Земля ушла из-под ног
После полдника Ити собиралась в школу, но управляющий борделем, Саито, окликнул ее от лестницы:
– Хозяин хочет сказать тебе нечто важное, иди в кабинет.
– Я иду в школу.
– Его слова важнее.
Если задуматься, Саито редко хоть что-то говорил Ити. Он все время проводил в кабинете и никогда не имел дел ни с одной из женщин, кроме Тосэ и старой Отоку. Ити никогда еще с ним не разговаривала, но слышала его имя от других девушек.
Спустившись вниз, Ити обнаружила в кабинете Хадзимы Мохэя Тосэ и Синономэ. Она испуганно поздоровалась, а Саито холодным тоном сказал:
– Кодзика. Твоя ойран сказала, что у тебя уже приходили месячные. Это так?
– Угу.
Она кивнула. Тела у островитянок, закаленных морем, созревали быстро. Ити продали в бордель весной, вскоре после ее первых месячных.
– Ясно. В этом случае советую внимательно выслушать то, что будет говорить хозяин.
Разговор продолжил Мохэй:
– Кодзика. Инициацию юдзё обычно проводят после того, как она хотя бы год проработает в борделе, но те, кто хочет расплатиться с долгом быстрее, могут начинать, как только у них появятся месячные. Хочешь начать сейчас?
– Угу.
Она снова кивнула.
Хозяин говорил напористо, не допуская отказа. Слово «инициация» звучало угрожающе. Она подслушала, как Когин, Кикумару и Ханадзи шепотом его называли. Это был порог, который рано или поздно предстояло переступить девочкам. Одна за другой они принимали своего первого клиента и открывали ему свое тело.
– Хорошо. Тогда твоя инициация начнется в этом месяце.
Ити вспомнила недавний скандал с господином Тоцукой. Это был пролог. На этот раз выхода не будет. Своим поведением она закрыла для себя возможность стать ойран и теперь должна отрабатывать свое содержание.
– С этого момента ты начнешь работать и понемногу выплачивать свой долг. И помни: еще одна выходка вроде недавней – и еду получать не будешь. От тебя зависит, будет ли твоя жизнь здесь адом или раем на земле. Это ясно?
Ити стояла, повесив голову. Мохэй не мог понять, слушает ли она.
– Угу, – она кивнула, подчиняясь.
«Раем» наверняка называли образ жизни Синономэ: она жила в роскошных покоях, тогда как больше сотни других юдзё теснились и толкались в неуютных комнатушках. «Ада» Ити пока не видела.
Тосэ посмотрела на Синономэ, после чего сказала Ити:
– Ойран позаботится обо всех нужных приготовлениях, начиная с нижнего кимоно и заканчивая верхним, и оби. Не забывай, скольким ты обязана ей, и веди себя как следует.
Ити явно недоумевала.
– Ты должна стараться изо всех сил! – Синономэ ослепительно улыбнулась ей.
* * *
В покоях Синономэ для Ити разложили новое кимоно и все аксессуары. Отоку поманила Ити и помогла надеть красное нижнее кимоно.
Вся приготовленная одежда была ярко-красная: этот цвет полагался маленьким девочкам, потому что инициируемая пока считалась ребенком. Красное кимоно с широкими рукавами всегда имело один и тот же узор: небесные перья. Инициируемые в «Синономэ» также получали тканое оби, таби и украшения для прически: все это было недешево. Если оплатить эти расходы было некому, их, конечно же, прибавляли к долгу девушки.
Каждая ойран заботилась о нуждах прислуживавших ей камуро, а также следила за образованием таких девушек, как Ити, оплачивая все их расходы из своего заработка. Жадные женщины не могли стать ойран.
– Ты знаешь поговорку, – сказала Отоку. – Хорошая одежда даже обезьяне придаст благородства.
– Там говорится о кучере, а не об обезьяне, – поправила ее Синономэ.
– Да неужели?
Отоку закудахтала. Глядя на Ити, она все равно подумала, что ее вариант подходит лучше.
Ити взяла одежду в руки и потерлась щекой о шелк.
– Ах, какая красота! – воскликнула она на островном диалекте.
– Эй! Я же говорила тебе: никто здесь твой птичий язык не понимает! – длинный чубук Отоку хлестнул Ити по попе: – Говори ойран, как ты ей благодарна.
