Правление Ивана IV историки любят делить на две части – до разрыва царя с Избранной радой и после. В первой половине царствования перед нами предстаёт Иван Васильевич, который вместе со своим близким кругом проводит реформы, громит восточные ханства и приближает счастливое будущее. Во второй половине перед нами уже Иван Грозный, который погружается в мысли о своей богоизбранности, ввязывается в европейскую войну с большими ставками и терпит неудачи, за что сажает и казнит почти всё своё окружение, обвиняет половину страны в измене и время от времени устраивает кровавые пранки, которые выходят из-под контроля. Глядя сверху, кажется, что эта перемена происходит почти мгновенно: только что перед нами был молодой и начитанный царь, и вдруг – дряхлый безумец, утопивший страну в крови. В этой главе вы узнаете, что надломило здоровье и психику царя и был ли Иван IV Грозный настолько безумен, как может показаться.

После разгрома Казани и Астрахани окружение царя и Избранная рада считали, что следующим логичным шагом будет покорение Крымского ханства. Тут тебе и прекращение набегов Девлет-Гирея, и выход к Чёрному морю, и возможность сдружиться с немецкими и австрийскими правителями на почве борьбы с турками и их союзниками. Действительно, за спиной у крымского хана сидел турецкий султан, который наводил ужас на европейцев, и ввязываться в войну с Крымом означало конфликт с Османской империей. Но в 1556, 1558 и 1559 гг. русские войска смогли вторгнуться во владения Девлет-Гирея и одержать несколько побед. Алексей Адашев вместе с Сильвестром призывали Ивана организовать масштабный поход и добить последний осколок Золотой Орды в Европе.

Но у царя были другие планы. На северо-западной границе Русского царства дряхлел некогда грозный Ливонский Орден. На самом деле, его стали называть уже просто Ливонией или Ливонской Конфедерацией – магистр ордена контролировал небольшую территорию, остальное принадлежало разным монастырям и всяким архиепископам. Русский царь считал, что этот государственный бардак даёт отличную возможность присоединить Ливонию к Москве и получить выход уже в Балтийское море. Торговля в этом водоёме была в тренде, и Иван стремился заявить о себе и на европейской арене. Но даже в те времена просто так начать войну без объявления весомого повода было очень сложно. Спойлер: это вам не XX век.

Тут-то посольский приказ и вспомнил про «юрьевскую дань». Ещё в конце XV века на русско-ливонской границе происходили стычки. Это настолько стало обыденностью, что две крепости, стоящие друг напротив друга, – ливонская Нарва и русский Ивангород – постреливали друг по другу при любой возможности. При Иване III в 1481 году был заключён очередной мирный договор, по которому Ливония должна была выплачивать ежегодную денежную компенсацию за то, что русские войска вернули захваченный ранее город Юрьев. После каждой стычки вплоть до начала XVI века в каждом договоре помимо прочего постоянно упоминалась эта выплата. К 1554 году уже Иван IV обнаружил, что ливонцы задолжали немалую сумму за многие годы. За просрочку удалось выбить обещание Ливонии не заключать союзов ни со Швецией, ни с Великим княжеством Литовским. В 1557 году Иван снова потребовал выплату «юрьевской дани», но собирать деньги никто не торопился. Наличие пусть и символического, но долга и было предъявлено в качестве повода для начала войны.

Карта-спойлер поможет вам решить проблему топографического кретинизма в этой главе

Русский царь рассчитывал, что Ливонию удастся покорить довольно быстро. Ослабленный орден мог выставить не более 10 тысяч воинов, а их крепкие замки могла вскрыть та же артиллерия, что брала Казань. Нужно было успеть за пару лет, чтобы соседние страны не успели договориться и вовлечься в конфликт. И начавшаяся в 1558 году Ливонская война сперва складывалась крайне удачно для Ивана IV. Первые же рейды показали, что ливонские немцы не организованы, а местное эстонское и латышское население готово было признать кого угодно, только не Орден. В апреле удалось взять крепость Нарву, которую подкосил мощный пожар. Православные хроники объяснили это богохульством пьяных немецких цирюльников, бросивших икону Богородицы в костёр, – такие религиозные подтексты были в новинку и неплохо справлялись с объяснением, за что и почему воюем. В июле был взят тот самый Дерпт (Юрьев), где в тайниках нашли столько денег, что ими можно было бы оплатить любые долги на годы вперёд. К концу года русские войска заняли около 20 крепостей и городов. А в начале 1559 года воеводы дошли до Риги – столицы Ливонии. Всё складывалось как нельзя лучше: царские войска заняли больше половины территории ордена, потерпев минимум поражений. Да, все ещё сопротивлялась крепость Ревель на севере, да и Ригу сходу было не взять. Да, в соседних странах уже начали распространять листовки с изображением якобы зверств русских над местным населением. Но какое это имело значение, если война почти выиграна?

Тут-то и было принято опрометчивое решение заключить с Ливонией перемирие на полгода без каких-либо договорённостей. Ивана к этому подталкивали Алексей Адашев и Сильвестр. Они уверяли, что вот-вот в спину ударит крымский хан и лучше не раздражать Швецию с Литвой, которые могли вступиться за ливонцев. На самом деле за спинами царских советников могли стоять боярские семьи, не сильно понимавшие, что царь забыл в болотистой Прибалтике, когда на юге лежат обширные крымские степи, ждущие новых владельцев. Иван доверился окружению и отправил в Крым Андрея Курбского, одного из лучших своих командующих в Ливонии. Удалось разорить даже крымское побережье, но никаких признаков готовящегося нападения не обнаружили. Зато крымский хан Девлет-Гирей был в гневе и начал выжидать момента, чтобы совершить камбек. Ложная крымская тревога, поднятая Избранной радой, оказалась настоящей свиньёй, подложенной царю. Дело в том, что ливонский магистр договорился с литовским князем (и параллельно польским королём) Сигизмундом II о переходе большей части Ливонии под его протекцию. Параллельно шведам доставалась северная часть ордена с крепостью Ревелем. Даже датчане смогли договориться с местными епископами и отжать себе крупные прибрежные острова. Получалось, что ослабленные в войне с русскими ливонские земли просто растащили себе все соседи, кроме Русского царства. Спойлер: такие ситуации будут повторяться до обидного часто – загуглите Семилетнюю или русско-турецкую (1877–1878 гг.) войны. Прибавим сюда, что Иван IV прознал обо всём этом, только когда ливонские рыцари нарушили перемирие и атаковали воевод.

Как будто мало в жизни разочарований, в 1560 году скончалась супруга царя Анастасия. После 6 родов её здоровье и так было неважным, но в могилу 28-летнюю девушку, скорее всего, свело отравление – современные исследования останков обнаружили столько ртути и мышьяка, сколько Анастасия не смогла бы нанести себе через средневековую косметику, даже если бы была страшно некрасивой. Ивана IV смерть любимой супруги буквально подкосила. Рыдая на похоронах жены, он переменился навсегда. Вредные политические советы от окружающих, загадочная смерть жены – царь потерял последние остатки доверия к людям. Гнев и злоба заполонили его душу – к тёмной стороне обратился государь.

