Я сосала белую кровь
Наступил Новый год, и Ити впервые в жизни попробовала моти – пирожные из липкого белого риса. На Кюсю и островах, разбросанных по южным водам, рис был редкой роскошью – привозным продуктом. Слово «привозной» заставляет думать, будто он происходил из другой страны, но для жителей островов на далеком юге Кюсю и был незнакомой чужой страной. Детские годы Ити проходили вдали от рисовых полей, да и сам рис ей видеть доводилось редко. При виде только что приготовленного моти, такого тягучего и податливого, у нее глаза на лоб полезли.
Из примерно восьмисот юдзё квартала едва ли половина могла насладиться новогодними моти. Однако поскольку «Синономэ» был лучшим из местных борделей, то новогодним утром его восемьдесят юдзё, включая находящуюся в самом низу иерархии Ити, смогли поесть горячие моти, а потом раньше всех отправиться в первую в году баню, захватив новенькое нижнее белье, полученное от Мохэя.
В большой бочке, где в горячей воде плавали зеленые юдзу, Ити, Когин, Кикумару, Ханадзи и Умэкити терли друг другу спины. Как наливающиеся на ветке плоды юдзу, груди и бедра у остальных девушек за год стали круглее и полнее. Ити, самая юная и последней начавшая принимать клиентов, по сравнению с ними казалась худой обезьянкой. Несмотря на это теперь, по окончании ее инициации, она получила повышение, став начинающей юдзё. Постепенно у нее появились клиенты, которые не имели ничего против такой, как она.
Кикумару и Ити принесли с собой в баню по сырому яйцу. Ити получила свое в подарок от Синономэ, а Кикумару – от ойран Мурасаки, которой она прислуживала. Вымытые с яйцом волосы становились гладкими, как водоросли вакамэ. Девушки разделили два яйца на всех и втерли их в мокрые волосы.
– Надеюсь, волосы у меня будут блестящими, – сказала Ити, массируя кожу головы.
По возвращении их будет ждать парикмахер. На Новый год девушки надевали новые кимоно, а прически и макияж у них тоже были особенными. Вся первая неделя января считалась праздничной, а на четырнадцатый и пятнадцатый день был Сэйдзин-но хи, самый веселый и пышный праздник. Все юдзё, от лучших до худших, прихорашивались как могли.
В четырнадцатый и пятнадцатый день с клиентов брали в два, а то и в четыре раза больше. Тем не менее завсегдатаи обязательно подбирали для своих визитов именно эти дорогие дни. В веселом квартале здравый смысл ставили с ног на голову.
Если цены удваивались в обычные праздники и увеличивались в четыре раза по главным праздникам, то сколько же покровитель Синономэ должен был заплатить, чтобы она составила ему компанию? Существовало также особое вознаграждение, получаемое непосредственно ойран за разрешение спать с ней. Кроме того, ее патрон должен был сделать ей денежный подарок в честь Нового года и заплатить за ее гардероб и другие грядущие расходы.
Некоторые разбрасывались деньгами направо и налево, другие же были завалены ими. Такой баланс способствовал развитию долгосрочных и гармоничных отношений между мужчиной и женщиной. Однако Ити оставалась ребенком и в таких вещах не разбиралась.
– Похоже, Синономэ на этот раз на все главные праздничные дни будет одна, – вздохнула Кикумару, просовывая руки в рукава нижнего кимоно.
– Почему это? Мурасаки тоже тут будет, – Ити явно недоумевала.
Кикумару понизила голос:
– А, значит, ты не слышала. Моя ойран в положении.
– В положении! – воскликнула Ити так громко, что Кикумару зажала ей рот.
– Ш-ш!
– Беременна? Это серьезно! – прошептала Ити.
Кикумару кивнула и похлопала себя по животу:
– Она была неосторожна.
Беременность для юдзё была серьезнейшим промахом. У Мурасаки месячные были нерегулярными, так что она не обратила внимания на задержку. Гинеколог раз в месяц приходил осматривать ее и Синономэ на предмет венерических болезней. Мурасаки была стройная, и видимые признаки беременности еще не успели проявиться.
Хадзима Мохэй в ярости грозился подать на врача в суд, но, видимо, некоторые женщины были просто иначе устроены. В итоге он так ничего и не предпринял.