Ити поерзала и, запинаясь, проговорила:
– Ойран, спасибо, большое спасибо.
Похоже, маленькая обезьянка хотя бы немного да освоила человеческую речь.
* * *
Ранним вечером, когда за деревянной решеткой зажглись фонари и зазвучали мелодии сямисэна, Ити вышла из покоев посидеть с остальными. Полы кимоно волочились за ней. Синономэ так умело накрасила ей лицо, что она стала почти неузнаваемой. Только ойран разрешалось не садиться напоказ. Это собрание женщин было похоже на сотню цветов, распустившихся одновременно под светом фонарей. Ити сидела среди них в своем красном кимоно со струящимися рукавами. Однако в ночь ее дебюта и на следующую ночь ее никто не выбрал. Хотя у борделя недостатка в клиентах не было, перед Ити никто не задержался.
Ити перестала ходить в школу, не желая там показываться:
– Мне так стыдно! Почему меня никто не выбирает?
Тамагику, прислуживавшей Синономэ камуро, было десять лет:
– Это из-за того, что ты все время глазеешь на клиентов.
– Мне нельзя на них смотреть?
– Это клиенты рассматривают девушек.
Ну конечно!
– Тогда что же мне делать?
– Просто смотри себе на кончик носа.
Какой смешной совет.
– Вот так? – Ити скосила глаза.
– Нет, глупая. Просто сиди молча и ни к кому не лезь. Старайся походить на Каннон, богиню милосердия, как это делает Синономэ. Видишь? Вот так.
Тамагику устремила взгляд в пространство. Она совершенно не походила на Синономэ.
Камуро носили волосы до плеч, аккуратно подстриженные, и всегда были одеты в кимоно с широкими рукавами. Они не наливали сакэ клиентам и никогда с ними не разговаривали и не флиртовали – просто молча держались рядом с ойран. Хотя они были еще детьми, но считались будущими кандидатками на место ойран и обычно происходили из хороших семей, попавших в сложные обстоятельства. У них были красивые лица и склонность к учению, из-за чего им бывало непросто общаться с неграмотными деревенскими девушками вроде Ити.
– Каннон выглядит так?
– Да. Мужчины обожают Каннон. Вот почему они приходят в квартал удовольствий – чтобы ей поклоняться. Так ойран сказала, – лицо у Тамагику было похоже на маленькую лилию. – Так что я собираюсь стать Каннон.
– У меня так никогда не получится, – печально прошептала Ити.
* * *
Как-то днем класс «Цветок персика» занимался письмом. Закончив листок, ученицы внимательно перечитывали написанные строки. Некоторые начинали заново, другие со своим листком подходили для проверки к сидевшей за своим столом Тэцуко.
– Когда закончите, можете идти, – сказала учительница.
Одна, две, три девушки поклонились и вышли из класса.
Тэцуко подошла к Ити:
– Ты сегодня много пишешь!
Ити отдала два листка бумаги, а потом взяла кисточку и снова принялась писать. О нет, не писать – думать. Пока она размышляла, слова всплывали у нее в голове и выстраивались на листке.
Тэцуко вернулась за свой стол у окна и разложила написанные Ити страницы.
18 ноября Аои ИтиЯ получила красное кимоно.Каждый вечер я его надеваю и сижу перед домом.Оно из гладкого мягкого шелка от шелкопрядов.Кожа на лице у ойран как шелк.Кожа на лице моей мамы как дерюга.Кожа на лице моих младших сестренок как хлопок.Кожа на лице моей бабушки как банановая циновка.Если честно, мое лицо – хлопок.Вот почему меня не выбирают.
Тэцуко уже привыкла к диалекту Ити. Дневник Ити был одновременно забавным и трогательным.
Тэцуко всмотрелась в уже не загорелое лицо Ити. Да, она это видит: кожа у Ити похожа на плотный крепкий хлопок. Даже хлопковая ткань бывает блестящей, но все же лишена гладкости шелка. Шелк слишком сильно сияет. Наверное, у нее самой кожа тоже как хлопок, как и у Ити. Однако она, Тэцуко, больше не юдзё, а Ити – девушка, вынужденная собой торговать. У Тэцуко заныло сердце.
