Фёдора Ивановича почти не готовили к царствованию. Хоть он и был вторым сыном Ивана Грозного от первой жены, Анастасии Захарьиной-Юрьевой (Романовой), все надежды возлагались на царевича Ивана Ивановича – активного и крепкого молодого человека. Достаточно кроткий и спокойный Фёдор Иванович редко привлекал внимание отца. Сам Иван IV отмечал лишь только набожность своего второго сынишки: «более для кельи, нежели для власти державной рождённый». Так бы и продолжалась вся эта семейная идиллия – Иван Иванович всё больше бы познавал искусство казнить без разбору править царством от своего отца; а Фёдор продолжил бы каждодневно посещать монастыри да развлекать себя молитвами с церковным звоном. Всё переменилось в 1581 году после смерти Ивана Ивановича в ходе потасовки с царём – наследником объявлялся Фёдор Иванович.

Знакомьтесь – Фёдор Иванович, последний царь из династии Рюриковичей

Само собой, эта новость круто поменяла судьбу не только второго сына Ивана Грозного, но и ещё двух семейств: Захарьиных-Юрьевых (Романовых) и в особенности Годуновых. С первыми читатель уже сталкивался ранее: это родственники первой жены Ивана IV и матери Фёдора, которую в народе вспоминали с большой теплотой – при ней Иван был ещё не «Грозным», и вообще тогда трава была зеленее. А вот с Годуновыми настало самое время познакомиться поближе.

Род Годуновых берет своё начало где-то во времена Ивана Калиты. Тогда они ещё носили не то фамилии, не то клички – Зерно, Кривой и так далее, – но исправно служили московским князьям, не сильно выделяясь на фоне остальных. Однако учреждение Иваном Грозным опричнины дало Годуновым шанс проявить себя. Владения главы семейства Дмитрия Годунова находились в Вязьме, которую царь как раз включил в свою опричнину, – а значит, их землям не грозило сильное разорение. В 1570-х годах свою политическую карьеру начал уже Борис Годунов, племянник Дмитрия Годунова. От рядового опричника всего за год Борис смог стать одним из организаторов свадьбы Ивана Грозного на третьей жене, Марфе Собакиной. Ивент-менеджер из Годунова вышел настолько хороший, что, несмотря на скорую смерть невесты, в том же году он сам женился на дочери Малюты Скуратова – так он породнился с опричной элитой. В 1575 году Борису крупно везёт – его сестра Ирина Годунова становится возлюбленной царевича Фёдора Ивановича и после их свадьбы Годуновы добывают себе родство уже с Рюриковичами (пусть и не кровное). А когда Фёдора объявили наследником, то Ирина Годунова и вовсе становилась будущей царицей. Перед смертью Ивана IV она была одной из тех, кто был рядом с дряхлеющим стариком, – быть может, поэтому на Годуновых удивительным образом не упало ни одного обвинения в измене.

Ирина Годунова и её брат Борис. Почему последний в царских нарядах? А потому что после Фёдора править Русским царством будет именно он

В итоге с воцарением в 1584 году Фёдора Ивановича у престола всем стали распоряжаться именно Годуновы. Судите сами: царский дворецкий – Григорий Годунов; конюший – Борис Годунов; глава Стрелецкого приказа – Иван Годунов; одним из видных дипломатов стал Семён Годунов. В связи с этим в исторической науке есть довольно попсовая трактовка дальнейших событий: за всеми делами Фёдора Ивановича якобы стояли Годуновы, а в особенности Борис, который через свою сестру-супругу царя был реальным управителем Русского царства.

Подтверждая версию историков о несамостоятельности Фёдора, иногда можно встретить упоминание некоего опекунского совета в помощь государю. Но, скорее всего, речь идёт о некоем ближнем круге бояр-помощников, с которыми царь советовался по важным делам. С семействами Годуновых и Захарьиных-Юрьиных к престолу смогли приблизиться и живучие Шуйские, которые, пережив опричнину, всё ещё сохраняли былое богатство и влияние. Именно противостояние Шуйских и Годуновых за спиной царя и запустило семейные разборки, повлиявшие на дальнейшую судьбу династии Рюриковичей.

Фёдор Иванович первым делом убрал подальше из столицы своего сводного братца – царевича Дмитрия. Его вместе с семейством Нагих, родственниками последней жены Ивана Грозного, отправили в Углич, чтобы те не интриговали против Фёдора. Дмитрий Иванович считался бастардом – незаконнорождённым сыном Ивана IV, а потому не мог претендовать на царство. Но все всё прекрасно понимали: если что стрясётся с Фёдором, судьба даст Дмитрию и семейству Нагих шанс подняться из грязи в князи. Поэтому царь и переживал по поводу будущего наследника, но детей у него от Ирины Годуновой не получалось. А это уже беспокоило Годуновых, которые именно через брак Ирины с царём и сохраняли своё влияние. О том, что что-то было неладно в царской чете, мы знаем из пары провальных спецопераций, организованных Борисом Годуновым.