Если юдзё заболевала, ее можно было лечить, и она выздоравливала, но если она ждала ребенка, ей приходилось делать перерыв до родов и на какое-то время после них, восстанавливаясь. Младенца сразу после рождения отдавали приемным родителям, однако мать могла вернуться к работе только после того, как у нее пропадет молоко.
– Ее вообще по утрам не тошнило, – сказала Кикумару. – У нее был хороший аппетит, и она заметно прибавила в весе. А потом оказалось, что она беременна!
– Ойран ведь тоже люди, – вмешалась Когин. – Тело в руках Бога, и порой ты просто ничего не можешь сделать. Это с каждой может случиться, такая вот беременность.
– Это так, – кивнула Кикумару. – Ей просто не повезло, – Кикумару не знала, что теперь ждет ее в будущем. Ушедшая в отпуск ойран не сможет ее обеспечивать. – Она с сегодняшнего дня прекращает работать.
– Ого! – охнула Ити.
– Она на пятом месяце, и хотя пока это не особо заметно, пройдет еще немного времени – и всем все станет ясно.
Все ей посочувствовали, понимая, что подобное может случиться с каждой из них. Кикумару поспрашивала, и выяснилось, что рожающая ойран – это не редкость. Если залетала юдзё низкого ранга, ее отправляли к местному акушеру для аборта или ранних родов, и ребенок погибал. Однако к беременности ойран, стоящей на вершине пирамиды из сотен обычных девушек борделя, относились иначе. Вызовут уважаемого врача, который будет тщательно заботиться о будущей матери и проследит, чтобы она родила благополучно, не повредив свое драгоценное тело. Если родится девочка, ее отдадут в приемную семью, потратив большие деньги, и если она унаследует лицо и тело матери, то через несколько лет ее заберут обратно и будут готовить из нее будущую ойран. Мальчиков продавали приемным родителям за гроши, и ими больше не интересовались. Они никакой ценности не имели. В этом веселый квартал тоже ставил общепринятые нормы с ног на голову.
Накануне Ити слышала, как Мохэй и его жена Тосэ говорили с Синономэ про утикакэ – роскошное кимоно, которое они заказали ей для праздничной процессии в этом году. Оно будет по-настоящему великолепным, вызовет всеобщее восхищение и идеально подойдет для ее единоличного прохода, когда все взгляды будут прикованы исключительно к ней.
Огромные расходы на утикакэ и другие одеяния ойран, как и на все приготовления, ложились, конечно же, на покровителя Синономэ, которого она на это уговорила. Такова была власть ойран.
– Для нее это важное событие, – вздохнула Когин.
В «Гэссё», конкурирующем заведении, тоже имелась своя звезда – ойран по имени Югири, – и наверняка там тоже приложат все усилия для создания ее облика во время новогодней процессии. Личное соревнование между двумя ойран пройдет на главной улице, Накамисэ, на глазах всего квартала.
Ити не беспокоилась. Синономэ – прирожденная ойран, Югири с ней не сравниться. Шествуя по Накамисэ в высоких лакированных гэта медленной походкой «восьмеркой», которую осваивают только ойран, Синономэ будет обольстительно улыбаться. На ее лице не будет и следа беспокойства или напряженности. Ити считала это признаком истинной ойран – полное отсутствие мирских забот.
Тогда кем же была Синономэ?
Просто великой королевой женских гениталий.
Мурасаки, лишившаяся трона из-за беременности, превратилась в обычную женщину. Теперь ею повелевал плод в ее утробе.
* * *
Вся пятеро скрутили влажные волосы на макушке и вместе вернулись из сэнто. Освещенная новогодним солнцем дорога сияла непривычной красотой.
– В новогодний день все, что ты видишь или делаешь – это первое, – говорила Ити по дороге. Этому их научила их учительница Тэцуко. Ити указала на ворону на крыше:
– Вон та ворона – это первая ворона нового года.
На обочине сидели мелкие пташки:
– А там – первые воробьи.
Умэкити посмотрела в сторону реки и усмехнулась:
– А вот там – первый пес.
– А мы – первые девушки! – воскликнула Когин.
Кикумару, самая старшая из них, захохотала:
– Мы? Девушки? Вот уж нет! Знаете, кто мы? Первые юдзё!
