и увидела дорожку крови от бедра до щиколотки. Девушка сняла кимоно, тщательно застирала юбку и погрузилась в воду, подсвеченную утренним солнцем.
Теперь понятно, почему со вчерашнего дня она ощущает какую-то отечность, словно нечистая жидкость застоялась внутри нее, делая кожу тусклее, создавая одутловатость и время от времени вызывая боль внизу живота. Вымывшись, она вернулась к себе и отправила Тамагику в кабинет управляющего с поручением: «Скажи, что у ойран начался отпуск красного шелка».
Она не удивилась, когда на сёдзи упала тень и из-за угла высунулась голова Ити, которая невероятно радостно улыбалась.
– И ты?
– Угу!
Ити кивнула с сияющими глазами.
– Когда у тебя началось?
– Вчера утром.
Значит, Ити оказалась первой. Вид у Синономэ стал чуть раздосадованным. Ей неприятно было думать, что эта юная особа на нее повлияла.
Днем Синономэ написала письмо:
Относительно твоего недавнего приглашения: в этом месяце визит красного шелка начался чуть раньше, так что я планирую навестить тебя через четыре-пять дней. Надеюсь, ты здорова. Если какой-то день тебе не подходит, пожалуйста, дай мне знать. Юная обезьянка с острова хочет меня сопровождать, так что я ее захвачу: пусть принесет тебе ароматные ветки цветущего персика.
Она попросила, чтобы письмо передали привратнику.
Следующие три дня Синономэ отдыхала в своих удобных покоях в ожидании, когда месячные будут не такими обильными. Скучающая Ити играла с Тамагику в «Поймай мяч», в роли которого выступали мешочки с бобами.
В закрытой комнате из-за менструации двух женщин появился слабый запах крови. Синономэ казалось, будто пахнет ржавым железом. Ее это раздражало, хотя запах отчасти исходил от нее самой. Даже обнищавшие проститутки, которые не могли позволить себе отдых, вынуждены были прекращать работу во время своих женских дней… и в этом-то и была причина. Быть женщиной непрактично, заключила Синономэ, сидя у хибати, подняв колено и держа в руке длинную тонкую трубку. Она выпустила струю дыма.
* * *
Четвертый день выдался, увы, дождливым, но вот пятый был полон спокойного весеннего солнца и как нельзя подошел для поездки в Нэдзу, которую Ити ждала с таким нетерпением. Душа у нее пела, когда она продевала руки в рукава своего лучшего кимоно. К дверям дома прибыл рикша.
Синономэ вышла под зонтиком, в светло-фиолетовом кимоно из узорчатого атласа с оби из плотного шелка, усыпанного цветами сакуры. Впервые увидев Синономэ на улице, Ити мысленно сравнила ее с лучом солнца.
«Какая красота!» – потрясенно подумала она.
Под тонким слоем белил кожа Синономэ выглядела полупрозрачной, словно шелковичный червь. Казалось, от нее исходит небесное сияние.
Рикша тронулся. Повозку сопровождала Ити с охапкой цветущих веток персика и двое пеших мужчин с сильными руками – телохранители Синономэ. Невозможно предугадать, кто прячется за пределами квартала: мужчины, отказавшиеся от ойран после того, как у них закончились деньги; состоятельные люди, обанкротившиеся ради нее, или же просто парнишки, которым она изначально была не по карману, и они могли только пялиться на нее с обидой и похотью во время процессий ойран.
Синономэ была живым сейфом. Ити никогда не видела сейфов, но слышала, что во внешнем мире богатые кирпичные театры и торговые компании хранили в них кучи денег. Ити решила, что выход Синономэ в город был подобен прогулке сейфа. Сейф с менструацией! Она мысленно посмеялась.
Ити прошла за рикшей через большие ворота, служившие входом в веселый квартал. Когда она, будучи еще ничего не понимающей девчонкой, вошла в них в прошлом году, то ее путь лежал от залива Симабара, где пристал ее корабль. Она не помнила дороги, по которой они оттуда шли.
Процессия во главе с Синономэ прошла по длинному мосту на другой берег, к человеческому жилью. Течение реки было быстрым. На обоих концах моста стояли караулки, так что пытающейся сбежать девушке пришлось бы прыгать в воду. Только выросшей на острове хватило бы сил добраться до другого берега.
За рекой дорога пошла через поля дайкона. Квартал удовольствий был отделен от города. Считалось, что между ног проститутки лежит ад, и потому проводилась четкая граница между страной людей и местом с этим многочисленным адом. Именно потому тут и тянулись бесконечные поля дайкона.
За полями начались дома, а потом и сам город. По обеим сторонам дороги стояли торговые лавки, а за ними шли красивые кирпичные дома в западном стиле.