Так и произошёл разрыв с Избранной Радой: Сильвестра отправили в турне по монастырям, из которого ко двору он так и не вернулся; Алексея Адашева поместили воеводой в Ливонию, чтобы не мешался при дворе. Царь приблизил к себе новых «друзей»: князя Ивана Мстиславского, воевод Ивана Бельского и Афанасия Вяземского. Всё ещё на хорошем счету был и князь Андрей Курбский, который представлял интересы Боярской думы. И как раз знать стала примечать какие-то перемены в поведении государя – его сыновья от покойной Анастасии, Иван и Фёдор, были перемещены в особый двор внутри Кремля, куда доступ был только у доверенных воспитателей. При этом Иван IV сразу же начал поиск новой невесты – одни историки говорят, что он опасался за наследников и хотел наплодить их как можно больше; другие – что спасением от горя и неудач стал блуд, и государь скатился в распутный образ жизни. По мнению же автора, в начале Иван ещё рассуждал головой, но со следующими жёнами – чем-то другим.

Дело в том, что с этого момента начинаются удивительные похождения русского царя за новыми женщинами за семейным счастьем. Сперва отправили прошение к Сигизмунду II взять в жёны его сестру (и заодно не воевать за Ливонию), но тот потребовал себе в приданное треть русских земель. Тогда царские послы отыскали в предгорьях Кавказа дочь кабардинского князя Темрюка по имени Кученей. Прибыв в Москву, она быстро поладила с царём, и уже в 1561 году состоялась торжественная свадьба в присутствии митрополита Макария. Новую жену нарекли Марией Темрюковной. Вместе с ней в столицу прибыло её окружение с Кавказа, потеснив некоторых русских дворян и бояр у престола. В дальнейшем на этой почве распространятся слухи, что на последующие безумства царя надоумит именно Мария Темрюковна вместе со свитой.

Но пока что Иван IV из войны за Ливонию ввязывался в войну против Швеции и Литвы – конфликт приобретал европейский масштаб. В 1561 году Великое княжество Литовское объявило о вхождении земель ливонского ордена в свой состав, а населённые немцами области превращались в герцогство Курляндию под литовской протекцией. Получалось, что теперь русские войска оккупировали земли не Ливонского Ордена, а Литвы. Царь не собирался отступать. Сперва войска под командованием Андрея Курбского успешно разбили остатки ливонских войск и вступили в стычки с литовцами. В битве под Невелем в 1562 году князь Курбский упустил победу над литовским отрядом, разорявшим окрестности Пскова, чем вызвал недовольство царя, но не более. Князь насторожился, а Иван IV новой целью обозначил принадлежащий Литве крупный город Полоцк – его взятие могло открыть дорогу на столицу, Вильно. В феврале 1563 года русские войска под командованием уже самого государя взяли крепость штурмом. Даже в такой непростой ситуации Иван, казалось, контролирует положение дел.

Но дальше пошла настоящая чёрная полоса. Вернувшись в столицу, царь получил известие о гибели своего сына от Марии Темрюковны, Василия, – малыш не протянул и пяти недель. Тут же в мир иной отправился и Юрий Васильевич, родной брат государя. Затем преставился и митрополит Макарий. А бедолага Алексей Адашев попал в настоящую дедовщину воевод в Ливонии – все отказывались признавать безродного «выскочку» и не слушали его приказов, а наоборот – строчили царю доносы и жалобы. В итоге Адашева ещё в 1560 году заключили под стражу, где у него началась горячка, и бывший лучший друг царя скончался в одиночестве. Иван IV лишался близких людей одного за другим. Пришли донесения (скорее всего, ложные), что в этих трагедиях как-то замешан род Старицких. За своим двоюродным братом Владимиром Иван усилил слежку, а его мать насильно постриг в монахини. Добавка «веселых известий» пришла с фронта в Ливонии – русские войска терпели мелкие, но множественные поражения от литовцев. Это не сильно влияло на положение сторон, но конфликт затягивался. Иван IV начал снимать с постов воевод и удерживать их в столице; некоторым вменяли измену, а кого-то и вовсе казнили.

И тут в 1564 году выяснилось, что князь Андрей Курбский вместе с многими дворянами перебежал на сторону Литвы по собственному желанию. Он даже отправил царю письмо, где объяснял свой поступок тем, что царь творит злодеяния и вообще живёт не по-христиански. Сигизмунд II тут же одарил перебежчика земельными владениями, а сам князь передал литовцам сведения о расположении русских войск и данные о царских агентах в Прибалтике. Скорее всего, Курбский ещё до своей измены сливал сведения врагам, что объясняет начавшиеся поражения царских воевод. Иван IV был в бешенстве. Не столько из-за измены ближайшего соратника (ему уже давно было ясно, что верить нельзя никому), сколько из-за дерзких обвинений Курбского в свой адрес. Мало того, что сбежал к врагу, так ещё и пытается оправдываться и валит всю вину на царя! Иван IV решил отправить ответочку и популярно обосновать, что Курбский зарвался. В ответ царю пришло письмо уже с ответочкой от уже литовского князя, где снова были предъявлены обвинения в душегубстве и самодурстве. Иван IV настрочил новую ответочку на ответочку, где стал обосновывать идею о том, что только самодержавное правление годится для Русского царства. Ему в ответ пришло новое письмо от Курбского… суть вы поняли. Переписка Ивана IV и Андрея Курбского продолжалась около 15 лет, и в своих сочинениях они умудрились обсудить и историю страны, и её политическую систему, и православную веру, и даже возможное будущее. Вроде как Курбский даже пытался создать некую историческую книгу про своего бывшего государя, но так и не успел. В любом случае, их гневный пост-кроссинг радует историков и по сей день – без него тараканы в голове у обоих так и остались бы непонятыми.

Предательство Курбского привело к тому, что в голове у Ивана IV что-то снова коротнуло. В начале декабря 1564 года он вместе семьёй отправился из столицы в турне по монастырям. В этом не было чего-то необычного: царь слыл крайне набожным человеком и часто молился. Но в багаже с собой свита государя захватила личную библиотеку, драгоценные иконы, царский венец со скипетром и даже казну. Происходящее напоминало переезд под прикрытием. И действительно, в Александровской слободе, городке на севере от Москвы, царь решил остановиться. Оттуда в столицу было отправлено послание, адресованное и боярам, и простым горожанам. Царскую грамоту зачитали прилюдно: Иван IV больше не может править в стране, где воеводы его не слушаются и намеренно проигрывают войну, где бояре плетут интриги против него и его семьи, а потому государь отрекался от престола и передавал царство своему молодому сыну Ивану Ивановичу. Представьте реакцию народа на такой поворот событий и лица знати, понявшей, что царь обрёк её на самосуд, – схема «хороший царь, плохие бояре» работала ещё в XVI веке.

В Александровскую слободу тут же направилось уже боярское посольство с просьбой к Ивану IV вернуться на трон. После долгих уговоров царь соглашается вернуться в столицу – Боярская дума разрешает государю свободно обвинять в измене любого попавшего под подозрение человека и вершить любой «справедливый» суд от изъятия имущества до казни. Иван Васильевич получил в свои руки узаконенное средство устранения любого несогласного с ним человека. С этого момента мы можем смело величать Ивана IV Грозным. Но самое главное – в Русском царстве учреждается опричнина.

Вот и настало время для каноничного изображения Ивана IV Грозного

Этим непривычным для современного уха словом называли сразу две вещи: политику царя и особую территорию под его контролем. Часто с этим возникает путаница, так что есть смысл разобраться. Само слово «опричь» имело много значений, самое популярное из которых – «кроме». Но в нашем случае лучше перефразировать его в значение «особый». Иван Грозный выделил себе в особый личный удел около трети территории страны – преимущественно на севере и в окрестностях столицы. По сути царь огородил для себя одни из самых богатых ресурсами территорий с минимальным количеством чьей-то ещё земли. Даже полное название своих «новых» владений Иван выбрал соответствующее: «Государева светлость Опричнина». Фактически он создал государство в государстве, где единственным властителем и вершителем судеб стал только он. Всей остальной землёй Русского царства, которую называли земщиной, на бумаге управляла Боярская дума, а на самом деле все всё равно подчинялись царю.