В этот момент Ити, шедшая чуть впереди остальных, вскрикнула и резко остановилась.
Они дошли до конца длинной ограды, и за углом начинался проулок, которым они все пользовались, чтобы сократить дорогу. Когда Ити повернула, носок ее деревянного гэта коснулся красной лужи. Ее опущенные вниз глаза тоже покраснели:
– Ч-что это?
Это было похоже на воду, но другое – красное, густое и вязкое.
Шедшие за ней Кикумару, Когин, Ханадзи и Умэкити едва не завалились ничком. В красной луже лицом вниз лежала женщина. Ее шея, покрытая белилами, прическа и кимоно явно принадлежали юдзё. Красная жидкость впиталась в кимоно, которое странно легло на землю. Она походила на сломанную куклу, плавающую в красном пруду.
– Фу! – Ити прижала ладонь ко рту. Она никогда не видела и не обоняла ничего похожего. Ее затошнило.
– Уб-б-б… – начала заикаться Когин.
Убита.
Она не смогла выговорить это слово.
Вот оно, убийство в квартале. Они слышали, как опытные юдзё рассказывали о любовных связях, кончавшихся кровопролитием, мысленно рисовали себе картины подобных сцен. Лицо женщины было обращено вниз, его не было видно. На спине ее кимоно и оби были разрезы. При виде сочащейся из них красной жидкости у Ити закружилась голова. Она отвела взгляд.
Они набрали побольше воздуха и закричали:
– Убили!
А потом они бросились прочь.
* * *
Новогодние праздники заканчивались 3 января, но после, когда до Сэйдзин-но хи оставались считаные дни, в квартале снова нарастало возбуждение. Юдзё удваивали свои усилия в поддержании атмосферы всеобщего веселья. Те, кому в эти дни не удавалось привлечь клиентов, теряли лицо как перед борделем, так и перед своими подругами. Старшие юдзё, которые редко появлялись в Женской мастерской, снова стали туда приходить, чтобы практиковаться в написании писем своим покровителям.
Хадзима Мохэй был хмур. Убийство в день Нового года стало неблагоприятным началом. Однако вскоре все уже оказались настолько заняты, что совершенно о нем забыли. Сам Мохэй был погружен в цифры, пытаясь подсчитать, сколько щедрых клиентов сможет привлечь Синономэ.
Убитая в проулке за банями женщина была проституткой из «Минами». Люди шептались, что молодой торговец рыбой по имени Китагава убил ее одним из своих ножей для сашими, нанеся сквозные удары ей в грудь, а потом прыгнул в протекающую рядом реку Курокава: так умереть было проще, чем зарезаться. Несмотря на умеренный климат Кюсю, вода в тот год была настолько ледяной, что сердце у него остановилось раньше, чем он успел утонуть.
Это преступление испортило первый день нового года, но вскоре все следы крови засыпали песком, холодный ветер унес цветы с берега реки, и сплетни прекратились.
* * *
5 января классные комнаты Женской мастерской, в каждой из которых было выставлено большое круглое моти, были забиты различными яствами, стоявшими на дополнительных партах. Атмосфера была праздничной.
В классе «Цветок персика» старшие юдзё, которые обычно на занятия не ходили, сидели вместе с начинающими девушками. Отчаянно желая привлечь постоянных клиентов в приближающиеся дни Сэйдзин-но хи, они в яростной сосредоточенности прикусывали кончики своих кисточек для письма.
Тэцуко стояла лицом к доске, как всегда подвязав рукава кимоно шнурками:
– Не начинайте со слов «обязательно приди», этим вы его оттолкнете. К любой просьбе следует подходить постепенно, после приветствия. Давайте начнем с поздравлений.
Прошу принять мои искренние пожелания радостного Нового года.
Она написала это красивым уверенным почерком, постукивая мелом по доске.
– Пишите кратко и просто. Если вы не привыкли писать, этого будет достаточно. Если вы нанижете слишком много причудливых выражений, он поймет, что вам кто-то помогал.
Она обвела взглядом старших учениц:
– Далее поблагодарите его за регулярные посещения. После этого уже можно высказать свою просьбу.
Твоя преданность, постоянная как зелень сосны, дарит мне счастье, и я благодарю за нее от всего сердца.
