Когда летит зола, я вспоминаю
Прошел месяц, за ним еще один. Девушек, прибывших одновременно с Ити, выставили напоказ, словно овощи, которым придали должный вид, смыв с них грязь и расправив листья. Никто не поверил бы, что эти девицы, наряженные в шелковые кимоно, с уложенными в прическу волосами, с побритыми и напудренными лицами и накрашенными губами – нищие селянки, недавно проданные в бордель.
Только Ити, девушка с острова, пока не начинала работать. Днем Когин, Кикумару, Ханадзи и Умэкити вместе с ней писали на грифельных досках в школе, а вечером сидели за деревянной решеткой в передней части дома, принимая клиентов. Ити же в своей комнатке наверху крепко спала сном младенца, раскинув руки и ноги, не подозревая о постельных играх, которые поблизости вели ойран и ее покровитель.
Ити еще пару лет считалась бы слишком юной, чтобы занимать клиентов, но эта причина была не единственной. У владельца борделя Хадзимы Мохэя были на нее планы. Юдзё имели несколько рангов. Конечно, и в обычной жизни у женщин существовала негласная иерархия, однако среди женщин для удовольствий ранжирование было более открытым и жестоким, поскольку связывалось с их денежной оценкой. Мужчины, посещавшие заведения, также подвергались определенной классификации: каждый из них выбирал себе юдзё по своим средствам, соответствующую определенным стандартам.
Только мужчины с деньгами в кармане могли пройти через высокие красные ворота у входа в хорошо огражденный веселый квартал и вступить на его территорию. За ее же пределами находился пустырь на окраине города. Там не было борделей, лишь протекала река, и время от времени ее воды выносили тело проститутки, которая бросилась в нее. Женщины стояли под ивами с соломенными циновками подмышкой и зазывали проходящих мужчин: «Проведи со мной часок, а?»
Этих низкосортных проституток, появлявшихся ночью, называли совами или ночными феями. Мужчины, чьи карманы были почти пустыми, могли купить одну из них за десять сэн и сделать с ней свое дело на обочине.
За главными воротами комнату и женщину можно было получить на ночь всего за одну иену и тридцать сэн. В чуть более престижном заведении, где предлагали еду и напитки, цена составляла две-три иены. В первоклассном борделе услуга главной ойран – той, что носила имя заведения – не имела твердой цены. На таком высоком уровне цены были одновременно размытыми и сурово-реальными. Особое положение занимали избранные клиенты, платящие ежегодный взнос за эксклюзивное право пользования услугами. С них не брали денег за ночь, проведенную с женщиной, – вместо этого на них ложились личные расходы ойран, ее прислуги и помощниц, а также оплата ее роскошного образа жизни. Еду, которую подавали Ити, ее одежду и развлечения оплачивали покровители Синономэ.
Хадзима Мохэй мечтал выпестовать группу высококлассных куртизанок – молодых женщин, способных доставить клиенту неземное блаженство в постели, очаровать знанием книг и поэзии, а также пленить своими умениями в разнообразных областях искусства, включая танцы и чайную церемонию.
Ойран особенными делало прежде всего тело, с которым женщина родилась. Красота и здоровье были, конечно, важны, но решающим считалось строение ее половых органов. Мохэй использовал классификацию «отлично», «хорошо», «заурядно». Ниже «заурядно» было «плохо», что, конечно же, означало дисквалификацию. Выше «отлично» были еще две категории, «превосходно» и «несравненно». Ити получила оценку «несравненно».
– Кто? Та дикая обезьянка? – Тосэ, хозяйка борделя, недоверчиво покачала головой. Ее супруг Мохэй, лично оценивавший тело Ити в тот первый день, был единственным, кто мог давать оценку.
– Больше никакой беготни босиком, как кошка или собака, – сказала Тосэ Ити, глядя, как та натирает пол перед комнатой Синономэ. – Во всем слушайся ойран и научись от нее всему, чему сможешь.
Поза девушки шокировала Тосэ. «Она похожа на собаку: голова опущена, задница поднята», – пронеслось у нее в голове.
– Становись на корточки, когда натираешь пол! – и Тосэ шлепнула Ити по задранной попе.
– Научиться? – неуверенно переспросила Ити. – Чему научиться?