Так, в начале 1585 года из Москвы Борисом было отправлено секретное посольство в Вену, столицу Австрии. Целью переговоров был возможный брак Ирины с австрийским принцем после возможной смерти Фёдора Ивановича. Скорее всего, Годунова беспокоило здоровье царя, и он уже продумывал варианты, как сохранить власть в случае форс-мажора. И он случился, потому что об этой авантюре прознали при дворе, но Борис каким-то образом сумел выкрутиться.

Всё в том же 1585 году Годунов уже из Англии выписал специальную акушерку для своей сестры. Царица Ирина была в очередной раз беременна, но все предыдущие попытки родить наследника заканчивались выкидышами. Судя по всему, были какие-то сложности со здоровьем, и Борис пытался помочь царской чете получить наследника. Несмотря на то, что в переписке с английским послом пользовались шифрами и намёками, заморского доктора и повивальную бабку арестовали в Вологде. Назревал нешуточный скандал – православной царице выписали лекарей-еретиков! Борис Годунов смог снова замять дело и не предавать его публичной огласке, однако лидер клана Шуйских, Иван, понял, что позиции Годуновых зависят от фертильности царицы.

После очередной неудачной беременности Шуйские вступили в переговоры с митрополитом Дионисием и добились от него согласия потребовать от Фёдора Ивановича развода с Ириной Годуновой. Короче говоря, затевался заговор по смещению Годуновых от престола. В 1586 году группа бояр во главе с И. Шуйским и Дионисием явилась к царю и потребовала постричь его жену в монахини, оформить развод и ради сохранения династии жениться на более плодовитой женщине. Свои слова они подкрепили письменным прошением, где свои подписи поставили епископы и члены Боярской думы.

Тут-то Фёдор Иванович и показал, что его зря посчитали тюфяком. Он отказался расставаться с Ириной Годуновой, а за попытку вмешиваться в личную жизнь сослал некоторых Шуйских подальше, а Дионисия и вовсе лишил митрополичьего сана. Мы можем только подивиться, что сын Ивана IV, такого любителя женщин, был готов пожертвовать даже продолжением царского рода, лишь бы не расставаться с пусть и бездетной, но любимой женой. Выбирая между судьбой Русского царства во главе с Рюриковичами и личным счастьем, Фёдор выбирал второе. Впрочем, это не мешало тому же Борису Годунову при любом удобном случае постригать в монахини особо привлекательных боярских дочек, чтобы царю даже не приходило в голову менять спутницу жизни.

А между тем в Речи Посполитой «в тему» бездетным умер король Стефан Баторий. Это означало, что Польшу снова ждут королевские выборы; и да, Фёдор Иванович, как и его отец когда-то, точно так же выдвигался кандидатом. Его поддерживали литовские дворяне, не желавшие усиления польского влияния: они считали, что слабый здоровьем русский царь не будет самостоятельным в своих решениях и им можно будет манипулировать. Но условия королевского трона Польши были неприемлемы для православного правителя: принять католичество, перебраться в Краков и в своём титуле сначала упомянуть Польшу, а потом Россию. Да и соперники у Фёдора были посерьёзнее – австрийские Габсбурги, итальянские Медичи и шведский принц Сигизмунд Ваза. Именно последний в 1587 году и стал новым польским королём под именем Сигизмунд III. Спойлер: этому парню во время Смуты даже удастся вполне официально стать русским царём (пусть и непризнанным).

Тем временем Фёдору Ивановичу с наследниками или без них предстояло разобраться с тяжёлым наследством от Ивана IV: почти потерянный выход в Балтийское море, почти покорённое Сибирское ханство, запуганное и недовольное опричниной население, запущенные поля на севере и западе царства, разрушенная экономика… Тоже приметили Сибирское ханство в предыдущем предложении? Самое время разобраться, что же параллельно концу правления Ивана Грозного происходило за Уральскими горами. Почему этот сюжет автор не разобрал в предыдущей главе? А потому что сам царь не сильно был в курсе того, что сотворила группа казаков во главе с Ермаком Тимофеевичем в Западной Сибири. Зато последствиями походов Ермака будет пользоваться именно Фёдор Иванович вместе с Борисом Годуновым.