– А теперь постарайтесь добавить собственные слова, чтобы написанное стало более личным.
Обучать юдзё искусству написания писем было непросто. Если она предложит слишком выразительные образцы, письма покажутся фальшивыми: такие могли бы написать только ойран или другие высокоранговые куртизанки. Некрасиво написанное письмо покажется просто смешным. Лучше писать без технических умений, но от души – в стиле, который получатель сочтет милым. Однако не все способны найти нужный тон, не слишком тяжеловесный, но и не слишком легкомысленный.
Тэцуко прошла к столам новеньких. Когин, Ханадзи и остальные положили кисточки и переговаривались.
– Госпожа, а что делать нам? – спросила Умэкити. – У нас нет постоянных клиентов.
– Понимаю. Ну, тут ничего нельзя сделать. Перепишите с доски, чтобы попрактиковаться в каллиграфии.
Взгляд Тэцуко переместился на Ити, которая склонилась над своим листком и что-то писала.
– Можно посмотреть?
Ити подняла голову и отдала свой листок:
– Я написала про день Нового года!
1 января Аои ИтиЭтим утром мы все пошли в сэнто.Мы были первыми юдзё Нового года.На обратном пути мы увидели первую ворону и первых воробьев.А потом мы увидели мертвую.Грудь ей взрезали,кровь повсюду.Кровь была такая красная.Мы закричали и убежали.Труп в день Нового годаэто по-настоящему жалко.
Тэцуко слышала про случившееся. Погибшая редко приходила на уроки письма, но охотно осваивала икебану и шитье. Какой-то торговец обещал в этом году выплатить ее долг и поселить ее у себя в доме в качестве любовницы. Вот почему она ходила в школу. Девушку не интересовал молодой торговец рыбой, который ее преследовал.
Кровопролитие в этих местах случалось часто, однако Ити еще никогда подобного не видела. Поскольку она росла на острове, то могла видеть одного-двух утопленников, но Тэцуко считала, что при всем многообразии способов убийства – веревка, яд, дубинка, – самые ужасные трупы бывают от ножа.
После сражения сил сёгуната Токугава и императорских сторонников во время реставрации Мэйдзи тела солдат грудами лежали вокруг храма Канъэйдзи в Уэно. Ее дед, участвовавший в расчистке, рассказал, что войска сёгуната, убитые пулями, выглядели относительно пристойно, а вот изуродованные трупы императорских солдат, зарубленных мечами, являли собой ужасающее зрелище.
Тэцуко закрыла глаза, представляя себе ту кровавую картину давно ушедшей эпохи. Горожанам, мужчинам и женщинам, понятия не имевшим о сражениях на мечах, такие зрелища должны были казаться поистине пугающими.
И с подобным зрелищем, во всех смыслах отвратительным и шокирующим, девушки столкнулись в первый день нового года.
* * *
Синономэ никогда не посещала Женскую мастерскую.
Отношение к ойран было особым – во всем. Каллиграфии, стихосложению и литературе Синономэ обучали выдающиеся мастера, которых приглашали к ней в апартаменты: портреты этих специалистов иногда появлялись в местной газете. В ее комнатах также часто бывали торговцы, продающие кимоно, мастера го и главы школ икебаны. Ее регулярно осматривал терапевт, и к ее услугам был гинеколог. Оба были местными знаменитостями.
Визиты столь выдающихся особ вызывали суматоху: чай подавал лично Хадзима Мохэй, выступающий в качестве хозяина дома. Кто бы ни посещал Синономэ, она оставалась совершенно спокойной. Когда к ней приходил гинеколог, Тосэ и другие женщины удалялись, и на подхвате оставались только Тамагику и Ити.
Перед усатым доктором в очках без оправы Синономэ вытягивала ноги, гладкие, словно лучшая белая ткань или плотная полупрозрачная плоть кальмара. После чего она широко их раздвигала, поднимая занавес мира, открывая вход в рай.
– Если бы можно было хоть одним глазком взглянуть, у меня прошла бы катаракта! – воскликнул старый привратник, принимавший обувь.
После окончания осмотра Синономэ провожала врача, который старался не демонстрировать удовольствия, полученного от того, что увидел.