– Всему! – объявила Синономэ нараспев. – Как убираться, как ходить, как говорить, как шить и читать, как проводить чайную церемонию и писать стихи. Всему этому – и еще много чему.
– Зачем мне всему этому учиться?
– Потому что тебе следует знать больше, чем обычным женщинам.
Ити не понимала. Кем рассчитывает стать юдзё, научившаяся всему этому? Женщина, хорошо овладевшая каллиграфией и стихосложением, будет знать больше, чем жены покровителей ойран. Ити мысль о подобном идеале показалась пугающей и отталкивающей. Какой ей-то прок становиться вот такой?
Мать Ити прекрасно ловила рыбу и моллюсков, но на суше едва умела разговаривать. Ей и не нужно было особо разговаривать с людьми. Она ничего не смыслила в чтении или письме. Такие знания для нее были бы бесполезными.
Ити прервала уборку и посмотрела на Синономэ снизу вверх, снова подумав о том, как сильно молочно-белая кожа ойран напоминает кальмара.
– Ну знаете… моя мама никогда ни у кого не просит денег, – мать Ити не была юдзё, – и она кормит моего папу и нас всех.
Ее мать ничего не тратила на себя и кормила семью. Амы обычно зарабатывали больше, чем их мужья. Ити считала, что по сравнению с проститутками, которые ведут почасовую торговлю своими телами, жизнь ее матери отнюдь не была жалкой.
Синономэ, обходительная и редко сердившаяся, лукаво улыбнулась:
– Ясно! Значит, твоя мать делает это даром? Бедняжка… Ей приходится каждый день работать с утра до вечера, чернея под солнцем, а сверх того она еще должна спать ночью с твоим отцом – но не получать при этом никакой платы?
Синономэ со своим нежным, бледным, сияющим лицом и удивленно открытыми глазами стала еще сильнее походить на огромного белого кальмара.
– Послушай меня, Кодзика. Запомни. Юдзё принимает клиента только в течение оговоренного времени. Это называется контрактом. Когда время заканчивается, клиент уходит. После этого она просто может с облегчением убирать футон. Остальное время принадлежит ей – как и ее тело. По моим представлениям, юдзё свободнее всех на свете!
Ити промолчала. Ей начало казаться, что Синономэ может оказаться права. У нее в голове стоял туман.
Синономэ продолжила:
– А вот женам, наоборот, приходится постоянно угождать мужьям. Муж заваливает жену, когда только захочет, и не платит ей ни гроша. Она вынуждена рожать детей и работать, как вьючная лошадь. Лошадям не платят. Им только дают немного корма. И чем твоя мать там, дома, отличается от лошади или коровы?
Ити онемела. «Нет!» – мысленно возмутилась она. Нарисованная Синономэ картина была совершенно неправильная. Ее мать, темнолицая, с грудями, похожими на маленькие плоды, и крепкими сильными бедрами, была подобна рыбке, а вовсе не лошади или корове. Лошади и коровы шли, куда их ведут, а ее отец никуда не водил маму. Это она решала, куда идти.
Синономэ умело подбирала слова. Хорошо соображала. Ити задумалась о том, кто умнее: Синономэ или школьная учительница Акаэ Тэцуко?
* * *
Ити уже освоила много иероглифов. Она могла написать иероглиф «сика» – олень из своего имени «Кодзика» (одиннадцать штрихов), «гин» – серебро из имени «Когин» (четырнадцать штрихов) и «кику» – хризантема в имени «Кикумару» (одиннадцать штрихов). А вот двадцатиштриховый иероглиф «тэцу» – железо в имени их учительницы – ей никак не давался.
– Тебе не обязательно писать мое имя, – сказала Тэцуко, которая по обыкновению аккуратно подвязала рукава своего кимоно. – Мы будем учить те слова, которые вам понадобятся в жизни.
Юдзё полезно было знать только те иероглифы, с помощью которых можно было писать избранным клиентам. Если иероглифы будут похожи на кривые гвозди или извивающихся червяков, клиенту станет противно. Однако если девушка умеет красиво и ровно рисовать линии, то постоянный клиент может очароваться знаниями юдзё и жениться на ней. Такое уже случалось. Образование могло помочь юдзё начать новую жизнь.