Сначала стоит разобраться, кто такие казаки и что они забыли в Сибири. Само слово «казак» происходит из тюркского языка и означает что-то вроде «свободного человека» или «удалого человека». Примерно с XIV–XV вв. параллельно совпадали два тренда: ухудшалась жизнь крестьянства и расширялось Русское государство. И всё чаще и чаще от плохой жизни земледельцы мигрировали или банально сбегали от своих хозяев в земли, где их было бы сложнее отыскать и где можно было бы начать самостоятельное дело. К сожалению, большая часть этих земель была в южном и восточном приграничье – «диком поле». Так называли огромную территорию от нынешней Одессы до Белгорода, где пригодные для земледелия степи привлекали отряды кочевников и разбойников. Вроде как и вспахать поля с большим урожаем можно, но только если сможешь уберечь свои посевы от грабежа кочевников и бандитских шаек. Свобода в этих местах стоила многим рабского плена или жизни. Посему в этих краях выживали только самые закалённые и приспособленные ребята. С каждым столетием сюда стекалось всё больше и больше людей из самых разных уголков русских земель, к ним прибавлялись беглецы из православных территорий Речи Посполитой – их уже с конца XVI века стали называть малороссами и украинцами. Постепенно стали образовываться полукочевые поселения, где у бывших беглецов формировались свои особые порядки и обычаи. Они существовали как бы сами по себе, а пропитание добывали либо земледелием, либо набегами по обе стороны границы – под раздачу попадали и татарские кочевники, и русские купцы. Так и формировалось казачество – микс разных по этническому (разные славянские народности) и социальному составу людей.

Возрастающая активность казаков вызывала беспокойство русских государей – с одной стороны, бравые ребята отлично защищают границы от незваных гостей и регулярно досаждают недругам у рубежей; с другой стороны, их вольные порядки плохо вязались с подчинением всех царю, казачий полуразбойный образ жизни мешал местному населению. Их поселения на Дону и Поволжье продолжали расширяться вместе с бегущими от опричнины из центральных уездов крестьянами. Не желая иметь под боком неподконтрольную вооружённую ораву, отдельные русские воеводы и знатные люди стали использовать казаков как наёмников в войско и охранников своих владений. Некоторых даже удавалось привлечь на постоянную службу за жалованье, но массово казаки подчиняться государству не желали.

В середине 1570-х гг. к услугам донских казаков обратился богатый купеческий род Строгановых. Им с разрешения царя Ивана Грозного достались богатые земли в районе современной Перми, которые позднее вошли в состав опричнины и остались нетронутыми погромами. На солеварении и добыче шкур в промышленных масштабах Строгановы быстро разбогатели – главный консервант потребляло местное население, а меха лесных обитателей вывозились за рубеж. Но, как всегда, был один нюанс. Владения семейства граничили с Сибирским ханством, самым восточным осколком Золотой Орды. Населения в ханстве было немного, технологический прогресс не продвинулся со времён Чингисхана, а из-за сурового климата туристов тут и не ждали. Москве тоже не было дела до соседей за Уральскими горами, а потому после взятия Казани и Астрахани, отправив один раз вооружённое огнестрелом посольство, добились выплаты дани русскому царю от сибирских ханов. Так и жили не тужили, пока у власти не оказался амбициозный хан Кучум. Десять лет он выжидал и с 1572 года разорвал все отношения с русским царём и начал совершать набеги на владения Строгановых. Те пытались обращаться к Ивану IV, но тот был слишком занят Ливонской войной и подбором себе новых жён.

Тогда-то и было решено обратиться к казачьему атаману Ермаку Тимофеевичу, который вместе со своей казачьей сотней успел повоевать и в Ливонии, и в Польше. Задание было дано простое – отбивать набеги хана Кучума и по возможности отвечать взаимностью. Ермак собрал около тысячи казаков и наёмников и организовал несколько вылазок за Урал во владения сибирского хана. Эти военные авантюры одобрялись Строгановыми, но не были известны царю вовсе. Выяснилось, что сплочённые казацкие отряды из нескольких десятков человек с пищалями и лёгкими пушками без проблем разгоняют даже многотысячные войска сибиряков, боявшихся грохота и дыма «стреляющих палок». Тогда Строгановы вместе с Ермаком решили полноценно вторгнуться в Сибирское ханство и, быть может, присоединить его к Русскому царству.