В стороне от дороги находились каменные ограды и высокие башенки большого замка. Белые стены и великолепные крыши с черной черепицей выделялись среди зелени. Главную башню замка уничтожил огонь во время Сацумского восстания 1877 года, и часть стен рухнула. Здание «Синономэ» тоже было внушительным, но оно не могло соперничать с замком. Похоже, этот город был во много раз больше Иодзимы.
Все клиенты, покупавшие услуги Синономэ и Ити, проходили этим путем. «Мы с ойран явно живем в каком-то крошечном месте».
Небеса над городом-крепостью раскинулись подобно гигантскому белому зонту. Ити город показался таким же необъятным, как окружавший ее остров океан. Деревня Нэдзу располагалась на дальнем краю города, у бамбуковой рощи. Туда они попали после почти часовой ходьбы. У особняка были ворота, большой сад, масса комнат с татами и чайный домик.
Мурасаки вышла их встретить.
Отправив рикшу и телохранителей в небольшое помещение, где им можно будет отдохнуть, Мурасаки повела Синономэ и Ити к себе в комнату. У ее тела теперь была форма бутылки из-под сакэ: длинное горлышко и выпуклый круглый живот. Шея и плечи у нее стали прискорбно худыми. По ее словам, ей предстояло рожать в июне – меньше чем через три месяца.
– Лицо у меня такое гадкое, просто стыд.
Ее лицо было покрыто светло-коричневыми пятнами, делавшими незаметными брови, глаза и рот.
– Нисколько. Ты выглядишь мило, – голос у Синономэ был напряженным.
По привычке обе девушки говорили друг с другом на языке, принятом в квартале развлечений, однако Мурасаки с распущенными волосами и простым поясом кимоно совершенно не походила на ойран.
Недошитые детские одежки валялись на подушке у письменного стола. Раньше Мурсаки говорила, что раз ребенок сразу отправится в приемную семью, она не станет ничего шить, что ее тело просто сосуд. Что изменилось?
– Я подумала, что приемной матери не помешает немного детских вещей, – проговорила она неуверенно.
– Да, конечно. Наверняка это будет очень кстати, – поспешно согласилась Синономэ.
– Хочу потрогать твой живот, – сказала Ити.
Мурасаки медленно распустила широкий пояс и подставила Ити свой живот. Когда Ити приложила руку к кимоно поверх живота, то почувствовала какое-то движение. Она вскрикнула от неожиданности и отдернула руку.
– Дитя много двигается. Смотри: вот нога, – она подвела ладонь Ити к нужному месту. Да, что-то определенно торчало. Мурасаки сказала – наверное, пятка. По ее словам, младенец пинал ногами ее в живот, порой удивительно сильно.
Что-то – рука или нога – резко поменяло положение у Ити под рукой.
– Дитя на что-то злится. Когда оно злое, то пинается.
Мурасаки вытерла глаза краем рукава кимоно.
Ити с Синономэ переглянулись. Дитя, которому полагалось просто появиться и тут же исчезнуть из жизни Мурасаки, начало завоевывать сердце девушки.
От Мурасаки слабо пахло молоком. Синономэ вспомнились темные глубины склада в сельском доме ее деда с бабкой. В затхлом помещении стояли большие чаны соевого соуса и мисо, которые постепенно созревали в течение полугода. Тело Мурасаки было подобно чану, где возникали тонкие косточки, создавались руки и ноги, формировалось тело младенца и накапливалось молоко. Чем больше вырастало то, что находилось в ней, тем тяжелей ей было ходить.
В полдень доставили большие коробки бенто для любования цветами персика. Они поели вместе, лицом к саду, где вовсю цвели сливы и персики. Ити решила, что это похоже на Хинамацури, Праздник кукол.
* * *
Ближе к вечеру тени удлинились, и вскоре после трех Синономэ приготовила чай. Допив его, они попрощались.
На обратном пути через бамбуковую рощу Синономэ шла пешком вместе с Ити, впереди рикши и телохранителей.
– Я могу остаться одна, – Синономэ поддала ногой камешек. – Могу потерять хорошую подругу.
Проданные в бордели женщины всегда расставались со своей семьей – родителями, братьями, сестрами. Оказавшись одинокими, словно от них отреклись, они лишались всех кровных родственников. Другие юдзё становились для них новой семьей, подругами по полной страданиями жизни. Синономэ было одиноко.
Ити тоже подозревала, что Мурасаки после родов не вернется обратно. В отличие от рядовых юдзё, не имеющих никаких ресурсов, она – как ойран – могла при желании уйти из веселого квартала и жить со своим ребенком.
Синономэ поддела ногой еще один камешек.
– Женское тело – странная штука, – сказала она. – Ребенок внутри трогает женское сердце.