Каждый день в веселый квартал приходил посыльный, который забирал написанные женщинами письма и разносил их. Синономэ, Мурасаки и другие успешные ойран каждый день писали по четыре-пять писем изящными иероглифами. Каждое утро Синономэ вслух читала написанное, говоря, что это помогает ей увидеть неудачные или повторяющиеся выражения.
С тех пор как мы расстались в ночь осеннего полнолуния, на сердце у меня было необъяснимо тяжело, моя душа не знала покоя. Молю вас впредь не удостаивать меня посещениями в те ночи, что освещаются ярким лунным светом. Думаю, что расставаться влюбленным следует в полной темноте. В темноте ничего не видно: после расставания остается только печаль, и в одиночестве моей комнаты я полна сумрака, сумрака сердца, который я хотела бы сохранить до конца моих дней.Я с нетерпением жду нашей встречи. Каждый день подобен тысячелетию.Синономэ
«Вот ведь враки!» – сказала себе Ити, представляя, как показывает ей язык. Она не все слова понимала, но что-то ее коробило, вызывало неловкость. Синономэ терпеть не могла мрак и уныние. Она была из тех редких женщин, которые неизменно оставались жизнерадостными, и даже когда она плакала, голос у нее звучал мелодично, словно пенье пташки. Безупречность яркой круглой луны была ей к лицу. Ити решила, что если ее клиент приходил в ночь полнолуния, то в следующее полнолуние должен был обязательно вспомнить ее лицо и непременно прийти.
– Ну как? – спросила Синономэ, опираясь на столик для письма и зажимая кончик кисти зубами.
– Неплохо, – нахально ответила Ити.
Синономэ вздохнула.
– Любовные письма писать труднее всего. Пока пишешь, надо четко представлять себе кого-то, кто тебе дорог. Вот в чем секрет.
– Правда? – У Ити округлились глаза. Тут она кое-что вспомнила и сказала: – А я тоже одно написала.
Она радостно сбегала к себе в комнату и принесла листок бумаги.
– Ну-ну, – сказала Синономэ. – Давай, читай.
– Ага.
Ити уселась и прочла, ясно выговаривая слова:
Когда летит зола я вспоминаю тебягосподин моря.Будь ты человекбыл бы красавчик.
Письмо было написано на ее родном диалекте. Для Синономэ это звучало как полная тарабарщина.
– Понятия не имею, что все это значит, – проговорила она, качая головой. – И кому это ты решила написать?
– Громадной морской черепахе из дома.
Синономэ поджала губы. «Я взяла ее в подопечные, но когда же, когда она наконец научится говорить по-человечески? Хозяин говорит, что губы у нее под юбкой превосходны, но те, что наверху, просто безнадежны!»
Всем, кто писал так же неразборчиво, как Кодзика, приходилось диктовать свои письма старой привратнице. Как и Акаэ Тэцуко, привратница принадлежала к классу самураев, и ее стиль был чопорным и официальным, совсем неподходящим для любовных писем. Например, вместо «Я так соскучилась и умираю от желания тебя увидеть» она писала: «Время проходит бесплодно в моей пустой комнате. Я с нетерпением жду вашего скорого возвращения». Услугами привратницы пользовались только те юдзё, которые еще не освоили грамоту.
* * *
Однажды на уроке письма Тэцуко просматривала дневники учениц. Она моментально определила автора неаккуратных строк с мелкими неровными иероглифами. Это точно Аои Ити, девушка с южного острова.
1 июля Аои ИтиМоя мама собирает ракушки и рыбу в море.Она родила моего старшего брата мою старшую сестру менямоего младшего брата мою младшую сестру.Она много работает и кормит нас всех.Если она все равно что корова и лошадьто скажу коровы и лошади отличные.
Тэцуко сдержанно улыбнулась. Кроме Кумамото Тэцуко знала только Токио в те времена, когда город еще назывался Эдо, и Хакату. Ей не удалось бы даже вообразить, как может выглядеть ама на острове, расположенном южнее Кюсю. В ее голове возникло туманное изображение полуголой женщины с мокрыми черными волосами, но женщина эта оставалась безликой.
Она окликнула Ити, которая что-то деловито писала:
– Аои Ити. Человеческая мать – это не то же, что корова или лошадь.