От владений Строгановых до столицы и правда было далековато

В сентябре 1581 года начался поход Ермака в гости к Кучуму. Сегодня мы знаем это как начало покорения Сибири, но тогда мало кто представлял, какого успеха смогут добиться казаки. Даже сегодня в Сибири не так много дорог, а в XVI веке их не было вовсе. Микроармии Ермака приходилось буквально прорубать себе дорогу через леса и болота, двигаясь к поселениям сибирских татар. Первые стычки проходили по привычному сценарию – пара строевых залпов из пищалей обращала в бегство крупные отряды местных мурз. После разграбления нескольких стоянок и городков казаки уже набрали столько добычи, что им приходилось закапывать большую часть по пути – донести всё с собой было нереально. В 1582 году было одержано ещё несколько побед в, казалось бы, безвыходных ситуациях. Луки и стрелы татарской конницы не могли переиграть пороховое оружие. В решающей битве на Чувашском мысу Ермак с тысячей казаков смог отбиться от 15-тысячного войска Кучума. После этого авторитет хана быстро упал, и местное население охотно преклонило колено перед Ермаком. Вроде как казачьи отряды не обижали сибиряков, но все племена облагали ежегодной данью в пользу царя – её называли ясак и платили исключительно мехами и шкурками. В конце осени всё того же 1582 года Ермак Тимофеевич занял столицу Сибирского ханства, город Кашлык.

Обычный день из жизни покорителей Сибири в конце XVI века

Тут же царю было отправлено специальное посольство. Ермак не то чтобы хвастался, скорее просил помощи. Постепенно, но его казачье войско редело в мелких стычках и засадах. Кучум устроил партизанскую войну, атакуя остроги – небольшие лагеря-поселения, которые казаки основывали, продвигаясь вглубь Сибири. К концу весны уже 1583 года посольство добралось до царя, который, скорее всего, был очень удивлён, что затеяли Строгановы на востоке его царства. Однако получив известия, что Ермак чуть ли не в соло громит целое ханство, Иван IV приказал отправить в помощь полтысячи стрельцов с продовольствием.

Подмога двигалась медленно, явно не успевая к зиме 1583–1584 гг., а у Ермака заканчивались припасы. В попытке раздобыть их он двинулся ещё дальше вглубь Сибирского ханства, где уже лояльные Кучуму городки упорно сопротивлялись. В попытках догнать Ермака стрелецкий отряд угодил прямиком в сибирскую зиму – суровые морозы и нападения голодных животных уничтожили всю царскую помощь Ермаку. У атамана оставалась горстка надёжных людей, с которой он стал возвращаться к Уральскому хребту, чтобы не нарваться на очередную засаду. Но внезапно его в Кашлыке заблокировал один из якобы лояльных мурз, перешедший обратно на сторону Кучума. В попытках сделать вылазки Ермак нёс ненужные потери, а в августе 1585 года и сам был сражён во время засады. Смерть атамана обескуражила оставшихся казаков, которые приняли решение оставить Кашлык и выбираться из ханства обратно любым способом. Вернуться во владения Строгановых смогли очень немногие.

Но если вам кажется, что Ермак погиб смертью храбрых зря, то сильно ошибаетесь. Его поход сильно ослабил местную татарскую знать, а самое главное – дал понять русским казакам и прочим предприимчивым ребятам, что за Уральскими горами есть суровая, но жизнь. Поэтому при Фёдоре Ивановиче в Сибирь продолжили прибывать казачьи и небольшие стрелецкие отряды с группами поселенцев. Они находили заброшенные казачьи остроги и заселяли их заново, а центром русского продвижения дальше стал город Тюмень, который соорудили на месте бывшей столицы Сибирского ханства. Хан Кучум ещё очень долго вёл партизанскую войну с русскими переселенцами – итоговое Ирменское сражение только в 1598 году поставило крест на попытках Сибирского ханства возродиться. Единственное подобие государства в Сибири оказалось разгромлено. Не стоит думать, что к концу правления Фёдора Ивановича вся Сибирь была под властью царя. Казаки дошли только до реки Оби, то есть дальше Западной Сибири никто ещё не забирался, и что там за дикие земли с дикими людьми мало кто догадывался. Было известно о далёком Китайском государстве где-то на востоке, но как туда добраться, пока было непонятно. Спойлер: русское освоение Сибири затянется ещё минимум на два века, а договорённостей с Китаем ждать придётся почти столетие.

Вообще при царе Фёдоре Ивановиче появляется довольно много нынешних крупных городов. К середине 1580-х гг. закончили обустройство будущего Архангельска – в отсутствие внятного выхода в Балтийское море именно через это поселение в Россию начнут прибывать иностранные купцы и заблудившиеся путешественники туристы. Затем на реке Дон основывают Воронеж, а на Волге – Самару, Саратов и Царицын. Большая часть этих поселений нужна была для обороны от степняков из Средней Азии и безопасности купцов, сплавлявшихся по рекам на юг. К тому же, как мы теперь знаем, именно сюда мчались беженцы от проделок Ивана IV Грозного, и они становились жителями новых крепостей.

