Книга: Женщина для удовольствий. Исповедь гейши
Назад: Когда летит зола, я вспоминаю
Дальше: Земля ушла из-под ног
Муравьи плакали
Ити усердно полировала длиннющий коридор в «Синономэ»: голова опущена, задница торчит вверх. Наблюдавший за ней пожилой лесоторговец семидесяти с лишним лет восхищенно смотрел, как девушка стремительно промчалась вдоль всего коридора вплоть до уборной, весело отбрасывая ноги назад. Перед туалетом она резко развернулась, сменила направление движения тряпки и вновь рванула обратно подобно молодому дикому кабанчику.
Ступни ее так и мелькали. У этой юной особы был красивый подъем. Старик неотрывно следил за этим процессом. Эта островитяночка была словно вечный двигатель – она уже несчетное количество раз проделала путь туда-обратно, ни разу не сбавив темп. Это был настоящий огонек, вложивший всю свою душу в уборку пола.
В начале сентября старик выразил желание провести ночь с Ити. Мохэй немало удивился этому желанию, поскольку Ити еще ни разу не принимала гостей за бамбуковой перегородкой. Он объяснил, что девушка работает в «Синономэ» всего три месяца, но старик возразил, напомнив, что он у них давний клиент.
– Мои девушки начинают работать только спустя год обучения искусству юдзё, – заметил Мохэй.
– Я ее не трону. Хочу просто спать рядом с ней и обнимать ее.
Старик настроился на ночь с Ити.
Когда какой-то из девушек приходило время начать работу, Мохэй сначала разговаривал с ней и готовил к тому, что ее ждет. Ити была не готова. Ее речь оставалась неприглаженной, и она была способна пускать в ход силу. Вспомнив тот случай, когда она уложила Синономэ пинком, Мохэй думал, что ему делать.
Спустя несколько дней Мохэй сообщил Ити, что очень важный немолодой клиент попросил составить ему компанию на ночь. Она молча слушала, пока он излагал, что ей можно, а чего нельзя. Что бы старик ни делал, девушке нельзя выражать неудовольствие или как-то ему мешать. Ей нельзя с ним фамильярничать. А еще лучше бы ей вообще держать рот закрытым. Достаточно кивать. Она должна вести себя именно так, как ее учила Синономэ: ходить медленно, заворачивая носки внутрь, и не заглатывать жадно еду и питье, даже если ей и предложат.
Покидая комнату Мохэя, Ити обнаружила, что Синономэ ждет ее наверху вместе с Мурасаки. Она встревожилась – но было уже поздно. Раздвижные двери соседней комнаты с шумом разъехались, и Мурадзи с Синдзо – крепкие парни, которые несли дежурство и выполняли разные поручения – схватили ее за руки, повалили на спину и задрали ей подол кимоно. Ити завопила и задергалась, но они прижали ее с двух сторон.
Синономэ мелодично рассмеялась.
– Никто тебя не убьет. Тебе предстоит принять первого клиента. Просто недопустимо, чтобы он увидел эти уродливые волосы.
В руках у Синономэ и Мурасаки блестели пинцеты. Мужчины раздвинули Ити ноги – и пинцеты принялись за работу. При каждом рывке Ити содрогалась:
– Ой, ой! Мне будет стыдно, что там нет волос!
– Да посмотри ты! Там были лохмы, а теперь все славно и гладко. Волосы – как сорняки, которые портят вид: их надо убирать.
Ити продолжала орать, словно ее режут. Привлеченные шумом люди с немалой робостью поднялись по лестнице и осторожно отодвинули дверь. Происходящее их изумило: Ити бешено вырывалась. Мужчины уже готовы были ее выпороть, но Мохэй их остановил. Если ее сейчас травмируют, он потеряет колоссальную сумму.