«Я захотел сделать на своей территории отдельную территорию, чтобы, когда я хвастался своими территориями, я мог хвастаться территориями в территориях»

В опричнине была введена своя армия, свои приказы и своя казна. В окружение Иван набрал себе сначала пару сотен новых человек, но потом расширил круг этих опричников до нескольких тысяч. Опричниками хоть и стали некоторые родовитые князья и бояре, но по большей части царь выбрал себе не сильно богатых, но авантюрно настроенных знатных молодых людей. Ничего не имея за спиной, эти ребята готовы были во всём повиноваться царю ради карьеры. Их даже не смущали странные порядки внутри опричнины, напоминашие какую-то странную помесь монашеского ордена и жестокой секты. Всё больше ударявшийся в затворничество и религию царь объявил себя опричным игуменом, а своих сторонников назвал братией и облачил в чёрные монашеские одежды. Один из новых приятелей царя Афанасий Вяземский получил титул келаря (так называли завхозов в монастырях), а другой, Малюта Скуратов, объявлялся пономарём (так называли прислугу на богослужениях), и вообще все теперь жили не в «избах», а в «кельях». Вместе с другими видными опричниками Иван Грозный мог полдня проводить в молитвах, расписанных по часам. Во время общих трапез царь зачитывал Священное писание, а ещё регулярно упражнялся в игре на колоколах и церковном пении.

Но если вы подумали, что государь заигрался ролевым религиозным косплеем с новыми друзьями-нёрдами, то сильно ошибаетесь. Опричники приносили клятву верности царю и обещали не вступать в контакты с жителями земщины. Они получали право от царского имени творить суд над любым земским вне зависимости от статуса. Под своими монашескими нарядами они носили богатые одежды, маскируя для других свою принадлежность к новой «элите». Там же носилось и оружие, которое также можно было применять в любой момент и по любому поводу. Опричники перемещались по стране на лошадях, к сёдлам которых были прикреплены два, казалось бы, мало связанных друг с другом предмета – метёлка и собачья голова. Первая символизировала готовность выметать из страны «мусор», а вторая – готовность загрызть любого несогласного.

Новая «элита» Русского царства времён опричнины

Именно дальнейшие кровавые флешмобы деяния опричников с одобрения царя и называют опричниной, т. е. чрезвычайной политикой внутри страны, направленной на борьбу с «изменниками». Опричнина продолжалась с 1565 по 1572 годы и с первого дня начала своё превращение в театр абсурдной жестокости. По возвращении в столицу Иван Грозный тут же отправил на казнь нескольких воевод и родственников Владимира Старицкого. Все обвинялись в измене. С помощью опричников государь начал конфискацию у крупных бояр и князей их земель, переселяя бывших хозяев на окраины страны. Такие меры оправдывались борьбой с вездесущей изменой и ересью.

Против такой политики выступил митрополит Афанасий и сложил с себя полномочия в знак протеста. Царю нужна была хотя бы формальная поддержка церкви, и Иван обратился к старому знакомому, Филиппу Колычёву, игумену Соловецкого монастыря, и предложил ему митрополичий сан. Тот выставил главным условием прекращение опричнины и разделения страны на две части. После короткого спора Грозный приказал ему замолчать и через опричников и духовенство смог уговорить Филиппа стать новым митрополитом. Наверное, тот рассчитывал образумить царя, заняв высокий пост. Вскоре к царю явилась делегация из трёх сотен знатных мужчин от земщины, просившая прекратить опричную политику. Вместо внятного ответа их уже традиционно обвинили в измене и подвергли пыткам и казням – кого отхлестали кнутами на площади, кому отрезали языки. От смерти многих смог спасти Филипп, отговоривший Ивана от кровопролития.

Другое кровопролитие предложил прекратить уже Сигизмунд II, король польский и князь литовский. Он был согласен поделить Ливонию пополам с Иваном, установив границу по месту текущего расположения войск. Вроде как царь даже созвал специальный Земский собор, чтобы посоветоваться с подданными. Запуганные бояре и дворяне поддержали желание Грозного отказаться от мира и воевать до победного конца. Опричники тоже хотели продолжения Ливонской войны – их опричное войско могло продолжать разорять земщину, пока сами земские полки воюют с литовцами и шведами где-то далеко на границе. Так Россия потеряла свой предпоследний шанс выйти из Ливонской войны победителем.

Между тем опричный террор спустился с уровня бояр и дворян до купцов, ремесленников и крестьян. Опричники безнаказанно грабили и насиловали простых людей, обвиняя их в измене. Против кого или чего – царя это мало волновало. За возражение, а уж тем более сопротивление опричнику всё равно следовала казнь. Выходки опричников начали выходить из-под контроля, но царь Иван Грозный и не собирался их останавливать – наоборот, с его молчаливого одобрения или прямого приказа, сказанного посреди молитвы, отлавливались нелояльные воеводы-дворяне, родовитые бояре и даже их слуги. Под пытками из них выбивались любые показания и признания – все сознавались, что на самом деле служат Сигизмунду, крымскому хану, шведскому королю или самому антихристу. Особенно ярко себя проявлял в жестокостях тот самый Малюта Скуратов, родственник Бельских, ставший правой рукой царя в деле отлова несогласных. По свидетельствам некоторых историков, и государь лично принимал участие в кровавых допросах и казнях. Свои действия царь объяснял богоизбранностью, очищением мира от грешников и изменников. Выглядит, как будто царь окончательно свихнулся, но дочитайте до конца главы – там всё не так просто.

В таких условиях всё большую поддержку получали Владимир Старицкий и митрополит Филипп. И если первый не пытался сопротивляться и старался сохранить жизнь себе и своей семье, то второй решил бороться с опричниной в силу своих полномочий. Сначала Филипп пытался в разговорах один на один убедить царя не казнить, а миловать подозреваемых в измене, но Грозный перестал с ним видеться. Тогда в своих публичных молитвах митрополит стал просить Бога о прекращении кровопролития, чем ещё больше раззадорил царя. В марте 1568 года царь явился в Успенский собор со своей прислугой в чёрном обличье для благословления от митрополита. Однако Филипп умышленно не замечал Ивана, игнорируя его просьбы. После того как бояре стали мешать вести службу, митрополит обратился к царю с речью, где попытался запугать его перспективой оказаться вовсе не в раю за свои опричные дела. На что царь рассвирепел и прокричал: «Я был слишком милостив к тебе, твоим сообщникам, … но я заставлю вас жаловаться». Начались облавы на сторонников Филиппа, но те даже под пытками не давали какого-то явного компромата на митрополита.

Иван Грозный стал искать официальный повод начать смещение митрополита, который пользовался народной поддержкой и не давал разгуляться царским планам полностью. В ноябре 1568 начался официальный церковный суд над Филиппом, которого его бывшие коллеги по цеху обвиняли не то в колдовстве, не то в неправильном соблюдении обрядов. Весь этот цирк надоел митрополиту, и, сняв с себя мантию, он предпочёл самостоятельно сложить с себя сан, чем потерять его в судебной постановке. Опричники во главе с ещё одним новым любимцем царя, Фёдором Басмановым, объявили простому люду о низложении митрополита, переодели его в рваное тряпье и изгнали в монастырь под стражу. Царь подумывал сначала сжечь бывшего главу Русской православной церкви живьём или скормить его голодному медведю, но решил отправить его в вечное голодное заточение в далёкий монастырь. Участь Филиппа была печальна: в 1569 году в его келью зашёл за благословлением на очередной опричный поход тот самый Малюта Скуратов. Получив отказ, он задушил бывшего митрополита. Официальная версия: в комнате Филиппа было жарко и душно, тот и не выдержал. Почти все историки уверены, что Скуратов действовал по указке царя, не желавшего лично марать руки.