Так мы плавно переместились к внутренней политике второго русского царя. Фёдор (а может быть и Борис Годунов от его имени) в первые месяцы правления объявил амнистию многим пленным полякам, литовцам и шведам. После того, как отпустили из темниц иностранцев, освободили и множество людей, томившихся в заключении со времён опричнины. Наверняка это помогло новому правителю заручиться поддержкой населения. Впрочем, забегая немного вперёд, всё тот же Фёдор Иванович в 1597 году введёт так называемые «урочные лета». Так назывался специально отведённый срок (5 лет), в течение которого государство помогало землевладельцу отыскать сбежавшего крестьянина; до этого побег был проблемой помещика, которую он не мог решить сам. Дело в том, что как бы ни старались царь и Борис Годунов, а люди всё равно продолжали покидать своих хозяев и искать лучшей жизни на юге и востоке. Вместе с заповедными летами урочные лета ещё больше усложнили жизнь крестьянам – мало того, что легально сменить владельца земли нельзя, так ещё и при побеге надо 5 лет скрываться от преследования.

Поэтому после кризисных времён требовались хотя бы какие-то достижения. Обычно на эту роль отлично подходят «большие стройки». В Москве такой стало строительство «Царь-города» – огромной белокаменной стены, которая должна была опоясать столицу полностью, а не только её центр. Шесть лет эту Белогородскую стену возводили под руководством зодчего Фёдора Коня – она должна была стать символом возрождающегося после крымских набегов города. Другое дело, что буквально через год после завершения строительства москвичи уже начали селиться за её пределами, так как места в столице всё равно не хватало. Через два века стену и вовсе снесут, а на её месте возникнет нынешнее Бульварное кольцо Москвы. Ещё одним мегапроектом стала «Царь-пушка»: её по указанию Фёдора изготовил мастер Андрей Чохов. Наверняка на это надоумил царя всё тот же Борис Годунов. Ведь с практической точки зрения орудие было бесполезным; чугунную трубу было непонятно на что устанавливать, да и ни одного выстрела за всю свою историю царь-пушка не сделала. Зато получился отличный средневековый пиар-ход: «самые большие пушки = самые лучшие мастера = самая успешная страна».

Чтобы оценить масштаб чугунного изделия, внизу размещены «мелкие людишки»

Но самым крупным имиджевым успехом для Русского царства при Фёдоре Ивановиче стало учреждение патриаршества. Автор напоминает, что хоть формально Русская православная церковь и стала независимой от Константинополя ещё в середине XV века, главным церковным титулом в стране оставался митрополичий сан. В это же время в Православной церкви вообще-то главным титулом был патриарший сан. Всего патриархов было четыре – так повелось ещё со времён Римской империи, но главным из них традиционно считался Константинопольский патриарх (для этого ему даже добавляли эпитет «Вселенский»). Занимательно, что к концу XVI века все резиденции патриархов оказались в руках либо Османской империи, либо прочих мусульманских государств. А самой крупной православной страной давно стало Русское царство. Но пока за старшего по религиозным делам на Руси оставался митрополит, а не патриарх, то формально получалось, что и нет никакой независимости РПЦ, а русские цари и митрополиты в религиозных вопросах должны были подчиняться решениям из Константинополя. И это при том, что патриарх кое-как сводил концы с концами и часто отправлял в Москву посланцев для сборов средств на своё содержание. Чтобы разрешить этот парадокс, нужно было лишь признать РПЦ патриархатом и получить своего патриарха, чтобы все православные знали, на кого равняться и к кому обращаться.

С этим было две проблемы – нужен был лояльный царю митрополит, готовый стать патриархом, а ещё, самое главное, необходимо было согласие константинопольского патриарха на повышение статуса РПЦ. С первой проблемой царю помог разобраться боярский мятеж против его брака с Ириной Годуновой. Одобрившего прошение о разводе митрополита Дионисия лишили сана, и вместо него новым главой Русской церкви стал Иов, который помимо прочего ещё и заведовал усыпальницей Захарьиных-Юрьевых, родственников матери царя. Короче говоря, вовремя пригодились очередные семейные связи. А вот с одобрением патриархов было сложнее – даже с учётом политической обстановки эти старцы не желали делиться своим статусом с кем-либо ещё. Можно было бы устроить самовольное провозглашение патриаршества, ни с кем не советуясь, но Борис Годунов вместе с Боярской думой решили, что всё же лучше договориться. В 1586 году за очередной порцией «материальной помощи» приехал Антиохийский патриарх Иоаким. Его щедро задобрили подарками и почестями, взамен попросив замолвить словечко перед константинопольским патриархом. Каково же было удивление всех, когда этот самый патриарх (звали его Иеремия) уже в следующем году почти что инкогнито появился под Смоленском.