Главное было подвести Ити к старику. Для дебюта юной юдзё старик под восемьдесят подходил идеально. Его готовность сыграть эту роль без подсказок и уговоров была огромной удачей. Если ее первый клиент не будет спешить или насильничать, а будет ласков и заботлив, то это воспоминание станет маяком в море жизненных страданий. Этот старик – настоящий подарок. Как ее в этом убедить?
Вооруженная пинцетом Синономэ разогнулась.
На сегодня было достаточно. Если вырвать ей с лобка все волосы, кожа станет красной и отекшей. Лучше удалять их постепенно. Завтра она снова позовет мужчин. Они с Мурасаки устало вздохнули, а зрители вернулись вниз. Ити сидела на татами, растрепанная и красная, и смотрела на свою промежность – странно пятнистую, словно частично прополотое поле.
В тот же вечер Мурасаки, привалившаяся к окну, заметила Ити, сидящую в саду на корточках.
– Чем занята? – спросила она.
– Смотрю на муравьев, – Ити взяла одного пальцами и продемонстрировала Мурасаки. – Они крошечные, но у каждого есть личико. Я хочу с ними подружиться.
Мурасаки улыбнулась, думая, какой же она странный ребенок.
* * *
«Прополка» заняла три дня.
После этого Синономэ занялась лицом девушки и сбрила с лица Ити нежный пушок. Затем она придала бровям Ити форму тонких дуг. Уже одно это изменило внешность девушки, придав ей женственности.
– А теперь иди! – приказала усевшаяся Синономэ, держа в руке трубку с длинным чубуком.
Когда Ити зашагала широкими мужскими шагами, Синономэ шлепнула ее по ноге трубкой.
– Ай! – Ити поморщилась от боли.
– Напрягай мышцы бедер и ступай мягко, чуть заворачивая пальцы вовнутрь.
Ити повторила попытку.
– Хорошо. Теперь садись вот сюда.
Ити послушно подошла и плюхнулась рядом с ойран.
– Посмотри на меня.
Ити повернула голову с отсутствующим выражением лица, полуоткрыв рот. Синономэ потянулась и с силой ущипнула ее за щеку.
– Ай!
Не обращая внимания на гримасу боли, Синономэ прошла к шелковым футонам, расстеленным в углу комнаты, и опустилась на колени рядом с подушками.
– Кодзика, иди сюда и забирайся.
Это была роскошная постель вырвиглазно-алого цвета, которую использовали только ойран. Ити от изумления застыла на месте.
– Иди, – повторила Синономэ, маня ее к себе.
Мурасаки ухмылялась. Ити неловко прошла через комнату, напрягаясь всем телом.
– Теперь смотри. Вот как приглашают клиента, – держа покрывало сверху, Синономэ элегантно откинула его в сторону и ласково уложила «клиента» – Ити. Затем она изящно устроилась на футоне, скрестив ноги, и повернулась к клиенту спиной. Подняв руку, она начала вытаскивать нарядные шпильки из прически. Изгиб ее спины, видимый сквозь тонкий шелк нижнего кимоно, напоминал полумесяц. Дав «клиенту» время полюбоваться этим зрелищем, она боком скользнула на футон, начиная с правого плеча.
Синономэ и Ити лежали под одеялом лицом к лицу, что позволяло Ити разглядеть безупречные черты лица ойран. Аромат и тепло тела Синономэ окутали юную девушку.
«Мама», – подумала Ити и закрыла глаза, снова превращаясь в ребенка, пригревшегося у матери под бочком. Синономэ преобразилась.
Дыша Ити в ухо, Синономэ сказала:
– Слушай внимательно. Не позволяй клиенту делать с твоим телом все, чего ему вздумается. Наши тела – наше главное имущество. Они драгоценны. Вместо того чтобы позволять клиенту нас трогать, мы трогаем его. И постепенно мы доводим его до блаженства, – одна рука обняла Ити за плечи, а вторая скользнула к запа́ху ее кимоно. – Но твой клиент – старик, которому в этой жизни небеса уже не нужны. Вместо этого он сам уведет тебя туда. Не мешай ему. Понимаешь?