– Да. Но моя ойран так сказала.
– Твоя ойран, скорее всего, никогда не видела корову или лошадь.
Нахмурившись, Тэцуко перешла к следующей странице дневника Ити.
2 июляЛошадь тащила тяжелый груз по дороге.Моя ойран увидела это и сказала«Ах, какая трудная работа у лошади! Мы все такие».Верно.На свете много разной работыи есть такая какую лошади точно не знают.
На этот раз Тэцуко немного посмеялась. Она испытала легкое сочувствие к Синономэ, за которой постоянно наблюдает такая зоркая девушка, как Ити.
– Аои Ити, постарайся найти для описания что-то красивое.
Любовные письма юдзё должны были обладать неким очарованием. Тэцуко посоветовала девушкам смотреть на цветущие сейчас в саду растения: гортензии, ширококолокольчики, лилии, броваллии, ночные красавицы, гардении, флоксы. Выучив написание их сложных, но прекрасных названий, девушки смогут увеличить эмоциональность своих писем.
Ити подняла руку:
– Сэнсэй?
– Да, что такое?
– Такэноха не слушает. Она считает.
Ученица, сидевшая за соседним с Ити столом, присоединилась к их классу двумя неделями раньше. Она не была юной – ей было, наверное, ближе к тридцати. Черты лица у нее были правильные, но она была довольно худая. До недавнего времени она работала в веселом квартале Осаки. Переезд неизбежно предполагал появление новых долгов.
Такэноха покорно отдала свои бумаги. Под каждой датой были подробные записи о ее клиентах. Тэцуко заинтересовалась.
30 июня, 190310 вечера – 9 утра. Киносукэ, галантерейщик, Кисараги-тё, 1 иена 20 сэн.1 июляПроводила Киносукэ. 11.30–3 вечера. Кароку, торговец рыбой, Нисики-мати, 35 сэн. 7 вечера – 9 вечера. Тодзи, плотник, Бэссё-тё, 40 сэн. 10:30 вечера – 10 утра. Масагоро, торговец скотом, деревня Кавасэ, 1 иена 50 сэн.2 июляПроводила Масагоро. 3–9 вечера, фермер, деревня Фунагоси, 1 иена 10 сэн. 9:30 вечера – 8 утра. Гохэй, Аонэ-тё, 1 иена 60 сэн.3 июляПроводила Гохэя. 8–10:30 утра, торговец свежей рыбкой, 60 сэн. 5 вечера – 1 ночи. Два клиента: Масагоро, торговец скотом, деревня Кавасэ, 1 иена 60 сэн и Такити, плотник, Сакаэ-тё, 1 иена 60 сэн.
– И что это такое?
– Записи моей работы, – Такэноха отвечала без тени стеснения. – Мне надо все тщательно записывать, потому что я не доверяю счетоводам борделя. Хочу расплатиться со своим долгом как можно быстрее и уехать отсюда.
И действительно: некоторые бордели пользовались неграмотностью юдзё, подправляя записи об их заработках и указанном в расписке остатке долга, который пересчитывали ежегодно. Истощенных постоянными переработками женщин обременяли невообразимо увеличенным долгом. Для них дверь к свободе оставалась закрытой. «Кагэцу», где работала Такэноха, был второсортным борделем без юдзё высокого ранга. В таких заведениях девушек не учили защищать в постели свое тело. Тэцуко ужаснулась ежедневным количеством работы у Такэнохи. Секс в среднем с двумя дневными клиентами и одним на всю ночь почти не оставлял ей времени на отдых. А ночью третьего июля она обслуживала двух клиентов, переходя от одного к другому.
– Так много работы испортит тебе здоровье, – предостерегла ее Тэцуко, понизив голос.
Учителям не разрешалось вмешиваться в работу юдзё.
– Но я спешу. Я работаю с закрытыми глазами.
Владелец «Кагэцу» был недоволен тем, что работающие у него девушки учились читать. Однако он не мог не пускать их в Женскую мастерскую, потому что ежемесячные осмотры на предмет венерических болезней – страшного врага проституток – также входили в юрисдикцию школы.
– Сэнсэй, можете помочь, пожалуйста, с записью этих иероглифов каной?