Неожиданного гостя тут же пригласили в столицу, и Годунов вместе с Посольским приказом старался произвести лучшее впечатление о Москве и царе Фёдоре. Иеремия же по старинке жаловался на свою тяжёлую долю – как его всё время обижает турецкий султан, как тяжело жить православным под османским игом и что вообще денег как всегда не хватает. Царь же предложил патриарху не мучиться, переселиться во Владимир и наслаждаться счастливым русским православием. Иеремия вежливо отказался, но признал, что в Русском царстве и правда с религией всё куда лучше, чем на его родине, и Москве действительно нужен свой патриарх. С этим Иеремия откланялся и отправился обратно в Константинополь, даже разрешив царю самостоятельно выбрать патриарха. Им закономерно и стал Иов в 1589 году. Из-за этого карьерный прыжок совершило вообще всё русское духовенство: раз митрополит стал патриархом, то бывшие архиепископы стали уже митрополитами, а простые епископы – уже архиепископами. Все были счастливы, кроме оставшихся двух патриархов, Иерусалимского и Александрийского. Какое-то время они агитировали, что русские просто «купили» себе патриархат и задобрили Иеремию. Спойлер: как видите, таким обвинениям уже почти 600 лет. Но в итоге к концу XVI века была получена официальная грамота с нужными подписями, что да, теперь Русская православная церковь – это патриархат. Правда, как позже выяснилось, не все подписи были настоящими, но кого это уже волновало. Были ещё разногласия по поводу того, какое место в иерархии патриархатов займёт РПЦ: в Москве очень хотели быть третьими после Вселенского (Константинопольского) и Александрийского, но в итоге было решено не испытывать судьбу и согласиться на пятое почётное место. В конце концов, ещё одно подспорье идее «Москва – Третий Рим» было получено – уж теперь-то можно было претендовать на объединение всех православных вокруг себя, а это делало неизбежными войны с Польшей и даже Турцией в обозримом будущем.

Но единственная крупная война при Фёдоре Ивановиче случилась со Швецией. При Иване IV Грозном в 1583 году было заключено лишь перемирие, которое, скорее, ставило на паузу долгую Ливонскую войну. Главная проблема оставалась нерешённой – кто будет владеть крепостями Нарва и Ивангород, а также удержит ли Россия хотя бы крошечный выход к Балтийскому морю. Как только польским королём стал шведский принц Сигизмунд III Ваза, в Москве сообразили, что действовать надо быстро. Шведы возвращать завоёванное ранее закономерно отказывались, и русским воеводам пришлось в 1590 году собирать войска и осаждать обе крепости на границе. Штурмы не удавались, зато ядер для обстрела стен было хоть отбавляй. Следующие два месяца очевидцы могли наблюдать забавный «тяни-толкай»: русские обстреливают крепости, шведы просят перемирия и вступают в переговоры; затем переговоры срываются, обстрел крепости начинается заново, обороняющиеся снова просят переговоры и так далее.

Наверное, вместо этого стоило бы собрать войско побольше и штурмовать крепости любой ценой, – подумает любой диванный стратег. Но большая часть воинов была занята на юге – там очередной великий набег затеял новый крымский хан Газы-Гирей. В 1591 году он решил не заняться приграничным грабежом, а точечным ударом сходу покорить Москву, чтобы сделать то, чего не удавалось его предшественникам, – поставить Русское царство под новое иго. Момент был выбран удачный: русский царь вроде бы вообще ничего не решает, а за него всем заведует Годунов, который занят осадой шведских крепостей. В качестве повода для нападения была выбрана невыплата «поминок» – небольших подарков для задабривания хана, чтобы тот не грабил границы. Крымские татары собрали большое войско до 100 тысяч человек и вторглись в южнорусские земли. Сторожевые полки и казачьи отряды сообщали, что вся эта орава двигалась прямо на столицу, а Газы-Гирей даже не отпускал никого грабить окрестности.