Синономэ взяла руку Ити, которая и рукой-то уже не казалась, скорее, маленькой теплой рыбкой, и направила туда, где поднимались волны блаженства и тело начинало трепетать. На фоне этого звучал голос Синономэ:
– Слушай внимательно. Это не твоя рука. Это рука старого господина Тоцуки.
Ити охнула и втянула в себя воздух, задыхаясь. У нее вырвался булькающий звук, словно ее голова оказалась в воде. Складывалось ощущение, что она очутилась в каком-то волшебном подводном царстве.
– Напряги горло. Не издавай таких противных звуков: испортишь настроение. Женский голос должен звучать нежно.
– Аххх.
– Да. Идеально.
Ити подчинилась. Мурасаки встала и вышла из комнаты. Ее лицо говорило без слов: «Уфф, обошлось».
– Аххх.
– Правильно. Умница, – Синономэ прижалась губами к потному лбу Ити. – Умница.
Она встала, оставив Ити валяться на футоне выброшенной на берег рыбой.
– Кодзика.
Ити открыла глаза и отупело посмотрела на Синономэ.
– Слушай внимательно. Если будешь вести себя вот так, он снова придет к тебе. Поняла, так?
Ити кивнула. Глаза у нее остекленели, словно в лихорадочном бреду. Ей еще ни разу не доводилось испытать ничего подобного. А было ли это чудесно или ужасно? Она не знала. Потоки удовольствия и боли накатывались на нее снова и снова. Водоворот кружил все быстрее – и ее тело всплывало.
Синономэ обладала поразительной властью.
* * *
У Ити появился постоянный клиент.
Господин Тоцука, ушедший на покой лесоторговец, навещал ее ночь за ночью. Это было неслыханно! Все удивлялись не меньше, чем если бы цветки сакуры распустились на бамбуковой ограде. Ити не освоила искусства юдзё, она все еще шумно бегала по коридорам, словно мальчишка.
Каждый вечер старый господин собирал слуг и тех проституток, которые не нашли клиентов на ночь, угощал их сакэ и приглашал танцевать и веселиться. Вскоре после девяти он удалялся в спальню с Ити.
– У всех свои причуды, – бормотали остальные.
Новости дошли и до Тэцуко, огорчив ее. Как Хадзима Мохэй мог такое допустить? Ити слишком юная, чтобы принимать клиентов. Даже учитывая то, что этот клиент – старик, факт оставался фактом: Ити уже начала заниматься проституцией.
Однако Ити по-прежнему ходила в школу все в том же коротком кимоно из грубого хлопка и в соломенных сандалиях с растянутыми ремешками. Когин, Кикумару и остальные были странно притихшими: ведь Ити каким-то образом обзавелась постоянным клиентом раньше них.
Ставшая кроткой, Ити работала кисточкой.
10 Сентября Аои ИтиВчера Хидэмару надела летнее кимоно.Оно напомнило мне о камимайри на острове.Старшие парни и девушки утекали в ночьв хлопчатых кимоно.Куда они шли и что делали я не зналано теперь могу догадаться.Пары шли в темноте на травы.
– Камимайри? – спросила Тэцуко, просматривая то, что Ити написала по-прежнему неуклюжими иероглифами.
– Вы про него не слышали?
Ити попыталась объяснить, но Тэцуко не понимала ее диалект.
«Пары шли в темноте на травы». Она решила, что это похоже на свидания влюбленных, но раз «утекали», то, видимо, это происходило массово. Возможно, это был какой-то деревенский ритуал плодородия: она про такие читала в старых книгах. Похоже, такое поведение было традиционным на родном острове Ити.
Тэцуко молча смотрела на лицо Ити. Юная островитянка еле заметно улыбалась и кивала. Раньше такого взгляда у нее не было. На полуоткрытых губах девушки играла кроткая улыбка.