– Мурасаки сглупила, – проговорила Синономэ, медленно расправляя подол кимоно. – Если бы она проходила регулярный осмотр, то обнаружила бы свое положение гораздо раньше. А она противилась, словно маленькая.
После одного такого визита Синономэ развернулась к письменному столу. Она сидела непринужденно, подняв одно колено: эта поза нравилась ей тем, что можно было проветривать промежность. Она не желала иметь дела с преподавателем искусства сочинения, говоря, что слова, написанные юдзё, лживы, а мастера сочинения требуют искреннего следования своим подлинным чувствам.
– Но я ведь не могу быть честной с клиентом, который мне не нравится, верно? Все мужчины приходят сюда за удовольствием, даже противные, скучные, вульгарные, старые или уродливые. Если бы юдзё всегда была верна своим чувствам, ей пришлось бы говорить им, что они ей неприятны, и отсылать их всех прочь, – она продолжила свои объяснения, пока Ити натирала ей тушь. – Для юдзё лживость – это достоинство. А ложь ойран имеет самую высокую ценность.
Вот почему Синономэ не нуждалась в уроках школьной учительницы письма Тэцуко.
– Искренность в письме подобна целомудрию деревенщины, которой даже в голову не приходит побрить лицо или накрасить губы, – добавила она со смехом.
– Угу, – пробормотала Ити, переглянувшись с Тамагику.
– Мужчине этого не нужно.
По словам Синономэ, письмо не должно быть правдивым. Она разложила бумагу и взяла в свою изящную руку узкую кисточку. Что бы Синономэ ни делала – держала ли кисть или сидела, раздвинув ноги – она оставалась прекрасной, словно белый мотылек.
В начале нового года я посылаю вам самые радостные пожелания спокойных времен.
Кисточка Синономэ скользила по листку быстро и свободно. Не идущие от сердца слова писались легко. Ити заглянула в листок, но поскольку там использовались рукописные иероглифы, которые она не могла разобрать, то она понятия не имела, о чем говорится в письме. Однако она ясно видела, что ойран чем-то довольна.
И тут ее осенило. Конечно! Синономэ хочет, чтобы этот клиент навестил ее и заплатил огромные деньги во время приближающегося Сэйдзин-но хи. Если она напишет ему, то он обязательно придет. Вот почему у нее такое хорошее настроение.
Глядя на неизменную зелень сосен, я вспоминаю тебя и твою постоянную преданность. Я лелею надежду на то, что ты придешь повидать меня во время приближающихся дней Сэйдзин-но хи.
Синономэ отложила кисточку.
– Писать сложно, хоть искренне, хоть нет.
Она отодвинула скрученную бумагу для письма.
В коридоре раздался голос Мохэя:
– Ойран, утикакэ готово. Его только что принесли от «Даймару». Не соизволишь ли его примерить?
Фусума отъехала в сторону, и в комнату вошли два служащих «Даймару», осторожно удерживая на плечах объемный тюк. Одеяние было тяжелое: оно весило не меньше пятнадцати-шестнадцати фунтов за счет золотой парчи и вышивки. Жена Мохэя и служащие помогли Синономэ облачиться. Накидка, где на черном шелковом дамаске золотой, серебряной и цветными нитями были вышиты белый дракон и зеленые сосновые ветки, получилась просто ослепительной.
Пусть сердце у Синономэ было пустым и бесчувственным, она оставалась неизменно прекрасной. Ити вдруг вспомнилась Тэцуко из Женской мастерской с ее смуглой кожей и выпуклым лбом. Женщины бывают очень разными.
* * *
Наконец-то наступило 14 января.
Обычно сямисэны начинали играть вечером, возвещая о том, что бордели открылись, однако в этот день веселая музыка раздалась еще днем. Трое музыкантов будут сменять друг друга до самого рассвета.
Во второй половине дня появился главный патрон Синономэ. Будучи владельцем рыболовных судов и рыбного промысла в заливе Сирануи, он выбрал себе необычный псевдоним – Сирануи Таро. На самом деле его звали Танака Итисукэ, но в веселом квартале никому не разрешалось его называть таким образом. Его знали как господина Сирануи.
Именно ему Синономэ написала: «В начале нового года я посылаю вам самые радостные пожелания».