Было решено не давать бой в чистом поле, а встретить ханское войско у Москвы. Во главе обороны столицы встали боярин Фёдор Мстиславский и Борис Годунов. Царь Фёдор Иванович решил остаться в городе, чтобы не поднимать паники среди местного населения. У Данилова монастыря неподалёку от городских стен строили «чудо-оружие» против крымских всадников. Да, в дело снова вступал огромный «гуляй-город». План был простой: выманивать войска Газы-Гирея на обстрел из городских пушек и огнестрельной карусели, а потом добивать бежавших дворянской конницей. И надо сказать, что впервые за долгое время в истории России всё пошло как задумано: крымское войско быстро редело, а из-за пушечного дыма и огненных вспышек от выстрелов было мало понятно, что творится в городе. В какой-то момент крымский хан дрогнул и начал беспорядочно отступать. Русские полки преследовали его до самой границы и даже смогли ранить. И пусть это был далеко не последний набег крымчан на царские земли, но в последний раз они забрались так далеко. После похода 1591 года ни один хан не смог повторить это нашествие.

А тем временем шведы попытались совершить камбек и атаковали русские поселения в Карелии, но заставить русских снять осады Нарвы и Ивангорода не удалось. В итоге в 1595 году был заключён Тявзинский мирный договор, по которому шведы возвращали все завоёванные во время Ливонской войны русские города, но оставляли Нарву у себя. Так удалось исправить ещё один внешнеполитический косяк предыдущего правителя.

Сам ли действовал царь Фёдор Иванович или же за его спиной все дела проворачивал клан Годуновых, но за десяток лет удалось частично восстановить страну и успокоить население после порухи и неудач в Ливонии. Беспорядочные казни прекратились, строительство новых городов и диковинок увеличилось, а многих недоброжелателей из-за границы удалось на время успокоить. Но всё это перечёркивалось главной проблемой, которую никто не мог решить, кроме самого царя, – появление наследника. Его супруга Ирина Годунова в 1592 году, казалось, утёрла нос всем клеветникам о её бесплодии и родила на свет первенца. К сожалению, им оказалась девочка Феодосия, и к ещё большему сожалению, уже через два года она умерла. Трагедия ещё больше подкосила здоровье царя и сделала положение Годунова шатким. А ещё дров в костёр подкинуло расследование очередной семейной трагедии Рюриковичей, произошедшей годом ранее в Угличе.

В этот городок, как мы помним, было сослано семейство Нагих вместе с «царевичем» Дмитрием Ивановичем, сводным братом царя Фёдора. И пусть Дмитрий считался бастардом, но его кровное родство с Иваном Грозным давало ему возможность наследовать престол в случае, если у Фёдора не окажется наследников. Царь и особенно Борис Годунов опасались возможного боярского заговора во главе с Нагими, поэтому их и отослали подальше от столицы. Всё было настолько серьёзно, что имя Дмитрия запрещалось включать в список родственников царя, а для надзора за Нагими при них постоянно присутствовал дьяк Михаил Битяговский. Он вместе со своим семейством как бы «присматривал» за Дмитрием Ивановичем и, если что, доносил обо всём царю. К мальчику никого не подпускали извне, его воспитывали Нагие вместе с няньками, на содержание угличского двора выделялись деньги из казны – царевича словно держали под куполом. И на то была причина: как бы не хотел того Фёдор Иванович, а в случае бездетности он был бы вынужден передавать царство брату. Не в восторге от этой идеи наверняка был и Борис Годунов, но открытая вражда с Нагими могла выставить его не в лучшем свете: сражаться за власть со слабым здоровьем и умом ребёнком – в этом немного чести. Ах да, у царевича Дмитрия по свидетельствам очевидцев были две проблемы: тяга к насилию и припадки эпилепсии. Первое напоминало соратникам о его жестоком отце; мальчик с интересом наблюдал за забоем скота и сам часто бил палкой местных пернатых до полусмерти. А вот неконтролируемые припадки вполне могли стать следствием плохой генетики: всё-таки на момент рождения его отцу уже было около пятидесяти лет, и здоровьем он не блистал. Важно отметить, что многие из этих сведений о Дмитрии нам известны через третьих лиц, и не факт, что все они правдивы.

Царевич Дмитрий всегда изображается ребёнком – страшную разгадку этого узнаете ниже.

Но события 15 мая 1591 года заставляют поверить в большую их часть. Именно в этот день произошла так называемая «угличская трагедия». Восьмилетний царевич играл с парой друзей в средневековый аналог «ножичков» – бросал заточенный четырёхгранный гвоздь в мишень на земле в виде нескольких колец. За ним присматривала нянька и кормилица. Внезапно начался эпилептический припадок, и, не контролируя себя, царевич воткнул гвоздь себе в шею. На крики и шум сбежались родственники Нагие. При виде кровавой сцены мать Мария Нагая впала в истерику и отказалась верить, что смерть произошла по недосмотру нянек. Тут же посыпались обвинения на Битяговских. Кто-то зазвонил в колокол, собралась толпа и устроила самосуд над семейством, растерзав московских «опекунов».