18 ноября, продолжение Аои ИтиКак странно.Врач что приходит в Женскую мастерскую говоритинициация – значит ты больше не девственнаа ойран говоритя буду носить красное кимоноеще 3 месяца 4 месяца даже 6 месяцевА если меня продадут 3 раза?2 тогда обманЕсли меня продадут 5 раз4 тогда обманЕсли меня продадут 10 раз9 тогда обманА если 30 раз за 6 месяцев29 тогда обманКакой ужас!
Ити склонялась над своим листком. Тэцуко сидела, поставив локти на стол, и гадала, что ей делать. Похоже, Ити была готова писать вечно.
– Аои Ити.
– Угу.
– Тебе пора идти в сэнто. Солнце садится.
Когда темнело, под мелодии сямисэна начиналось представление. Энергичная музыка звучала до полуночи – времени закрытия, а за решеткой юдзё ожидали клиентов. Пока звучит музыка, им положено вертеться там на алых футонах.
Ити опомнилась и принялась собирать письменные принадлежности.
Тэцуко засыпала угли хибати золой.
* * *
– Лучше ничего не знать, – сказала Синономэ. – Просто следуй за клиентом.
Ойран положено было давать своим подопечным подсказки относительно их первого сексуального опыта. Однако никаких особых приемов не существовало. Инициируемым положено было плакать и протестовать – и тогда клиент будет доволен. Шесть месяцев быстро минуют.
Управляющий Саито воспользовался кое-какими связями, и через четыре-пять дней посмотреть на Ити пришел сначала один клиент, потом другой.
– Новый цветок ждет, чтобы его сорвали, – шептал он на ухо некоторым постоянным клиентам.
Новым клиентам не разрешалось спать с девушками, у которых это был первый опыт. Некоторые мужчины желали, чтобы им сообщали о дебюте новой девушки. Они умело обращались с девственницами и заслуживали доверия. Больше того, они понимали традиции заведения и никогда не стали бы жаловаться: «Это была не девственница!» Девушки из сельской местности часто сталкивались с традицией «ночной охоты» – тайного проникновения в женскую спальню для совокупления – или посещали молодежные гостиницы. Настоящие девственницы встречались редко.
Ночь 20 ноября 1903 года была довольно теплой для этого времени года.
Первый клиент, которого подобрал Саито, был мужчина по имени Такахата, – ему принадлежала одна из городских аптек. Это был высокий крупный мужчина за пятьдесят, от которого распространялся резковатый запах лекарственных трав. Ити его лицо было знакомо: он часто бывал в «Синономэ».
На низкие столики для них выставили еду и сакэ, а в глубине комнаты лежал алый футон. Все было точно так же, как со старым господином Тоцукой. Трапеза, сакэ и постель были роскошные – как подобало для высокопоставленного клиента. Для такого клиента цена дефлорации, при которой от девушки требовалось только плакать и протестовать, или, в крайнем случае, просто лежать неподвижно, словно кукле, была немалой.
Однако Ити ничего об этом не знала. Получив указание ничего не говорить, она не размыкала губ, наливая Такахате питье.
– Тебя зовут Кодзика?
Она кивнула.
– Откуда ты?
Ити опустила голову.
Поднося чашку с сакэ ко рту, Такахата сказал:
– Успокойся. Я инициировал здесь каждую. Бояться нечего.
После этого он взял бутылку и налил Ити сакэ:
– Выпей немного, почувствуешь себя лучше.
Ити приняла чашку обеими руками и проглотила сакэ.
– Где твой дом?
– Иодзима.
– А! К югу от Сацумы. Ты издалека.
Он налил ей еще сакэ.
– А теперь ты налей мне.
Она так и сделала.
Они осушили свои чашки.
– Я не большой любитель женщин. Но в первом разе женщины есть нечто чарующее. Люблю женщин с первой ночью. Вот и все.
Ити чувствовала себя странно из-за того, что о ней снова и снова говорят как о женщине. До этого момента ее всегда называли девушкой.
– А чем женщина отличается от девушки? – спросила она.
– Женщина познала мужчину. Девушка – нет, – у Такахаты это звучало просто. – Хочешь быть женщиной?
Она обнаружила, что кивает.
Со старым господином Тоцукой ей было страшно совершить этот прыжок. Казалось, тени в бездонной пропасти кишат чудовищами, змеями и злобными духами. Сейчас же то пространство, через которое ей надо было перепрыгнуть, казалось пустым. Этот мужчина вроде славный. Он не был ей отвратителен, как тот старикан.
– Если хочешь, то иди же сюда.