Малюта Скуратов и заключённый Филипп в «душной темнице»

Настал черёд Владимира Старицкого. Он уже передал свой крупный удел в опричнину и был отправлен под Астрахань оборонять границу. Путь князя лежал через Кострому, где население встретило его торжественно и радостно – приезд любого знатного человека, не связанного с опричниной, уже становился праздником. Об этом донесли царю, и тот вызвал Старицкого к себе в Александровскую слободу. По пути туда его окружили отряды Малюты Скуратова и ещё одного видного опричника Василия Грязно́го. У тех на руках были показания царского повара (полученные под пытками, само собой) о том, что Старицкий хотел отравить царя. Князя заставили принять яд, а его семью позднее жестоко казнили. Так царь избавился от ещё одного мнимого конкурента.

Иван Грозный обложил земщину долгом в 100 тысяч рублей за свои неудобства с переездом в Александровскую слободу – такие деньги невозможно было бы собрать и за целый век, а потому земщина все больше становилась похожей на опричнину: и там, и там боярство переставало играть значимую роль, а все важные решения принимались одним государем, мнившим себя наместником Бога на земле. Ах да, и не забывайте, что параллельно всё ещё шла Ливонская война.

Для получения преимущества в Ливонии Иван Грозный пошёл на необычный внешнеполитический трюк. Из оккупированных русскими территорий он соорудил марионеточное государство – Ливонское королевство. Во главе был посажен датский принц Магнус. У Дании и Швеции были свои тёрки в Балтике, а потому Иван хотел вбить клин между ними и через Магнуса управлять Ливонией. Для пущей верности Магнуса женили на дочери уже покойного Владимира Старицкого – так принц породнился с Грозным. Местное население обрадовалось – формально ими теперь управлял не грозный русский царь, а сын европейского короля, цивилизованный человек (который, правда, полностью подчинялся Москве). Ожидалось, что датский король, брат Магнуса, выделит помощь в борьбе со шведами, но датчане не захотели связывать себя союзом с Иваном, так что Магнус с юридической точки зрения действовал как бы сам по себе.

А тут ещё как раз удачно в Речи Посполитой умер король Сигизмунд II. Что ещё за «Речь Посполитая»? А это скрещённые в 1569 году Великое княжество Литовское и Польское королевство. Две страны давно шли к слиянию в одно целое. Внимательный читатель помнит, как ещё при московском князе Дмитрии Донском литовский князь Ягайло женился на польской королеве Ядвиге. Тогда две страны стали находиться в постоянном союзе. Теперь же по новому специальному документу-соглашению, Люблинской унии, две страны превращались в одну – Речь Посполитую. Само название с польского означает что-то вроде «общего дела», и ничего общего с разговорной речью тут нет. Для удобства автор будет время от времени эту новую страну всё равно называть Польшей. Почему? А дело в том, что весь процесс Люблинской унии – это уламывание польскою знатью литовских князьков войти в состав единой страны, чтобы их не поглотил русский царь. С созданием Речи Посполитой литовские земли оказались ещё больше подвержены польскому культурному и религиозному влиянию. Поэтому вместо страдавшей Литвы Иван IV получил на своих границах очень крупную Польшу, готовую продолжать войну. Но, как мы уже поняли, внезапно помер Сигизмунд, и в Речи Посполитой наступил период бескоролевья. По закону нового короля должен был избрать специальный орган – Сейм. Причём королём мог стать вообще любой человек знатного рода из любой страны (это вам не засилье Рюриковичей в России). Настолько любой, что одним из ведущих кандидатов поначалу был сам Иван IV Грозный. Его поддерживала некоторая часть литовской знати, считавшая, что тогда русский царь не разграбит их земли, а наоборот щедро наградит. Другими кандидатами были: француз Генрих из династии Валуа и Эрнест из династии Габсбургов (их поддерживали католики) плюс ещё с полдесятка польских воевод. Исход выборов оставим на потом, так как они затянутся на несколько лет. Думаю, вы уже догадались, что победит там вовсе не русский царь.

Одной из причин этого стало продолжение опричнины Иваном IV. После расправы с отдельными личностями и семействами ему была нужна рыба покрупнее. «А что насчёт целого города?», – наверняка предложил кто-то из ближайших опричников, намекая на Новгород, бывший свободолюбивый город, так долго когда-то сопротивлявшийся Москве. По официальной версии на имя царя пришёл донос от какого-то бездомного, что новгородская знать во главе с архиепископом Пименом задумала посадить на царский престол Владимира Старицкого, а потом передать Новгород и Псков под власть польского короля. Наверное, это один из самых абсурдных поводов начать репрессии в отечественной истории – Владимир Старицкий был уже на тот момент мёртв; какой был смысл передавать земли под власть польского короля, если ими должен быть править Старицкий; да и польского короля на тот момент вообще не было, так как в Речи Посполитой были выборы. Но Грозному сгодилась и такая ахинея, чтобы в декабре 1569 года снарядить опричный поход на Новгород, тот самый, на который Малюту Скуратова отказался благословить митрополит Филипп, из-за чего он и лишился жизни. Опричнина подходила к своему кровавому пику.

На север отправилось опричное войско в десяток тысяч человек. По пути в городах Тверь, Клин и Торжок были устроены показательные казни нескольких сотен человек, среди которых было много пленных литовцев и татар, но доставалось и гостившим здесь новгородцам. Настоящий же содом произошёл в Новгороде. Горожане попытались встретить царя хлебом-солью, но сразу после богослужения в главном Софийском соборе Иван Грозный забрал себе городскую казну, разогнал местное духовенство и обвинил архиепископа Пимена в измене. Этот парень когда-то помогал клеветать на митрополита Филиппа, а теперь его голым привязывали к лошади и ссылали на голодную смерть.

Сведения о дальнейших событиях в городе мы имеем самые разные, но ясно одно – начались беспорядочные погромы и массовые казни местного населения. Сначала опричники расправились с городской верхушкой, купцами и помещиками, а потом в течение месяца издевались над простыми горожанами и жителями окрестных сёл и городков. По разным данным в день умерщвлялось от нескольких сотен до пары тысяч человек самыми разными способами: от банального забивания насмерть дубинками до массового утопления в реке Волхов связанных членов семей и даже буквальной прожарки людей в муке. Не совсем ясно, что из этого – правда, а что – выдумки ошеломлённых очевидцев. Неизвестно также и точное число погибших – то ли не более 3 тысяч, то ли сразу 10–15 тысяч человек. Ясно одно: после опричного погрома Новгород в своём развитии был отправлен прямиком в древность Спойлер: откуда он так и не выбрался. После ухода опричников случился неурожай, вызвавший страшный голод на севере страны, а после (как будто мало было проблем новгородцам) на горожан обрушилась эпидемия чумы. Зимой 1570 года Иван Грозный отправился на запад, чтобы устроить опричный погром на бис, но уже в Пскове. Однако по невыясненным причинам царь ограничился казнью пары десятков знатных мужей в окрестностях и резко повернул обратно.