Такэноха достала из-за пазухи мятый листок бумаги и бережно расправила его на столе. На нем кандзи были написаны какие-то слова: имена и адреса основных клиентов, как объяснила Такэноха.
Тэцуко взяла кисточку и исполнила просьбу Такэнохи. Эти имена были ей важнее названий цветов, которые можно было бы упоминать в любовных письмах.
Мокусукэ, фермер, деревня ТадокороИнэдзиро, бондарь, Кинкеи-тёКинэдзи, пивовар, деревня ТатибанаИзо, кузнец, Торагатани
Ити не поняла, почему учительница не сделала Такэнохе выговор за невнимательность.
* * *
– Идем мыться!
Новенькие выбежали из дома: у каждой с собой было тонкое полотенце и мешочек с рисовыми отрубями. После школы до ужина у них оставалось время на мытье. В каждом борделе была своя баня, куда первой заходила ойран, а за ней остальные куртизанки в порядке значимости. Юдзё самого низкого ранга, такие как Ити и ее одноклассницы, ходили в сэнто – большие общественные бани – в своем квартале.
Они разделись и открыли двери помещения для мытья, заполненного паром. Там везде были светлые тела голых женщин: Ити это зрелище неизменно изумляло. На ее острове общественных бань не существовало.
Когда мать и старшая сестра Ити выходили из моря, они тоже были голые, если не считать набедренной повязки, но в сэнто нагота была другой. У этих женщин, которые в большинстве своем были моложе ее матери и сестры, практически отсутствовали мускулы. Их тела были роскошными, пышными, мягкими и белыми. Некоторые женщины постарше становились болезненно бледными и рыхлыми, другие – прискорбно худыми, с торчащими костями и заметными сухожилиями.
Внимание Ити привлекла спина одной из женщин. На обеих ее костлявых ляжках торчали твердые бугорки. Ити подтолкнула оказавшуюся рядом Кикумару и подбородком указала на женщину. Кикумару кивнула:
– Шишковатый зад, – прошептала она.
Такое случалось, когда женщина лежала под оседлавшим ее мужчиной, а вжатые его весом в футон бедра перекатывались из стороны в сторону. Со временем эти постоянные движения вызывали образование твердых как дерево шишек. Ити в жизни ничего подобного не видела.
Женщина была бледная и изнуренная, но вроде бы не особо старая. Повернувшись, чтобы вымыть спину, она увидела Ити.
– Эй! – изумленно воскликнула Ити.
Такэноха расплылась в улыбке:
– Давно не виделись.
С того дня в школе девушка не появлялась. После ее исчезновения Ити забеспокоилась.
– Ты пропала потому, что я на тебя наябедничала сэнсэю?
Такэноха покачала головой:
– Нет, я работала. Решила в следующем году вернуться домой, к моим, – она с широкой улыбкой потянулась и осторожно дотронулась до сильной, упругой руки Ити. – Какая у тебя хорошая кожа! Давай помою тебе спину. Ты мне напоминаешь мою маленькую сестренку, – она потерла спину Ити мягкой тряпочкой. – Мягкая, как новорожденный теленок!
Когда Ити предложила ответную услугу, Такэноха запротестовала и повернулась, пряча свой шишковатый зад.
– Нет, не надо. Я уже вымылась.
После этого Такэноха залезла в горячую бочку и задержалась, не спеша одеваться. Кикумару, Когин и остальным пора было занимать свои места за решеткой фасада, так что они ушли.
Наконец Такэноха ушла в угол раздевалки и начала одеваться, встав лицом к стене. Нижняя юбка у нее выцвела от бесконечных стирок, а шишки на теле протерли ткань, так что через прорехи на юбке было видно измученную кожу. Ити отвела взгляд и надела кимоно.
Ити и Такэноха вышли из бани вместе. Солнце уже садилось, но в этот раз Такэноха почему-то не спешила.
– Успеешь приготовиться? – спросила Ити.
– Угу. Мой клиент сегодня придет не раньше девяти. Вот почему я ради разнообразия смогла подольше посидеть в горячей воде.
Они сунули босые ноги в гэта, которые громко стучали по тротуару.
– А ты как? Тебе не надо торопиться?
– Нет, я все еще только прислуживаю моей ойран. Я еще даже не начинающая.