11 сентября Аои ИтиПрошлой ночью пришел клиент, старик.Все быстро собрались и было вволю сакэ и еды.Поев мы ушли в спальню и легли в постель.«Идем к небесам?» – сказал он.Небеса старика – это сон.Он по-настоящему окажется на небесах уже скоро.
– Ваши клиенты, – сказала Тэцуко, взглядом обращаясь взглядом ко всем присутствующим на уроке, – никогда не должны появляться в ваших записях. И вам никогда не следует говорить о них с другими. То, что происходит между клиентом и вами, должно быть известно только вам двоим. Это конфиденциально – ваш личный секрет, которым никто больше не вправе владеть.
Ити опустила голову. Похоже, ее это не убедило.
– Если бы вы записывали все свои мысли, больше ни у кого не было бы спокойной жизни. Аои Ити, как бы ты себя чувствовала, если бы твой клиент писал про тебя?
Ити поняла.
Когда все ученицы ушли, Тэцуко достала эссе Ити и перечитала его. Похоже, пожилой господин Тоцука ласков с ней. Но никто ведь не знал наверняка, что именно он вытворял с ее телом. Был ли этот богатый старик доволен лишь возможностью в конце жизни просто любоваться еще несорванным диким цветком? Или же Ити уже занимается проституцией?
В ее памяти снова всплыла легкая улыбка Ити. Она, кажется, вспомнила обычай своего родного острова, заключавшийся в незаконной связи мужчин и женщин – камимайри. Для Тэцуко, выросшей в большом городе, подобное было немыслимо, но, возможно, в удаленных деревнях молодежь действительно предавалась безнравственным утехам темными ночами. Если это так, то какая же это дикость!
Самой Ити, пока она жила там, суть этого обычая была неясна. Теперь же девочка поняла все, отсюда и та самая улыбка.
Младшая из новеньких девушек в весенней группе уже догнала и превзошла своих одноклассниц, и полна решимости сохранять первенство. Наверное, хорошо, что Ити улыбается, а не плачет и не страдает, однако у Тэцуко будто ком застрял в горле. Ей вспомнились бурные дни собственной молодости, проведенные в Ёсиваре после того, как ее туда продали.
Даже сейчас эти воспоминания жалили.
После реставрации Мэйзди, когда Эдо переименовали в Токио, низкооплачиваемые самураи сёгуната Токугава – такие, как ее отец – лишились средств к существованию. Многие стали переезжать в Сидзуоку, чтобы устраивать там чайные плантации, однако у ее отца не было денег на переезд семьи из одиннадцати человек, в которую входили его жена, родители и семеро детей. Тэцуко – старшей – пожертвовали, чтобы спасти всех от нищеты. Одной ночью отец тайно пришел к ней и умолял, стоя на коленях. Ее мать, чья семья была знатнее, об этом так и не узнала.
– Я буду обучать детей богатого торговца, – заверила Тэцуко плачущую мать, сжимая ее руки и обещая вскоре вернуться в семью.
Многие дочери самураев разделили ее судьбу.
Когда владелец борделя Ёсивары увидел ее, то со вздохом сказал:
– Эта в постели будет занимать много места.
Она была по-мужски высокая. Глаза у нее были узкие, губы – тонкие. Хотя она и не была уродкой, но не привлекала клиентов, потому что не старалась им угождать. Скорее, она их отталкивала. Она так и не смогла понять, почему люди делятся на тех, кто покупает других, и тех, кого продают.
Будучи дочерью самурая, она была гордой и перечила даже владельцу борделя, отвечая на каждый упрек десятком возражений. Она дала владельцу прозвище Мохати («Лишенный восьми»), ибо он не обладал ни одной из восьми традиционных добродетелей, к которым относились доброжелательность, праведность, вежливость, честность, искренность, верность, сыновняя почтительность и уважение к старшим.