Такахата протянул руку, от которой пахло геранью – лекарством от поноса, – и в ответ на его приглашение Ити встала. Ей вспомнилась широкая грудь ее покойного деда. Этот мужчина ее тревожил, но при этом вызывал какую-то ностальгию. Она легла рядом с ним, и он избавил ее от одежды. Он гладил ее круглую попку – сочную, словно спелый южный плод. Где бы он ее ни трогал, кожа везде была гладкой, отполированной морем.
– Мм. У тебя кожа такая приятная.
Его руки гладили ее везде, и Ити казалось, будто очертания ее тела – спина, талия, бедра, грудь, ноги – только теперь начали проявляться. Она рождалась. Она вытянула руки и ноги, выгнула спину, закрыла глаза.
Ее рождение прервал резкий толчок Такахаты. К такому нельзя подготовиться наверняка, сколько бы ты ни упражнялся в постельных техниках, ни выслушивал наставлений старших юдзё. Было больно. Тут не было чудовищ, змей или злобных духов – только разрывающая боль. Больно. Так больно!
Чувствуя себя растоптанной, Ити открыла глаза. По щекам у нее бежали слезы.
* * *
Обычно Ити шумно топала вниз, совала ноги в соломенные сандалии и выбегала на улицу, но на следующее утро она спускалась по лестнице так, словно из нее вышел весь воздух – сдувшимся мячом.
Саито выглянул из своего кабинета:
– Кодзика! Клиентов сейчас нет, так что иди и подольше полежи в воде.
За дверью холодный ветер дернул подол ее кимоно. Ей вспомнилась прошедшая весна, когда она только появилась здесь. После острова она постоянно мерзла. Закрыв лицо рукавом кимоно, она направилась к зданию сэнто – и по пути услышала тихие голоса, доносящиеся из сарая, где хранились дрова.
Она пошла проведать, что там – и поняла, что это поют женщины. Заглянув в сарай, она увидела, что среди поленниц жмутся Кикумару, Когин и еще две юдзё. Держа в руках листки бумаги, они самозабвенно распевали. Рядом оказался мужчина в черном западном костюме – один из датчан, которые иногда появлялись в этом районе. Нагасаки располагался на противоположном берегу залива, так что иностранцы не были совсем уж редкостью. Тем не менее Ити удивилась: она никогда прежде не видела чужеземцев. У этого мужчины кожа была белая, словно кокон шелкопряда, а волосы – рыжие и кудрявые. Руки и ноги у него были длинные, как у паука.
– Гофрид, это Кодзика, – сказала Кикумару мужчине. – Она одна из нас.
– Мы учим песни, – сказала Ити Когин. – Песни, славящие Бога.
И они все снова запели.
Пойдем мы в царство света,Ведомые Агнцем Божьим.Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!Аминь.
Ити задохнулась. Что за смешная песня! Она никогда прежде не слышала такой мелодии и таких слов.
– Давай споем вместе! – предложила ей Кикумару.
Ити гордо расправила плечи:
– Я могу спеть песню о черепахе.
Застыв на месте, она завела песню на своем малопонятном диалекте:
Господин Черепаха, куда ты собрался?Я пил весь день, едва на ногах держусь.Выпил столько, что голова кружится.Куда океан сбежал?Голова кружится.
Кикумару объяснила ей:
– Я сказала не «камэ» – черепаха, а «камисама» – Бог.
– На моем острове черепахи – боги.
– Гофрид, извини. Она ничего о жизни не знает.
– Нестрашно. Давайте расскажем бедняжке про Иисуса.
У иностранца был удивительный акцент. Иисус, похоже, было имя его бога. Должно быть, Кикумару и остальные тоже начали поклоняться этому богу.
Что до Ити, то вид громадной черепахи длиной три фута вызывал у нее благоговейный трепет. Морские черепахи не боялись людей и были вполне готовы плавать рядом с ними. Порой кто-то из них смотрел Ити прямо в глаза и подмигивал: это означало «плыви сюда». Когда Ити видела большую синюю тень морской черепахи в ярком светящемся море, то чувствовала, что видит тень бога.
Все большое вызывало у нее благоговение: облако, плывущее по морю, словно остров, солнце, наполовину погрузившееся в волны и медленно растворяющееся с приходом вечера. Ничто другое не вызывало у нее желания сложить руки в знак преклонения.