Если вам показалось, что опричники превратились в безнаказанных бандитов и мародёров, то ошибаетесь – их жизнь тоже зависела от воли царя. Причём даже высокий статус в опричной карьерной лестнице мог ничего не значить. Так, по возвращении в Александровскую слободу Иван Грозный устроил казни в своём ближнем кругу – под горячую руку попали семейство Басмановых и Афанасий Вяземский, знатные опричники плюс один из лидеров земщины и глава посольского приказа Иван Висковатый и ещё около пары сотен человек вместе с семьями. Все обвинялись в сговоре с новгородцами, то есть в измене царю. В конце июля 1570 года все эти люди потоком проходили через конвейер казней, где день за днём зачитывались приговоры и наказания. Царь всё больше изощрялся в пытках и мучениях обвинённых. Не будем поднимать возрастной рейтинг данной книги, а лишь упомянем предметы, использовавшиеся для подобных акций: огромные сковороды, раскалённые клещи, тонкие и толстые верёвки для перетираний и даже бочки с порохом. Эти московские казни всё окончательно запутали – с кем борется царь? Он казнил то земских, то опричных дворян и воевод; устроил кровавый разгром одного города, а потом пощадил соседний – абсолютно каждый житель страны вне зависимости от своего статуса оказывался в зоне риска. Ах да, и не забывайте, что параллельно всё ещё шла Ливонская война.

Жестокие будни опричного террора

Всем этим творящимся в Русском царстве бардаком решил воспользоваться крымский хан Девлет-Гирей. Он с конца 1550-х гг. ждал удачного момента для реванша. А тут как раз русский царь, своим «безумием» ставший знаменитым на всю Европу, разоряет свою собственную страну – почему бы не присоединиться? Когда донесения о пустующих южных рубежах и неспособности опричников воевать ни с кем, кроме простого народа, дошли до хана, он тут же снарядил конное войско в несколько десятков тысяч человек. Весной 1571 года началось первое крымское вторжение – Девлет-Гирей собирался пограбить южные и центральные уезды. Однако по пути он стал получать известия о том, что в русской столице почти не осталось обороны, а местное население запугано казнями и деморализовано. Тогда хан резко развернул войско на северо-запад и смог обойти укрепления царских воевод, а небольшие отряды опричников часто и вовсе разбегались, не вступая в бой. Сам Иван IV, узнав, что к Москве идёт орда, спешно покинул город и переехал в опричный Ростов. Обороной остался командовать земский князь Иван Бельский. Но силы были неравными, и когда татарские отряды подожгли пригороды, сражение превратилось в громадную суматоху – пожары быстро разделяли обороняющихся на мелкие части; они были не в силах остановить грабёж столицы. За несколько часов сгорел почти весь город, кроме каменного Кремля. Счёт погибших уже шёл на тысячи. В панике жители начали скапливаться в северной части города, где в давке у ворот полегло ещё больше людей. Командующий Бельский задохнулся в погребе своего дома, а некоторых знатных бояр растерзали в толпе. Довершили картину «страдающего средневековья» мощные взрывы пороховых складов, разрушившие часть кремлёвских стен, – заполыхал центр города. Сильный ветер превратил пожар в огненную бурю, сжигавшую вообще всё, что было к полу не прикручено. Даже Девлет-Гирей с Воробьёвых гор ужаснулся увиденному и не решился грабить Москву (или то, что от неё осталось). Он не стал дожидаться подхода основных русских сил и повернул на юг, по пути разорив ещё больше уездов.

Не нанеся сильного ущерба царскому войску, Девлет-Гирей нокаутировал экономику. Были разорены десятки деревень и городов, а от столицы Русского царства остались головёшки да пепелище, окружённое Кремлём. Царь приказал свезти из соседних городов и волостей купцов и ремесленников, чтобы начать заселять Москву заново. Для них отменили все налоги, и всё каменное строительство проводили только в столице. Но и с людьми было туго – по оценкам разных историков от набега Девлет-Гирея население сократилось не то на 200 тысяч человек, не то на полмиллиона: кого убили, кто умер от голода, а кого угнали в плен. Ах да, и не забывайте, что параллельно всё ещё шла Ливонская война.

Вскоре от крымского хана явилось посольство, требовавшее у Ивана IV выплаты повышенной дани, а ещё Астраханских и Казанских владений в придачу. Грозный русский царь даже был готов согласиться на возвращение Астрахани, но не более. По одной из летописей, государь даже разыграл представление перед послами, облачившись в покрывала и звериные шкуры. Прибедняясь, он хотел показать, что хан и так его уже достаточно обобрал и сжёг столицу, – пусть над ним смилуются. Дальше есть совсем уж маловероятные подробности, что в ответ послы дали ему ржавый нож от Девлет-Гирея, чтобы царь покончил с собой, раз он так жалок. Тогда Иван приказал казнить часть послов, а хану в Бахчисарай отправил топор вместо дани. Это означало войну, и в Крыму стали готовить новое войско для похода на будущий год.

Иван Грозный понял, что опричная политика начинает приносить больше вреда, чем пользы, – опричные полки не смогли ничего сделать против татар, да и верхушке своего «ордена» царь перестал доверять, как перестал когда-то доверять и Избранной раде. Слово «опричнина» оказалось под запретом, а показные представления опричников и массовые казни свернули. Правда, разделение страны на две части никто не отменял, просто произошёл ребрендинг: личный удел Ивана IV стали называть не «опричниной», а «царским двором»; «опричники» же переименовались в «дворовых». За использование старых наименований можно было даже поплатиться жизнью. Со стороны кажется, что царя кидает из крайности в крайность. Каждый дочитавший до этого места наконец-то получит ответ на главный вопрос: какую цель преследовал Иван Грозный, чего хотел добиться? Зачем это всё, а самое главное, зачем именно так?

Опричнина ушла в свой «скрытый» этап, когда на бумаге её отменили, а по факту царь продолжал непредсказуемо для своих подданных чудачить. Правда, среди продолжающегося тлена проблёскивали и действительно позитивные события. Часто причиной им, однако, был не царь, но оставшиеся в живых талантливые деятели.

Одним из таких событий стал разгром Девлет-Гирея в его очередном походе на русские земли в 1572 году. На этот раз крымский хан затевал не просто набег – его целью был захват Москвы и возрождение чуть ли не Золотой Орды под своим началом. Для такой задачи ему из Турции даже снарядили янычар – самых боеспособных воинов султана, которых выращивали из пленных мальчиков-христиан. Девлет-Гирей был уверен в победе настолько, что даже разлиновал ещё не захваченную русскую территорию на новые районы, которые он хотел отдать своим мурзам.

Но теперь русское командование подготовилось к нападению – на юг стянули почти 20 тысяч человек, включая стрельцов. Ими командовали воеводы Михаил Воротынский и Дмитрий Хворостинин. Но армия татар всё равно была больше, да ещё получила из Стамбула артиллерию для штурма городов. Когда вторжение началось, русские заняли оборону на реке Оке. Решающее сражение произошло в конце июля – начале августа 1572 года у деревни Молоди. Эта битва при Молодях, без сомнений, занимает первое место в топе самых недооценённых битв в русской истории (если бы таковой существовал). Девлет-Гирей попытался обойти русское войско и сразу добраться до Москвы, но постоянные удары в тыл от отрядов Хворостинина заставили крымского хана развернуться и дать бой. Тут-то и поджидал его уже Воротынский с гуляй-городом – так называли подвижные крепости. Десятки и даже сотни крупных дубовых щитов размером с большое окно ставили на телеги (или даже крепили колёса к ним самим), а затем делали в них прорези-бойницы для выстрелов из пищалей. Вся эта конструкция могла быть выстроена двигающейся стеной, а могла быть свёрнута в клубок и, словно адская карусель, крутиться и двигаться одновременно, обстреливая всё вокруг. Несколько дней татарская конница пыталась оббежать гуляй-город с тыла или же прорваться внутрь, но чудна́я крепость вместе с подоспевшими на помощь подкреплениями похоронила почти половину войска Девлет-Гирея.