Этот мерзкий человек купил ее, и она вынуждена продавать себя мерзким посетителям, чтобы выжить. Ах, какое унижение! Ох, ее женская чистота! Слово «девственность» было ей незнакомо, однако слово «целомудрие» обжигало ей сердце.
Другие девушки, ее коллеги, подбадривали друг друга: «Хотя тела наши уже тонут под волнами, наши души будут устремлены ввысь».
Средний возраст «выхода на пенсию» среди юдзё составлял двадцать семь лет – через девять лет после дебюта им позволялось наконец уйти. Однако даже тогда некоторые из них не могли выпутаться из тьмы и добровольно переходили во все более низкопробные бордели. Тэцуко стремилась к приличной жизни. Она бралась за любую работу: счетовода в веселом квартале, швеи, помощницы повитухи…
Трактат «Новое широкое обучение для женщин» Фукудзавы Юкити начал печататься в 1899 году в «Дзидзи симпо», и его содержание согрело заледеневшее сердце Тэцуко, словно солнце, пробивавшееся сквозь тучи. Казалось, будто исходный текст «Широкого обучения для женщин», пропитанный старомодными конфуцианскими ценностями, отрастил крылья и взлетел. Она с восторгом читала отрывки:
Когда девочки становятся немного старше, им следует получать такое же физическое развитие, какое дается мальчикам, и при условии, что они себе не навредят, их можно допускать и до жестких видов спорта.
Ей также нравилось то место, где Юкити призывает изучать новые предметы:
В обучении нет разницы между мальчиками и девочками. Обоим полам следует изучать физику как основу знаний, и от нее переходить к другим предметам.
Женщины и физика. До чего свежее и прекрасное сочетание! Тэцуко была очарована.
Юкити также писал, что все предметы – за исключением военного дела – для женщин небесполезны. Тэцуко очень хотелось бы родиться в эту новую эру, а не в феодальный период. Или растить свою собственную дочь в столь чудесные времена. Однако она была одинока, так что и это желание невозможно было реализовать.
Она задумывалась о других живых существах. Растения могут цвести и давать плоды самостоятельно, так почему же самка животного не может завести потомство без чужой помощи?
Еще один отрывок в «Новом широком обучении для женщин» вызвал у нее желание закричать от радости. Юкити напоминал, что женская тяга к красоте и изяществу привела к тому, что женщины обучаются в основном творческим предметам, таким как музыка, чайная церемония, икебана, стихосложение (в частности, хайку) и каллиграфия. Однако Фукудзава выступал против чтения классической литературы и стихов ради удовольствия, ибо хотя слог их мог быть великолепен, содержание зачастую оказывалось весьма неприличным.
Например, «Хякунин иссю» девушки могут жадно читать или слушать без ущерба для себя, однако толкования или переводы на современный разговорный язык оказываются неприличными и недостойны прослушивания.
Юкити скопом осуждал всю сотню поэтов, включенных в эту уважаемую антологию, не делая исключений даже для императора Тэндзи, Какиномото-но Хитомаро, Мурасаки Сикибу и Сэй Сёнагон. Он порицал желание женщин посвятить жизнь изучению творчества этих авторов, утверждая, что подобное увлечение лишь способствует легкомысленности и мешает изучению физики.
Тэцуко была согласна с тем, что «Хякунин иссю» явно не то место, где можно познать основы физики. В целом, она была в восторге.
Мир менялся.
Хотя Тэцуко и не могла сама родить дочь в этом новом веке, когда можно было прямо заявить, что классические стихи вака из тридцати одного слога непристойны, она была намерена хотя бы защитить умы своих подопечных юных юдзё и не позволять их развращать.
Перед ней стоял мысленный образ Ити с этой ее легкой улыбкой.