На эту ночь он забронировал бордель целиком для своего приватного праздника: других клиентов не принимали. Все восемьдесят юдзё «Синономэ» собрались ради этого события. Ити, Ханадзи и другие новенькие девушки были довольны: хоть у них и нет собственных клиентов, теперь весь вечер они будут заняты, разливая по чашкам сакэ. Их включили в круг сияния ойран.
– Что такое есть у ойран, что ее покровители готовы тратить столько денег, чтобы быть с ней? – спросила Ити у Тамагику.
Тамагику устремила на островитянку свои темные умные глазки:
– Ничего сложного. У нее сияние Каннон.
– Вот как.
Для этой камуро все дело было в Каннон.
– Тебе бы самой не помешало обзавестись этим сиянием.
Эта юная девушка была дерзкой и не по годам умной.
Наверху в большом зале ряды низких столов ломились от угощений, а гейши с сямисэнами, барабанами и флейтами уже сидели на местах, ожидая прихода Сирануи Таро. Наконец он и приглашенные им купцы появились, шурша новыми одеждами. Их встретили переборы сямисэна и глухой барабанный бой.
Сирануи Таро был великаном. Однако Ити не особо удивилась, поскольку росла среди достаточно крупных мужчин Сацумы и Иодзимы. Он уселся – и, выждав довольно долго, вошла ойран, облаченная в свое великолепное утикакэ. Она всегда появлялась после своего покровителя, как и полагается звезде.
Господин Сирануи приветствовал Синономэ как почетную гостью. Она безмятежно уселась рядом с ним, а он радостно воскликнул:
– О, Синономэ! Спасибо, что пришла.
Заиграл сямисэн, и гейши начали танец. Ити сидела рядом с Синономэ и следила за бутылкой сакэ, которую разделяли Синономэ и господин Сирануи. Ей надо будет дать знак, чтобы принесли новую прежде, чем эта опустеет.
– Слушайте все! – объявил господин Сирануи присутствующим. – Сегодня я привез морские груди из залива Сирануи. Можете их запечь или есть сырыми, как пожелаете.
«Морскими грудями» называли устриц: с наступлением холодов запрет на их сбор снимался. Такое именование им дали за их питательность. Принесенные им раковины были огромными, с острыми краями, которые могли поранить пальцы.
– Я сам буду вскрывать устриц, которые попадут в рот Синономэ, – сказал он.
Взяв сырую устрицу в левую руку, а небольшой нож – в правую, он всунул острие в узкую щель. Створки легко раскрылись, словно дверной замок. Подставив тонкую салфетку под нижнюю губу Синономэ, он вложил устрицу ей в рот. Все захлопали.
Тамагику смотрела, затаив дыхание: она опасалась, что у ойран испачкается утикакэ.
– Следующую открою я, – заявила Синономэ, но это оказалось невозможным.
Обычной женщине не под силу достать из такой раковины устрицу.
Господин Сирануи начал протестовать.
– Кодзика, вскрой ее за меня.
Господин Сирануи недоверчиво уставился на Ити.
– Угу.
Она взяла нож и ловко вставила его между створок раковины размером с ее ладонь.
Патрон восхищенно вскрикнул:
– Откуда ты?
– С Иодзимы, – ответила она без дополнительных пояснений.
В ее южном говоре слово прозвучало неразборчиво.
– Повтори!
Синономэ пояснила:
– Иодзима – остров южнее Сацумы. Когда-то давно на этот остров изгнали монаха Сюнкана.
– А, так ты островитянка! Можешь нырять как ама?
– Угу. Но Иодзима так далеко на юге, что там устриц мало.
– А что вы ловите?
– Морского леща, ставриду, другую рыбу.
– Ну-ка пройдись передо мной.
– Господин?
– Давай, – приказал он, и она прошла по краю татами.
Он наблюдал за тем, как она держится. От его взгляда у нее начала зудеть попа.
– Хорошо, хорошо, – он довольно кивнул. – Ты хорошая девочка. Как тебя зовут?
– Ити… то есть Кодзика.
– Скажи: «Меня зовут Кодзика», – напомнила ей Синономэ.
Пир закончился в полночь. После этого господин Сирануи наконец сможет отвести Синономэ в постель, одну. В этом и была цель пира и аренды всего заведения на ночь.