Гуляй-город выглядел примерно так – представьте эту штуку в движении и ужаснитесь, как крымские татары в 1572 году

Вернувшись ни с чем, крымский хан, скорее всего, получил нагоняй от турецкого султана за трату военных ресурсов, и Османская империя отказалась от планов завоёвывать русские земли. Таким образом, победа Воротынского при Молодях не только спасла Русское царство от татарского завоевания, но и закрепила все присоединения Ивана IV, сделанные им в 1550-х гг. Однако, царь, кажется, не оценил заслуг князя. Жизнь Воротынского оборвалась уже в 1573 году, и историки до сих спорят, насколько к этой смерти был причастен царь. Так, Курбский писал, что Грозный чуть ли не лично выщипывал бедолаге бороду и обжигал его углями. Но, скорее всего, Воротынский оказался в очередном списке «изменников» и был казнён по приказу государя. И это во времена, когда всё ещё продолжалась Ливонская война.

Самое время узнать, чем же закончились выборы нового короля Речи Посполитой. Как мы помним, Иван Грозный был одним из фаворитов – властный и сильный правитель, который смог победить восточные ханства и оккупировать половину Ливонии, всё ещё сохранял свой авторитет, пусть и подпортил его опричниной. Но русский царь выдвигал слишком жёсткие условия своей коронации: он предлагал склеить Речь Посполитую и Русское царство в единую страну, но при этом дать полякам много вольностей. Далеко не всех в Польше устраивали такие замашки русского государя. На этом фоне всё популярнее в польском сейме становилась кандидатура француза Генриха Валуа, сторонники которого распускали слухи, что Иван IV в сговоре с другим кандидатом, Эрнестом Габсбургом, хочет поделить Польшу пополам вместе с немецкими государствами Спойлер: тренд «и мне кусочек Польши» станет особенно популярным в XVIII веке. В итоге победа досталась французскому кандидату. Оставалось выполнить последнее условие – жениться на Анне Ягеллонке, сестре покойного короля Сигизмунда. 23-летний Генрих не сильно хотел связывать себя узами брака с женщиной в два раза его старше. А потому, прознав о том, что вакантным стал уже французский престол, устроил спецоперацию по побегу из Польши: на огромном званом ужине массово споил всю знать и ускакал в Париж. Так в 1574 году королевское место в Речи Посполитой снова стало вакантным.

А вот Иван IV был как раз не против заключить брак с Анной Ягеллонкой – царь как раз находился в поиске новой супруги. Дело в том, что ещё в 1569 году, в самый разгар опричнины, его вторая жена, Мария Темрюковна, скончалась. Государь, конечно же, во всём обвинил мнимых бояр-«изменников», сведших супругу в могилу, но очень скоро стал подыскивать себе новую невесту. Ею стала Марфа Собакина, дочь дворянина из Коломны, – царь выбрал её на специально устроенных смотринах в 1571 году. Некоторые историки считают, что Собакиных проталкивал Малюта Скуратов, чьё семейство и организовывало свадьбу. Но счастье продлилось недолго – ещё незадолго до свадьбы невеста царя серьёзно заболела, а через две недели после брака скончалась. Государь получил от церкви подтверждение того, что брак можно считать несостоявшимся, и среди других участниц смотра в начале 1572 года быстро выбрал себе новую пассию – Анну Колтовскую, ещё одну дворянскую дочь. На смотре невест она заняла почётное второе место, и выбор царя был закономерен. Вообще есть много версий касательно того, как именно проходило это средневековое «Давай поженимся!». По официальной версии девушек собирали в отдельной комнате, к ним приходил царь и после небольшого знакомства немного общался с каждой. По другой версии, выбирали не жену, а чуть ли не инкубатор для будущих детей – мол, девушек раздевали, и их даже осматривали зарубежные лекари. Как бы то ни было, а Иван Грозный быстро разочаровался в новой жене – уже через полгода Анну Колтовскую постригли в монахини и сослали в Суздаль. Причины резкого раскола историки не знают, но полагают, что и тут не обошлось без Малюты Скуратова. Возможно, опричник умышленно наговаривал на родственников невесты, не желая делиться влиянием у престола. А может быть, ребята просто не сошлись характерами. Так или иначе, Анна пережила своего супруга почти на 40 лет и стала одной из немногих девушек, оставшихся в живых после близкого знакомства с Иваном IV. Кстати, почти одновременно в монастырь была сослана и жена сына Грозного, царевича Ивана Ивановича, Евдокия, – официально её обвинили в бесплодии, но, скорее всего, она чем-то не устроила государя. Этот развод нам ещё пригодится в следующей главе.

Итак, русский царь претендовал на польский трон. Но в предвыборную гонку вступил новый участник – трансильванский князь Стефан Баторий. Трансильвания, которую все знают как условную родину знаменитого графа Дракулы, на самом деле была венгерским княжеством на границе с Османской империей. В этих жестоких краях происходили постоянные стычки, а потому закалённый боями и интригами Стефан Баторий при поддержке турецкого султана силой смог склонить Сейм на свою сторону – в 1575 году он был выбран новым королём Речи Посполитой. Бездействие Ивана IV, не пытавшегося сильно агитировать за себя, привело к тому, что Русское царство потеряло свою последнюю возможность выйти из Ливонской войны победителем.

Не то чтобы в ответ на это, но Иван IV решил опять удивить всех эпатажным перфомансом. Всё в том же 1575 году он внезапно для всех во второй раз отрёкся от престола и передал свой царский титул татарскому князю Симеону Бекбулатовичу. Настоящее имя этого персонажа – Саин-Булат хан, он являлся сыном правителя Ногайской орды (той самой, которая то воевала с Россией, то входила в её состав), правнуком хана Ахмата (того самого, который пытался спасти ордынское иго на реке Угре) и прямым потомком Чингисхана (того самого, который покорил полмира). Скорее всего, Иван IV приблизил этого ногайского царевича через несколько лет после взятия Казани и Астрахани, как и многих других татарских князьков, желавших построить карьеру при царском дворе в Москве, – часто нужно было лишь принять православие и поклясться в верности государю. Так, Симеон Бекбулатович командовал частью русских войск в Ливонии и даже женился на дальней родственнице царя. И всё равно, назначение этого персонажа на царство шокировало всех. Автор неспроста называет Симеона Бекбулатовича «персонажем», ведь догадливый читатель уже понял, что всё это было очередной политической постановкой, срежиссированной лично Иваном Грозным.

Вчера ты – простой татарский княжич, а сегодня – русский царь в модном наряде

На бумаге всё выглядело так: татарский царевич становился русским царём, а Грозный теперь объявлялся простым удельным князем «Иванцом Московским». Он управлял своим уделом – бывшей территорией опричнины, а Симеон Бекбулатович – бывшей земщиной, которая теперь объявлялась уже его уделом. Наверное, если бы существовали средневековые юристы, они бы сломали голову в попытках распутать, кому теперь что принадлежит. На самом деле, всем руководил Иван IV, а через подставного «царя» он решал две задачи: чистка неугодных бывших опричников и изъятие от церкви новых земель в пользу себя и государства. Для последнего от имени Симеона вышел указ, где у монастырей отнимались все грамоты на владение ими своими землями. Многие из этих грамот выдавались ещё первыми московскими князьями, и такие изъятия считались нарушением всех законов. При попытках всё это оспорить у Ивана Грозного тот оправдывался в духе: «А что я? Это не я указ издал, а наш новый царь – великий князь Симеон Бекбулатович!».