* * *
В о-фуро – бане борделя «Синономэ» – была большая кипарисовая бочка, которой ночующие клиенты вместе с ойран и другими юдзё высокого ранга пользовались рано утром перед тем как уйти. В этот раз ночевавших клиентов не было, так что Синономэ наслаждалась неспешной ванной, вдыхая аромат кипариса и омывая свою гладкую кожу.
Ити тоже присутствовала – чтобы помыть ойран спину.
Когда обитатели родного острова Ити собирались вымыться, то деревянную бочку устанавливали на берегу, наполняли водой и грели на костре из плавника. Женские тела были бронзово-смуглыми спереди и сзади. А вот у Синономэ кожа имела мягкий белый цвет цветочных лепестков. Она тщательно мылась не мылом, а мягким мешочком, заполненным рисовыми отрубями и соловьиным пометом.
Разумеется, владельцы веселого квартала проявляли особую заботу о своих клиентах, однако наибольшего внимания удостаивались именно ойран. Ити это удивляло, ведь они же тоже были проститутками. Тем не менее владельцы разговаривали с ними чрезвычайно почтительно. Для ойран готовились особые блюда, и их почитали, словно императриц.
Каждая такая «императрица» могла содержать больше ста обычных юдзё. Ойран «Синономэ» покрывали расходы на проживание и обслуживание всех обитателей заведения, начиная с младших слуг и лакеев, поваров и прачек, прислуживавших ойран, и кончая Мохэем, который контролировал рисовый рынок Осаки: ойран обеспечивали их всех.
Сейчас в местном веселом квартале было три ойран, из них две – Синономэ и Мурасаки – принадлежали борделю «Синономэ». Ити мыла спину одной из этих «императриц». Нежность и белизна ее кожи были несравненны. Ити походила на нее только в одном: у обеих внизу не было волос. Утренний свет, струившийся в окно, падал на их гладкие лобки.
– И как там дела у господина Тоцуки? – спросила Синономэ.
– Ну, он… он ничего не делает, – ответила Ити.
Ити считала, что ему должно казаться, будто он спит в обнимку со своей внучкой. Когда она просыпалась посреди ночи, то обнаруживала, что раскинулась на футоне, а он жмется на самом краешке, словно засохшее дерево. Расписанный золотом сосуд из фарфора Сацума, где лежали его вставные зубы, отбрасывал одинокую тень.
– Немного обидно, правда? – Синономэ мыла ухо.
– Угу. Раз уж платит, то должен бы делать, что ему полагается. А так мне неловко.
– Ой-ой. Похоже, кто-то уже совсем готов.
Ити улыбнулась:
– Угу, эта мысль меня совсем не пугает.
– Ты меня удивляешь.
– Да правда, это же пустяк. Все молодые мужчины и женщины это делают. В ночь камимайри все с кем-то близки. Даже мои родители.
Смех Синономэ разнесся по бане:
– Твои отец и мать?
– Угу.
Синономэ была горожанка из Киото. Когда ткацкий промысел ее отца пошел ко дну, она попала в веселый квартал Симабара в качестве камуро – как будущая ойран. В городе люди входили в гильдии, но тесной связи между ними не было. Обычно общались только с ближайшими соседями.
В сельской местности деревни фермеров и рыбаков представляли собой единый организм, похожий на одну большую семью. Всей деревне хватало одного амбара. Дети, как следующее поколение работников, были общинным имуществом. В периоды страды или в разгар лова рыбы деревенские по очереди присматривали за ними и кормили. Жены и дочери также принадлежали деревне в целом. Не слишком часто – в лунные ночи десятого лунного месяца, когда все синтоистские божества отправлялись в святилище Идзумо, островитяне пользовались возможностью разбиться на пары и заняться любовью.
– Любовь под светом луны… Звучит довольно мило.
– После этого по всему острову рождаются славные малыши, – Ити изобразила укачивание младенца.