– Кодзика начала принимать клиентов в этом месяце.
– О, Боже!
Гофрид устремил на Ити жалостливый взгляд. Глаза у него были цвета южного моря, решила Ити. Казалось, они полны слез.
– Пой с нами, – позвала Когин, но Ити вспомнила, что ей надо возвращаться и сидеть в своем красном кимоно:
– Я иду в баню.
Она убежала, не оглядываясь.
* * *
Ближе к вечеру, когда все ушли домой, Ити пришла в школу, взяла листок бумаги и начала писать, склонившись над столом. В здании было тихо. Только кисточка у нее в руке скользила по странице, словно живая. Спустя какое-то время она прочла написанное. Она с трудом поднялась на ноги, бережно положила листок на стол Тэцуко и стремительно ушла, словно порыв ветра.
Тэцуко, уходившая убирать коридор, вернулась в классную комнату и распустила шнурок, подвязывавший рукава кимоно. Она пошла мимо своего стола – и остановилась.
22 ноября Аои ИтиЩас холодно.Мои друзья муравьи ушли.Вместо них говорю с тобой, моя сэнсэй.В ночь моей инициацииземля ушла из-под ног.Когда моя мама и моя сестра уходили в лунном светемне казалось, это весело.Я правда думала это что-то хорошее.Земля ушла у меня из-под ног.Как я завтра буду работать?
Те приключения островитян в полнолуние, которые Ити когда-то описывала Тэцуко, ей, как ребенку, казались захватывающими.
Тэцуко считала, что движения человеческого сердца определяют ощущения боли или удовольствия от секса. Без участия сложного, богатого мира эмоций совокупление приносит женщине одну только боль. У юной девушки, которая это узнала, «земля ушла из-под ног». Тэцуко очень хорошо было знакомо ощущение, будто у мира не осталось основы. Она знала его всем нутром, всей душой: мир без надежной опоры, мир, в котором нельзя двинуться ни вперед, ни назад – только проваливаться все глубже при каждом усилии, теряясь телом и разумом. Тэцуко на себе испытала всю злобу этого мира, сумела дожить до окончания своего контракта в двадцать семь лет. К этому моменту болезнь унесла бессчетное число ее товарок.
После этого короткого, неожиданного посещения Ити перестала ходить в школу. Даже в теплом климате южной части Кюсю выпадали такие дни, когда в воздухе танцевали сверкающие кусочки серебристого льда. В холодные дни в квартале удовольствий веселые звуки сямисэна разносились по улицам, а свет фонарей прогонял ночь. Запирая школу, Тэцуко слушала далекие мелодии.
* * *
Прошло десять дней с тех пор, как Ити начала принимать клиентов. У нее уже побывало четверо.
На закате зимнего солнца она сидела за решеткой, ощущая холод от ветра. По улице ходил молодой человек, одетый по-дорожному, с мешком на плечах. Он все бродил туда и обратно, вглядываясь в лица женщин. Хотя уже настала зима, лицо у него было по-летнему загорелое.
– Тэриха. Тэриха, ты здесь? – звал он негромко.
Ити втянула в себя воздух. Ей было знакомо это темное, блестящее лицо. Она подкралась к решетке:
– Сёкити! Я тебя знаю. Ты – сын главы острова.
Молодой человек выпучил глаза.
– Ты кто?
– Аои Ити с Иодзимы.
– Ха! Ты – одна из сестер Аои? Что ты здесь делаешь?
– Меня тоже продали. Как корову.
Сёкити был пастухом, искавшим покупателей в Кагосиме и Кумамото.
Подруги Ити смогли разузнать о судьбе Тэрихи. Она заболела после Нового года и спустя две недели умерла. По слухам, у нее была болезнь легких.
– Она была с Куродзимы, – проговорил ошеломленный Сёкити. Остров Куродзима был примерно в восьми с половиной милях от Иодзимы. – Я обещал на ней жениться.
Ити радостно подпрыгнула:
– Женись вместо нее на мне! Возьми меня в жены и увези обратно на остров. Я, как и ты, с Иодзимы, а не с Куродзимы, – она вцепилась в него через решетку.
– Но ты же совсем ребенок!
Ити раздула ноздри:
– Переспи со мной. Убедишься, что я очень даже женщина, – она схватила Сёкити за воротник и начала трясти, а он уставился ей в лицо. – Ну же! Переспи со мной!