Случился инфоповод десятилетия – смерть потенциального наследника всколыхнула общественность. Тут же поползли слухи о том, что смерть Дмитрия Ивановича выгодна только одному человеку – Борису Годунову, который за спиной царя и его бесплодной жены «заказал» царевича и подослал убийц, которые всё провернули так, словно это была смерть по неосторожности. Для предотвращения Смуты смуты Годунов тут же снарядил специальную комиссию во главе с боярином Василием Шуйским расследовать гибель Дмитрия.

Конец династии Рюриковичей и одна из причин Смутного времени на одном изображении

Угличское дело стало первым расследованием преступления в отечественной истории, документация которого дошла до нас, пусть и в несколько обрезанном виде. Но даже из того, что сохранилось, мы знаем, что комиссия опросила больше сотни свидетелей и причастных к событиям людей. Выяснилось, что саму сцену смерти царевича никто толком и не видел – те же няньки недоглядели и прибежали только на крики детей, когда царевич уже был с перерезанным горлом. Много вопросов у следствия вызвал и самосуд над москвичами Битяговскими: установили, что зачинщик расправы Михаил Нагой и вовсе был пьян, а сразу после инцидента около места гибели Дмитрия Ивановича раскидали самое разное холодное оружие от ножей до сабель, обмазанное кровью животных, чтобы доказать факт убийства. В итоге следствие не сильно поверило в версию Нагих, что в Углич были присланы убийцы из Москвы, и обвинило уже родственников погибшего в самоуправстве. На специальном Освящённом соборе патриарх Иов рассматривал это дело, и вроде как ему устно было передано признание Марии Нагой, что она признавала растерзание Битяговских неправильным и поспешным. За это её постригли в монахини под именем Марфы и отправили подальше на север. Часть участников самосуда казнили, часть сослали в Сибирь. Официальная версия осталась неизменной – царевич Дмитрий погиб в результате несчастного случая и стечения обстоятельств. Но остановить слухи и домыслы было уже невозможно. Да и некоторые обстоятельства гибели царевича не были прояснены. И вот как раз в этом месте данной книги и сошлись почти все «рубрики» воедино.

Ясно одно: решение комиссии устраивало не всех, и вражда Годуновых с другими боярскими кланами постоянно давала почву для новых «сенсаций». Так, довольно популярной была молва о том, что хитроумный Борис Годунов даже смог подменить на самом деле родившегося сына Федора Ивановича и своей сестры Ирины на девочку, а настоящего ребёнка умертвить. Абсолютно любая неприятность, которая могла произойти с царевичем Дмитрием, при любом раскладе вредила репутации Годунова и ухудшала и без того шаткое положение династии Рюриковичей.

Новых детей у царской четы так и не появилось, а здоровье Фёдора Ивановича ухудшалось с каждым годом. Царь так и не расстался с Ириной Годуновой, обрекая Рюриковичей на угасание. Если он и правда был слаб умом и рассудком, то мог не понимать, к каким последствиям для всего царства приведёт его верность. А если же Фёдор действовал самостоятельно, то, возможно, он рассчитывал на Ирину и её новый брак. Но уже в январе 1598 года, сразу же после смерти царя от болезни, она постриглась в монахини и отошла от политических дел.

Страна впервые встала на перепутье. Со смертью бездетного Фёдора Ивановича и загадочной гибелью царевича Дмитрия род Рюриковичей прервался по прямой мужской линии. Да, было множество побочных ветвей этой династии, но то были очень дальние родственники. Да, было немало и родственников супруг и детей Ивана IV Грозного, которые имели не кровные, но юридические права на престол. Кто бы ни стал следующим правителем Русского царства, он должен был ввести страну в совершенно новое для неё время.

В наследство будущим правителям досталась обширная, но не сильно густо населённая страна с очень протяжённой границей и множеством беспокойных соседей. Экономика держалась на крестьянском земледелии, а власть – на авторитете монарха и его согласии с Боярской думой. Но после Ивана IV обе эти основы так и не смогли нормально восстановиться. Бояре были готовы схлестнуться в новой схватке за власть, дворяне ждали удобного момента, чтобы проявить себя и прекратить засилье родовой знати, казаки и стрельцы надеялись на перемены и большую свободу с карьерным ростом, ну а крестьяне просто желали терпеть меньше лишений. Но навряд ли кто-то тогда ожидал, что за следующие двадцать лет сменится как минимум 4 правителя, а титул русского царя примерит на себя пара десятков человек. Внезапный по времени, но закономерный по сути закат династии Рюриковичей озадачил всех, и представление знати о будущем Русского царства было весьма смутное.