Лунный свет на обнаженных руках и ногах людей, ползущих по траве… Синономэ представилась эта картина. Ей вспомнилось слово «яго» – деревенский перепих. На секунду ей показался отвратительным и низменным подобный обычай, однако она вынуждена была признать, что система, в которой совершенно чужие люди покупают и продают близость, ничем не лучше.
– Меня не тревожит, – сказала Ити. – Это нормально.
Синономэ бросила взгляд на промежность Ити, невинно выставленную напоказ. Ее безволосые половые органы были похожи на сомкнутый глаз. «Глаз» между ног самой Синономэ был мягким и мясистым, всегда готовым открыться. У Ити он был плотно зажмурен. Внутри нее оставалась девушка, еще не столкнувшаяся с миром.
* * *
На острове Кюсю был октябрь.
Иссушающая летняя жара ушла, появились первые признаки осени.
Как-то утром в борделе поднялся шум. Ночующие клиенты обычно уходили в четыре утра, до восхода солнца. В ту ночь таких посетителей было пятеро, включая клиента Синономэ. Уход клиентов старались разнести по времени, чтобы никто из этих пятерых не столкнулся с другим у дверей. Когда наконец появился последний из пяти, старый господин Тоцука, собравшиеся его проводить онемели от изумления.
Лицо старика распухло и представляло собой синяк от век до носа. Он выглядел совершенно не таким, каким пришел. Он не произнес ни слова. Ити вышла его провожать, хмурая и молчаливая. Остальные застыли на месте, выбитые из колеи: они не знали, что им говорить. Наконец прибывший за ним рикша увез его.
О случившемся срочно сообщили Мохэю, и они с Тосэ тут же прибежали к Ити. Мохэю вспомнился тот день, когда Ити лягала Синономэ и Мурасаки.
Не было нужды спрашивать, что именно случилось.
Как и в прошлый раз, Ити привязали к колонне на кухне. Мохэй с силой пнул ее по бедру.
– Что ты сделала с клиентом? Вот что ты сделала! Ты пнула старика прямо в лицо!
На этот раз он ударил ее по лицу, звонко. Она взвыла от боли.
После второй пощечины Мохэй ушел. Он переодел кимоно, накинул шелковое хаори и вызвал паланкин. Ему надо было отправиться домой к Тоцуке и принести ему извинения. Он не представлял себе, сколько раз ему придется распластаться на полу, униженно прося прощения.
В ту ночь Ити заснула привязанной к колонне.
Посреди ночи она проснулась от боли из-за веревки, впившейся в запястья, и увидела стоящую напротив Синономэ с чашкой воды.
– Пей, – сказала Синономэ, держа чашку у губ Ити. – У тебя уже горло пересохло.
Ити жадно глотала.
– Я тебе и рисовый шарик принесла.
Ити поспешно его проглотила. Губа у нее была рассечена, но это не помешало ей насладиться пищей.
Синономэ смотрела на нее с жалостью:
– Чем тебе не понравился старик? Мне казалось, ты готова спать с кем угодно без возражений.
Рисинки облепили рот Ити.
– Не со стариканом, – сказала она.
– Что?
– Ненавижу стариканов.
– Ах ты, маленькая…
Синономэ цокнула языком. Кем Кодзика себя вообразила? Не ей перебирать! Не задумываясь, она залепила Ити пощечину и ушла.
* * *
Сколько бы Ити ни отвешивали тумаков и оплеух, она не прекращала ходить в Женскую мастерскую. Пока у нее не было пропусков.
На следующий день она пришла на занятия с опухшим лицом и написала такие фразы:
20 октября Аои ИтиНедавно я подружилась с муравьями.На земле в садуя рассказываю им о многом.Мне многое хочется сказатьно я не делюсь с ними секретами.Ни с кем не делюсь.Правда.
Тэцуко поправила форму иероглифов Ити красной тушью, сложила листок пополам и спрятала в ящик своего стола.
Назад: Когда летит зола, я вспоминаю
Дальше: Земля ушла из-под ног