– Это хорошо. Это очень хорошо.
Такэноха повторила это больше для себя.
Белые клубы дыма поднимались из трубы бани в небо, наполовину затянутое облаками. Ити это напомнило дым вулкана на ее родном острове.
– Дым из трубы напоминает мне о доме, – сказала она.
Картинка в ее памяти была настолько яркой, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой.
– Да? А где твой дом?
– Остров южнее Сацумы. Там вулкан плюется огнем.
Такэноха оживилась.
– А я с Кумамото. Родилась в доме у подножия горы Асо. Гора Асо тоже плюется огнем. Это – большой огненный вулкан.
Ити никогда не слышала об этом вулкане, а Такэноха не слышала об Иодзиме. Обе почти ничего не знали о мире.
– Когда я вижу дым, то вспоминаю морских черепах у нас дома: они громадные и плавают в море у нашего острова. Они как боги! – с гордостью заявила Ити.
– А когда я вижу дым, – отозвалась Такэноха, – то вспоминаю коров. Моя семья выращивает коров на пастбище у подножия вулкана. Я уехала уже больше десяти лет назад. Зимой рога у коров теплые. Когда у меня замерзали руки, я их обнимала и таким образом согревалась.
Такэноха вытянула худые руки и с помощью полотенца для рук изобразила, как она обнимала корову. У входа в «Кагэцу» она на прощанье помахала рукой.
* * *
С тех пор Ити больше Такэноху не видела.
Может, она все еще очень много работает? Каждый день Ити напрасно высматривала ее в бане.
В школе она спросила учительницу, не знает ли та, где Такэноха. Не моргнув и глазом, Тэцуко тихо ответила, не прекращая править иероглифы Ити красной тушью:
– Не знаю. Возможно, она куда-то уехала. Она попала сюда из Осаки, так что могла переехать еще куда-то на новое место.
– И далеко? Ну типа, куда?
– Может, на север, где ловят рыбу и много борделей.
Ити не могла представить себе северный город. Она никогда не видела снега.
Откладывая кисточку, Тэцуко тихо проговорила:
– Куда бы она ни попала, наверняка там у нее много работы.
– До свидания, сэнсэй! – хором сказали девушки и встали, забирая свои узелки.
– До свидания, – попрощалась Тэцуко.
Оставшись одна, Тэцуко какое-то время смотрела в окно, а потом открыла ящик стола и осторожно достала оттуда что-то, завернутое в потертую тряпицу. Это была тетрадь – та самая, где Такэноха вела записи о своей работе. Страницы были заполнены убористыми корявыми иероглифами.
4 июляПроводила Такити. 1–5 дня, Кансукэ, плотник, Фудзидэра-тё, 55 сэн.7 вечера – 10 утра, Киносукэ, Кисараги-тё, 1 иена 40 сэн.5 июляПроводила Киносукэ. 3–5 дня. Сакудзо, штукатур, Татэмати, 30 сэн. 8–10 вечера, Тёбэй, деревня Мицусэ, 60 сэн.6 июля10 утра – 2 дня. Курокити, торговец лошадьми, деревня Томихиса, 25 сэн. 9:30 вечера – 7 утра, Кинго, плотник, Куроками-тё, 2 иены 20 сэн.7 июляПроводила Кинго. 11 утра – 3 дня, Хисагоро, садовник, Минатогава-тё, 60 сэн.7 вечера. Такити, плотник, Сакаэ-тё. Он пришел, но я больна. Грудь болит. Такити оставил 20 сэн и ушел. Ночью был жар.8 июляБольна. Пришел врач. Стоило 8 сэн 50 рин.9 июляБольна. Врач снова пришел. Стоило 12 сэн.
На этом записи кончались, дальше было пусто.
Тэцуко перелистала страницы в обратном порядке, загибая пальцы. За восемь дней до болезни Такэноха приняла семнадцать клиентов, если учитывать и Такити, последнего. Тэцуко глубоко вздохнула. Она начала было считать, сколько Такэноха заработала, пока не умерла, но остановилась.
Об этом позаботятся родные Такэнохи. Сама она может сделать для умершей только одно: убедиться, что эти записи попадут к ее близким.
Назад: На волнах
Дальше: Муравьи плакали