Она еще раз его встряхнула, и он кивнул:
– Ладно, я тебя покупаю, – сказал он и ринулся в бордель.
С двумя подушками на одном футоне они сначала лежали рядышком, словно брат и сестра. Сёкити было неловко. Еще недавно он то и дело проходил мимо нее на берегу. Тогда она была похожа на мальчишку, полуголая. Если они встречались взглядами, она кидала в него горсть песка и говорила: «Ну, что уставился?» Здесь не было шума моря. Присутствие Ити рядом казалось безумным сном.
– Удалось продать коров? – спросила Ити.
Такие разговоры обычно заводили все, кто попадался ему на улице.
– Угу, всех.
– Когда вернешься?
– Следующей весной.
Ити задумалась об этой далекой весне. С тех пор как она здесь оказалась, у нее не получалось думать о будущем. Завтра свободы будет не больше, чем сегодня. Какой будет ее жизнь весной? Она закрыла глаза, потерявшись. Впереди было завтра. Следующий год был намного дальше.
Тело Сёкити рядом с ней было пропитано запахом океана. Его омыли воды океана, где она когда-то плавала и играла – океана, окрашенного желтым цветом серы, которая и дала острову название. Все было затянуто дымкой, только тело Сёкити рядом с ней определенно было здесь, присутствовало в этом мгновении.
– Кто тебе больше нравится, Тэриха или я?
– Я только что лег с тобой, я не знаю.
– Я здоровая, ты знаешь? Пастуху нужна здоровая жена. Купи меня и увези отсюда.
– Ты слишком много говоришь. Не вякай!
Он накрыл ее рот ладонью и закинул на нее ногу, крепкую, как весло, устраиваясь на ней. Вот почему ему не нравились слишком юные проститутки. Они не могут толком тебя ублажить и постоянно что-то требуют.
– Если хочешь, чтобы я тебя купил, будь хорошей лошадкой.
Он опустился на нее и начал мощно на ней скакать, словно показывая, что его решение будет зависеть от качества поездки.
– Ой! Больно! Ты делаешь мне больно! – закричала Ити.
– Ты вроде говорила, что теперь уже женщина?
– Больно! Прекрати! Хватит!
Ити расплакалась, и Сёкити неохотно прервал процесс. Она прижала ладонь к промежности и взвыла от боли. Испугавшись, Сёкити обхватил рукой ее голые плечики и наклонился над ней.
– Ты как? Что-то порвалось?
Он отвел ее руку от промежности. С ее ладони капала ярко-красная кровь. Сёкити вскочил с испуганным криком.
* * *
Ити вернулась в школу впервые за довольно долгое время.
Казалось, будто она взяла отпуск на «основной» работе: она приходила в школу на весь день – и каждый день. Непонятно было, то ли у нее месячные, то ли она нездорова – но три или четыре дня подряд она заявлялась в класс и увлеченно писала.
Девушки из веселого квартала редко приходили по утрам, так что обычно Ити была в классе одна. Тэцуко в это время тоже бывала занята, убирая школу снаружи и внутри. Однако к тому времени, как она заканчивала и возвращалась в класс «Цветок персика», законченное сочинение Ити уже лежало у нее на столе. Тэцуко надевала очки и брала листок.
Ити продолжала писать.
Иногда она приостанавливалась, чтобы подумать и набрать побольше воздуха, словно ама, которая поднялась из океанских глубин, чтобы снова нырнуть. Вокруг нее слова плавали косяком рыб, шевеля хвостами и плавниками. Ити рассекала воду, преследуя их, изгибаясь и поворачивая с гибкостью русалки, ловя слова, словно рыб.
29 ноября Аои ИтиУ меня выходной.Могу делать, что хочу.Думала принять ваннуили выстирать свои вещино не стала.Будто кто-то получил конфетуно ее жалко съесть.Просто лежу в постели.Вот это настоящий праздник.2 декабря Аои ИтиВстретила мужчину из дома.Он пах морем.От запаха мне захотелось домойно он был жадный трусливый уродпо-настоящему мерзкий.
Что-то забарабанило по окну, и Тэцуко повернула голову. Кусочки белого льда стучали по стеклу. Пошел град.
Сердце Тэцуко разрывалось при мысли о том, как Ити будет идти обратно по холоду, под ударами градин.
Назад: Муравьи плакали
Дальше: Я сосала белую кровь