Через 11 месяцев, в августе 1576 года, Иван IV вернул себе трон, а татарский царевич теперь нарекался Великим князем Тверским. Произошла типичная политическая рокировка. Царь тут же вернул всем монастырям их грамоты на владение землёй, но с дополнениями – часть территорий отдавалась государю. Церковь молча согласилась, лишь бы получить обратно хоть что-то из своих земель.

А к тому времени русские войска вместе с датским принцем Магнусом захватили ещё пару крепостей в Ливонии, но Рига и Ревель так и остались под контролем поляков и шведов соответственно. При этом Иван IV всё ещё полагал, что до победы оставалось совсем немного. О чём он не знал, так это о переговорах Магнуса со Стефаном Баторием. В марионеточном Ливонском королевстве росло недовольство местного населения – русский царь присылал на их земли своих дворян-помещиков и раздавал им земли, а местных несогласных ссылал подальше или вовсе казнил. Некоторые ливонские крепости соглашались сдаваться только Магнусу, но никак не Ивану IV. Напряжение между правителями росло, и пусть государь женил датского принца во второй раз после смерти жены, но приданого дал ему совсем немного. Возможно, Иван Грозный стандартно не хотел сильно доверять кому бы то ни было, и тем более иностранцу.

В январе 1577 года в очередной раз не удалось взять непокорный Ревель. Через полгода выяснилось, что Магнус «внезапно» перешёл на сторону Речи Посполитой и передал свои земли Стефану Баторию. Очередная измена спутала Ивану Грозному все карты. В руках поляков оказалось много европейских наёмников Магнуса, а новый польский король объявил от своего имени продолжение войны с русским царём и даже пытался склонить на свою сторону часть русской знати, уставшей от кровавых проделок своего государя. В 1579 году после трёх месяцев осады русский гарнизон сдал Полоцк, захваченный царём 15 лет назад. Война затянулась настолько, что всем почти не было дела до Ливонии. Так, Иван Грозный предложил Баторию все захваченные ранее русскими земли, кроме нескольких городов, но получил отказ и встречное предложение отдать вообще всё и заплатить компенсацию сверху.

Новый польский король быстро смекнул, что нет смысла воевать с Иваном Грозным в нейтральной Ливонии, а нужно перенести боевые действия на русскую территорию. Польские отряды стали разорять смоленские и даже рязанские земли. В ответ русские полки пытались наносить встречные удары, но получалось плохо. Два десятка лет войны и опричный террор окончательно истощили войско и страну – оборона начала рассыпаться. Летом 1581 года Стефан Баторий не решился брать в осаду Смоленск и повернул на север к Пскову. Местное население бросало свои пожитки и спасалось бегством в центральные и восточные части страны.

А в это время Иван IV, возможно, в попытках утешить себя, пытался построить свою любовь. Формально он всё ещё состоял в браке с Анной Колтовской, пусть и сосланной в монастырь. Церковь ни за что бы не позволила царю заключить четвёртый брак. Да и «сваха» Ивана в лице вездесущего Малюты Скуратова была подстрелена в Ливонии во время штурма одной из крепостей. Поэтому все дальнейшие женщины при царе носят крайне двоякий статус – не то жёны, не то просто любовницы или сожительницы. В существовании некоторых (например, с царём в 1573 году была некая Мария Долгорукая, существование которой «обнаружили» только в XIX веке) историки вообще сомневаются, считая, что их специально выдумали позднее, чтобы выставить Грозного похотливым любителем женщин. Действительно, мотивы царя в выборе невест были странными: современники отмечают, что главным критерием был внешний вид девушек. Вероятно, набожный Иван желал обладать женщиной официально, как супруг, – поэтому и затевались браки, пусть и не признаваемые церковью. Так, в 1574 году его супругой стала Анна Васильчикова, очередная боярская дочка. Но буквально через год царь охладел к своей избраннице и пятую жену Грозного насильно постригли в монахини. Уже в 1575 году сожительницей царя становится вдова Василиса Мелентьева. Её мужа вроде как убили опричники, но дама была так хороша собой, что царь был готов на очередной постановочный брак, где он сам для себя прочитал молитву-благословение. Однако Василисы хватило государю на два года; возможно, из-за интрижки с молодым прислугой, её не то сослали, не то отравили – просто её след в истории дальше теряется, а некоторые исследователи считают Мелентьеву очередным выдуманным персонажем.

Зато последний брак Ивана IV Грозного нам известен хорошо. Речь идёт именно о браке, а не о простом сожительстве; пусть и был он заключён без согласия церкви в кругу близких людей. В 1580 году царь женился на Марии Нагой, племяннице одного из своих приближённых. Правда, почти 50-летний государь внешне и физически представлял из себя довольно жалкое зрелище. Исследования останков показали, что на фоне постоянных нервных срывов и сурового средневекового быта у царя развивались болезни – от сифилиса до наростов на суставах, из-за которых царь почти не мог самостоятельно передвигаться. И при всём при этом у супругов родился сын Дмитрий. Ни церковь, ни сводные братья от первой жены Анастасии, Иван и Фёдор, не признавали этого ребёнка законнорождённым. Сам мальчик здоровьем не отличался, но вызывал опасения у знати своим существованием. Спойлер: даже после своей смерти он будет вызывать политические кризисы своими «воскрешениями» в виде самозванцев.

Между тем исход Ливонской войны и судьба страны зависели от того, удастся ли польским войскам Стефана Батория взять Псков. Так им бы открылась дорога на Новгород, а оттуда – в центральные уезды и на Москву. В августе 1581 года началась осада Пскова. К слову, польская шляхта (дворянство) тоже очень устала от войны и требовала от Батория поскорее принудить русского царя к миру. Король выбил из сейма и соседних стран денег на последнюю военную кампанию, так что кровь из носу, но Псков надо было брать.

Обороной города командовал князь Иван Шуйский. Ему досталась хорошо укреплённая система обороны с крепкими каменными стенами, многочисленными башнями и хитрыми системами подземных ходов. Была только одна проблема – польское войско было примерно в 4–5 раз больше по численности, и у поляков было несколько пушек и сапёров. План был простой: удерживать поляков под городом как можно больше. Шуйский прознал, что у Батория есть проблемы с порохом и снаряжением, а потому приказал сжечь все окрестные поселения за пределами городских стен, чтобы полякам было нечем поживиться. В самом Пскове пушек и пороха было навалом – их сюда свозили из захваченных ливонских крепостей всю войну. Вдобавок по окрестностям перемещался конный отряд Симеона Бекбулатовича, который мог время от времени нападать на польские лагеря и обозы.

Поляки начали рыть траншеи и подвозить к стенам города огромные туры, чтобы пробить бреши в стенах. К началу сентября удалось сделать несколько проломов в крепости. Решили штурмовать, пока защитники не успели заделать дыры. 8 сентября польские войска вместе с наёмниками хлынули в крепость. Быстро им удалось даже занять одну из крепостных башен – казалось, что оборона Шуйского вот-вот рухнет. Внезапно русские пушки начали стрелять по своей же башне, а потом местные умельцы и вовсе подорвали её полностью. Затем шокированные такими приёмами поляки не выдержали контратаки толпы из псковских воинов и горожан и в панике бросились бежать.

Взбешённый Стефан Баторий в течение следующего месяца безуспешно перепробовал все имеющиеся средства: подкопы для подрыва стен оказались разрушены подрывами уже со стороны псковичей; пожары от раскалённых ядер быстро потушили; а специальный отряд с ломами и кирками, проломав стену, обнаружил за ней ещё одну такую же. В ноябре начался второй штурм города, но на этот раз поляки даже не дошли до стен города из-за обстрелов. Баторий начал готовиться к зимовке, а для подрыва морального духа отправил часть войска на захват соседнего с городом Псковско-Печерского монастыря, но местный гарнизон из 300 спартанцев стрельцов отбил нападения.