Ити вспомнила, как трогала грудь Мурасаки. А может, Мурасаки забеременела преднамеренно, потому что хотела ребенка?
Когда они вышли из бамбуковой рощи и попали в город, Синономэ села в повозку рикши. Вскоре они снова оказались на широкой дороге с домами торговцев. Когда показалась высокая башня замка, Синономэ повернулась, чтобы посмотреть назад. Ити отстала от процессии и еле волочила ноги.
Островитянка молча указала на свои ноги. У Синономэ округлились глаза. Под подолом кимоно было видно, что ступни у Ити все в крови. Во время долгой ходьбы кровь стекала у нее по ногам. К счастью, телохранители этого не заметили.
Улица постепенно становилась более оживленной и людной. Если Синономэ продолжит оглядываться, мужчины заметят. Она снова стала смотреть вперед. Сердце у нее колотилось.
– Меня подташнивает, – сказала она. – Помедленнее, пожалуйста.
Рикша послушно замедлился.
Ити молодая и здоровая, и крови в ней много, так что даже на ее шестой день им следовало быть осторожнее. Синономэ уже жалела, что не позаботилась о ней. Ей казалось, будто ее собственные ноги тоже мокнут от крови.
Время от времени они переглядывались, обмениваясь безмолвными фразами:
«Ты как?»
«Нормально».
Миновав район города, застроенный необычными домами в западном стиле, они добрались до жилого квартала. Синономэ велела рикше остановиться перед небольшой кондитерской с просевшими краями крыши. Рядом со входом в лавку была маленькая обшарпанная дверь с табличкой, на которой было написано «Акаэ». Неграмотные юдзё иногда приходили сюда, чтобы для них что-то написали – одна бывшая юдзё, живущая наверху, зарабатывала этим себе на жизнь.
Синономэ притворилась, что ее укачало от езды, и велела рикше и телохранителям ждать, а сама завела Ити в дом. Когда она позвала, к двери вышла ненакрашенная женщина.
– Могу я попросить о небольшом одолжении? – Синономэ втолкнула Ити в дверной проем. Их провели наверх в просто обставленную комнатку.
– Сэнсэй! – Ити подлетела к Тэцуко.
– Господи, что случилось?
Синономэ объяснила ситуацию, и Тэцуко быстро стащила с ног Ити ее таби. Потом она принесла воды из колодца внизу, отмыла Ити и достала ей сменное белье.
– Ясно. Сегодня у тебя день красного шелка, так?
Ити села, чтобы надеть одолженные ей носки.
– Не только у меня. И у ойран. Мы слились.
Ити посмотрела на Синономэ: та стояла у окна сумрачной комнаты, словно радуга.
Взгляды Синономэ и Тэцуко впервые встретились. Синономэ улыбнулась – Тэцуко не смогла устоять и улыбнулась в ответ. Им обеим все еще было неловко, но напряженность постепенно спадала.
* * *
Отпуск красного шелка закончился.
Солнце заливало улицу веселого квартала. Ити снова рвалась действовать, и прежде всего ей хотелось пойти в школу. Она уже готовилась убегать со своей доской, бумагой и чернильным камнем, когда Синономэ окликнула ее и сунула ей в руку лист бумаги – явно письмо.
– Передай это твоему сэнсэю с моими наилучшими пожеланиями, – негромко сказала Синономэ.
Когда Ити пришла в Женскую мастерскую, то сразу направилась к столу Тэцуко. Поблагодарив Тэцуко за помощь, она передала ей письмо Синономэ, а потом села за свой стол и принялась натирать тушь. Запах туши успокаивал.
Тэцуко надела очки и развернула письмо: короткое послание было написано характерным женским почерком. Строчки походили на композицию из прекрасных лоз.
Мы доставили тебе немало сложностей. Несмотря на наше неожиданное появление, ты великодушно пришла на помощь и немало помогла нам с Кодзикой. Прошу принять мою скромную благодарность. А еще я прошу продолжать учить Кодзику писать. Человек в моем положении настолько проникается определенным образом мысли, что писать искренне невозможно. Никаких выражений искренних чувств в голову не приходит. Я просто располагаю пустые слова на странице в соответствии с требованиями моей профессии и забавляюсь сочинением неуклюжих стихов вроде этого.Радость куртизанки —
в Праздник кукол
выкурить трубкуНадеюсь, это вызовет у тебя улыбку,Синономэ.
К вечеру в руках у Синономэ было письмо. Она снова сидела, подняв колено и выпуская дым из своей длинной тонкой трубки. Она развернула письмо и обнаружила очень короткое послание:
Я ценю твое письмо.В ответ я тоже сложила стихи.В День персикая порвала все узыс семьейТэцуко
Назад: Я сосала белую кровь
Дальше: Я была рыбой-саблей