Когда господин Сирануи отправился в спальню Синономэ, держась с ойран за руки, он оглянулся, вперив в Ити выпученные глаза. «Запомни меня», – сказал его взгляд.
Лицо у него было как у большого красного морского леща.
* * *
После празднования Сэйдзин-но хи город ненадолго затих. Все устали. Шествие по Накамисэ с двумя ойран, Синономэ и Югири, всем понравилось, однако Югири с Синономэ сравниться не могла, с этим никто не спорил.
Господин Сирануи прислал Синономэ гардероб на целый год. Тамагику и Ити тоже получили много кимоно. На мгновение перед глазами Ити промелькнул облик мужчины с глазами морского леща.
Без визитов своей подруги Мурасаки Синономэ было одиноко. Прежде они делали все вместе, даже выщипывали друг другу волосы с лобка, словно они были родными сестрами. Теперь эта процедура была поручена Тамагику.
Когда днем у Ити появлялось свободное время, она отправлялась проведать Мурасаки. В ее покоях время текло неспешно. Мурасаки только и делала, что дремала да читала книги. Похоже, она старалась отдохнуть на всю оставшуюся жизнь.
Однако она все-таки оставалась ойран, и даже во время этого продолжительного отпуска ее окружала роскошь: она то и дело заваривала легкий зеленый чай согласно всем правилам и неспешно его пила.
– Мир вокруг слишком суетлив, – сказала она, и ее алые губы расплылись в спокойной улыбке.
Большинство будущих матерей готовят пеленки и распашонки, но поскольку младенца должны были сразу после рождения отдать в приемную семью, Мурасаки ничем подобным не занималась. Она казалась потерянной. Хотя она по-прежнему за собой следила, ее белое лицо покрылось едва заметными пятнами. Она перестала быть красивой, что Ити огорчало. Кожа у нее стала землистой и отечной, как у большинства беременных. Мурасаки казалась Ити унылой, словно кровь у той стала вязкой и стылой.
– Когда роды?
– В начале лета.
До этого момента Мурасаки будет делить свое тело с младенцем, как бы это ни было неудобно. Они едины. Если посмотреть на беременность с этой стороны, то, действительно, места для мужчины уже не остается.
– Я только в начале пятого месяца. Забавно: моя грудь уже начала давать молоко.
– Правда? Хотя ребенка еще нет?
Мурасаки кивнула и распахнула кимоно, открывая пронизанную голубыми жилками грудь и соски. Груди ойран, не большие и не маленькие, были красивы. В руках мужчины они ощущались полными и тяжелыми, словно пара спелых сочных персиков. Теперь же на нежной коже проявились вены, похожие на тысячу маленьких речушек, пронизывающих землю.
Она осторожно сжала одну грудь – и на соске появилась капелька белого молока. Оно было мутно-белое, очень неаппетитное. Ити поморщилась.
– Хочешь попробовать? – предложила Мурасаки.
Ити колебалась, но, еще не приняв решения, почему-то высунула язык и наклонилась к соску Мурасаки. Она поймала языком белую каплю.
Мурасаки тихо вздохнула и закрыла глаза.
– У!
Ити скривилась. Жидкость эта была неприятной как на запах, так и на вкус.
– Какое оно?
– Вроде как соленое.
Там действительно ощущалась слабая солоноватость. Ити это напомнило, как она порезала палец и узнала вкус собственной крови.
* * *
В Женской мастерской снова стало спокойно. К классу «Цветок персика» присоединилось еще пять или шесть новеньких, однако старшие юдзё исчезли после праздников, поэтому в комнате снова воцарилась привычная тишина.
Тэцуко, как всегда, велела девушкам описать свой день, а когда они ушли, она нетерпеливо взялась за их работы. Поспешно надев очки, она начала читать.
17 января Аои ИтиУ ойран Мурасаки уже виден живот.Она родит только в июне ноу нее уже есть немного молока.Выпей сказала она.Я высунула язык и пососала ее грудь.Вонючая жидкость как белый дым.Выпей еще сказала онаИ я высунула язык иснова высосала вонючее молоко.Кажется в Новый годя пила кровь человека.
Тэцуко сняла очки и подумала: «Когда эта девушка станет настоящей юдзё, какие любовные письма она будет писать?»
Назад: Земля ушла из-под ног
Дальше: Мы слились