Героическая оборона Пскова вынудила польского короля в декабре 1581 года вступить в переговоры с Иваном Грозным о перемирии. Уже в январе 1582 года под Псковом был подписан Ям-Запольский мир между Речью Посполитой и Русским царством. Иван IV отказывался от всех своих притязаний на ливонские земли, которые вошли в состав Польши (впрочем, оставались ещё ливонские города под шведским контролем – о них чуть позже), также Стефану Баторию возвращались Полоцк и прочие захваченные литовские поселения, а Иван IV получал обратно всё то, что успели оккупировать поляки. Фактически стороны вернулись к тому же, с чего начинали. Была только одна оговорка: мир заключался на 10 лет, так что все всё понимали – после передышки война может возобновиться.

Царские войска параллельно готовились к атаке шведских позиций в Ливонии – с ними война ещё продолжалась. После нескольких успешных битв шведское правительство забеспокоилось. Со шведами в переговоры тайно вступил Стефан Баторий и предложил отдать их владения в Ливонии ему, а взамен он предлагал финансовую помощь против Ивана IV. Шведы недолюбливали поляков так же, как и русских, а потому отказались. Русская дипломатия рассчитывала на то, что Швеция и Речь Посполитая обязательно сцепятся друг с другом за остатки Ливонии и вот тогда-то настанет лучшее время для реванша. Но пока что после неудачной осады шведами Орешка было решено заключить мир и с ними. В 1583 году подписали Плюсское перемирие на 3 года, по которому русский царь снова отказывался от своих владений в Ливонии и ещё от нескольких новгородских крепостей, включая Ивангород. Получалось, что тут Русское царство оказалось в положении ещё хуже, чем перед стартом войны.

На такие условия Ивана Грозного вынудили пойти две не самые весёлые вещи. Прежде всего, экономика страны пребывала в состоянии комы – по оценке историков только 10 % всех пахотных довоенных земель обрабатывались. На остальные поля просто не хватало людей: опричнина, Ливонская война, голод и эпидемии либо истребили целые уезды и волости, либо заставили их население мигрировать куда подальше. Для экономического и хозяйственного кризиса тех лет у историков есть даже специальное название – поруха. Чтобы хоть как-то остановить отток населения, царь пошёл на радикальную меру. В 1581 году были введены так называемые заповедные лета – специальным царским указом запрещался переход крестьян к новым хозяевам в Юрьев день, то есть их фактически прикрепили к одному месту и лишили свободы передвижения. Заповедные лета должны были быть временной мерой, чтобы дать экономике восстановиться во время порухи. Думаем, вы уже догадались, что этот запрет остался постоянным. Спойлер: до узаконивания крепостного права оставалось всего полвека.

Второе печальное событие касалось семейных дел государя – он лишился своего главного наследника, царевича Ивана Ивановича. Или правильнее сказать, что государь лишил себя наследника. Своими собственными руками. Отношения между отцом и сыном были натянутые – государь регулярно вмешивался в личную жизнь своего сына и прямо способствовал пострижению первых двух жён царевича, Евдокии Сабуровой и Феодосии Соловой, в монахини, обвиняя их в бесплодии. С третьей женой, Еленой Шереметевой, свёкор обошёлся ещё жёстче. Сначала обратимся к самой популярной версии истории: в ноябре 1581 года царь внезапно явился в Александровскую слободу, где в одной из палат застал отдыхавшую на скамье в одной ночнушке беременную Елену. Та, скорее всего, не ожидала прибытия царя и спокойно вела свой быт. В итоге Грозный начал истерить по поводу духовных скреп и приличий, параллельно колотя своим посохом невестку. От побоев Елене ночью стало то ли плохо, то ли у неё вообще случился выкидыш. Разъярённый царевич Иван Иванович примчался к Грозному с требованиями перестать рушить его семейное счастье, за что и получил посохом уже в свой висок. После нескольких дней лихорадки царевич Иван скончался. Все мы видели этот сюжет на знаменитой картине Ильи Репина. Но, скорее всего, тут много вымысла.

Перед вами не только гибель царевича, но начало заката целой династии

Царь потерял ключевого наследника – со своего взросления Иван Иванович готовился принять правление Русским царством. Теперь у Грозного оставался только один законный наследник – Фёдор Иванович. Но у этого царевича были определённые проблемы со здоровьем физическим и, возможно, психическим, а потому перспективы России были туманны. Официально внебрачный сын от Марии Нагой, Дмитрий Иванович, рассматривался как крайний вариант, да и у того время от времени случались странные припадки. Дряхлеющий Иван IV попытался тряхнуть стариной и отправил предложение руки и сердца не кому-нибудь, а самой королеве Англии Елизавете. Но когда послы донесли ему, что та уже не молода, да и старость берёт своё, – тогда царь задумал свататься к Марии Гастингс, племяннице королевы. Не получив внятного ответа от англичан (очевидно, был бы отказ), царь в буквальном смысле начал загнивать – у него появились опухоли и постоянные приступы боли.

Примерно в таком же состоянии Иван Грозный оставил и своё царство – разорённое Ливонской войной, опричниной и крымскими набегами. То тут, то там возмущалось местное население, недовольное заповедными летами и неурожаем. Соседние страны были прекрасно осведомлены о порухе в Русском царстве и готовились вмешаться во внутренние дела, если бы появилась такая возможность. Но самое страшное – это то, что царь в своём желании привести всех и вся вокруг себя к подчинению уничтожил целое поколение знатных бояр и дворян. Да, часть из них и правда была не прочь устроить интригу или обогатиться за счёт казны, но ведь под раздачу опричников попали и вполне себе способные военачальники и управленцы. Кто не успел спрятаться в монастыре или перебежать к врагам, оказывался жертвой доносов и часто заканчивал свою жизнь в пыточной камере. Получилось, что Иван IV не просто истреблял оппозицию – в какой-то момент он явно пытался низвести боярство до полного уничтожения. Добился ли царь своей цели? Вообще-то нет. Вместо людей, которые могли бы возразить государю, в последние годы правления Грозного его окружали крайне сомнительные персонажи, во всём соглашавшиеся с царём и подталкивавшие его к очередным непродуманным идеям. Эти беспринципные ребята быстро смекнули, что правителем можно умело манипулировать, да и вообще царская власть – штука относительная. Правильный донос или вовремя сделанный поклон в пол с извинениями решали многие проблемы новой элиты страны. Вместо истребления боярства Иван IV в итоге просто поменял его состав, а вместо укрепления царской власти в глазах подданных наоборот её расшатал. Представьте себя на месте простого крестьянина или горожанина: вы пережили два крупных пожара в столице, два страшных набега из Крыма, минимум 7 лет опричнины и целых 25 лет Ливонской войны. А после всего этого вам ещё и запрещают менять своё место жительства. В ожидании нового «фокуса» от государя вы всё больше сомневаетесь, действительно ли этот человек – наместник Бога на земле. Доколе можно терпеть опричные выходки и военные авантюры? Вся эта пороховая бочка недовольства и депрессии рванёт уже в Смутное время через два десятка лет.

Ну а 18 марта 1584 года первый русский царь Иван IV Грозный скончался от своих болячек. Вроде как это случилось во время игры в шахматы. Своё царство он передавал Фёдору Ивановичу, а Дмитрию доставался свой небольшой удел в городе Углич. Но следующий десяток лет страной будет управлять совсем другой человек.