Семейное счастье в виде рождения наследника для правящей династии почти сразу же оборвала трагедия. В 1533 году, путешествуя по стране, Василий III обнаружил у себя на левой ноге опухоль. В болезненном состоянии вернувшись в Москву, он тут же собрал вокруг себя боярский совет и завещал престол своему старшему сыну Ивану. Почти сразу после этого государь скончался от заражения крови.

С наследником престола была одна очевидная проблема – ему было всего 3 года. И пусть Василий III указал, что совершеннолетием можно будет считать 15-й день рождения Ивана, оставался вопрос: кто и как будет руководить страной всё это время. Тут-то и вступало в силу ещё одно распоряжение уже покойного Василия III: для малолетнего Ивана создавался опекунский совет из матери-вдовы Елены Глинской и семи бояр-представителей знатных семей. Из этой «великолепной семерки» нас интересуют: младший брат Василия Андрей Старицкий, дядя Елены Михаил Глинский; одни из лучших воевод, братья Василий и Иван Шуйские; а также ещё один воевода и племянник Василия боярин Дмитрий Бельский. Все эти Глинские, Старицкие, Шуйские и Бельские станут основными соперниками за влияние на Ивана и власть в стране (а еще можно проверить их родство в «родословном развороте»).

Елена Глинская пытается внешне не выдать гнев на горе-опекунов

Но на бумаге всё должно было быть относительно спокойно. Формально временной главой страны до совершеннолетия Ивана считалась Елена Глинская. Историки для таких ситуаций используют слово регент. В регентстве маме Ивана и должны были помогать вышеперечисленные боярские семьи – заниматься воспитанием наследника, сообщать все важные новости и управлять делами страны. Опекунскому совету подчинялись боярские семьи поменьше, то есть – их слуги, дворяне, и так далее. Но вся эта система с самого начала напоминала карточный домик.

Дело в том, что и при жизни Василия III боярские и дворянские кланы постоянно конфликтовали друг с другом, желая быть поближе к государю и получить больше богатств. Все споры и пересуды вертелись вокруг двух вещей: кому какую должность распределят и как будет получаться «зарплата». Первое решали по системе местничества, а для второго была система кормлений. Разберёмся по порядку.

Когда при Иване III началось масштабное присоединение соседних княжеств к Москве, то количество бояр и слуг при дворе государя стало бесконтрольно расти. Присоединил княжество – получи десятки местных боярских родов к себе в подчинение; умер родственник, и его удел достался тебе – получи ещё несколько десятков местных бояр и дворян. А ведь на рубеже XV–XVI вв. к московскому князю постоянно перебегали на службу православные литовские князья со своими владениями и регалиями. Вся правящая прослойка гордилась своим происхождением и быстро начала меряться друг с другом знатностью своего рода, чтобы претендовать на самые важные должности княжеских воевод и наместников. Споры по поводу того, чей род «старше», а чей «младше», перерастали даже в мелкие военные стычки и погромы. Для пресечения подобного со временем сформировался принцип местничества – занятия должностей в зависимости от знатности рода. Принцип был простой: чем более знатной была твоя семья, тем более высокую должность ты мог занять. Вскоре появились целые разрядные книги, в которых списками перечислялись все знатные семьи и их представители, расположенные в нужном порядке – от самых знатных до менее достойных. Учитывали и степень родства, и заслуги предков, и пожелания государя, и количество владений, и предыдущие должности – короче, система была ветвистой и сложной настолько, что разборами местнических споров занимались отдельные дьяки-чиновники, а порою и сам великий князь. Чаще всего споры возникали во время военных сборов, ведь должности воевод считались одними из самых престижных. И тут начиналось что-то в духе: «мои предки никогда не командовали ничем меньше, чем полк левой руки в войске, а значит и я не должен командовать маленькими отрядами» или «наместником в Тверь должен быть назначен я, а не мой двоюродный племянник, так как с предыдущим наместником у меня родство ближе, и вообще моя семья всегда служила верно государю». Весь этот местнический кошмар имел одно неоспоримое преимущество – на тот момент это был лучший способ упорядочить тысячи знатных бояр и дворян в единую систему, где можно было отследить, кто «главнее». С другой же стороны, в расчёт редко брались личные качества кандидатов на должности. Могло получиться так, что сын нынешнего воеводы оказывался нерешительным и трусливым, но все равно претендовал на должность и имел на это полное право. Часто московские князья решали такие трудности подбором аналогичного по знатности кандидата из другой семьи, но так получалось не всегда, и порою на важных постах сидели не самые подходящие для этого люди.

Не стоит думать, что даже государь был всесилен в своих решениях. Мало того, что надо учитывать местнические порядки, так ещё и боярство с дворянством подчинялись московскому князю и искали у него службы по одной простой причине – обогащение и карьера (но чаще всего обогащение). В те времена ещё не придумали такую штуку, как регулярная зарплата, а потому своим содержанием каждый боярин и видный дворянин должен был заниматься сам. Представим, что некого условного боярина Афанасия великий князь назначил наместником в Муром, управлять городом и окрестностями от имени государя. Наш Афанасий приезжает на место, показывает местным грамоту с печатью и сообщает, что теперь-то он присмотрит за всеми и везде наведёт порядки. Но за такую важную и тяжелую работу Афанасий попросит выделить ему отдельные палаты, слуг и регулярную долю от всех налогов и всего урожая. Простые обыватели мало что могли возразить на такие запросы – всё-таки Афанасия прислал сам государь, да и негоже вредить такому знатному человеку. Поэтому несколько раз в год (обычно в праздники) к наместнику свозили продукты и дары. Получалось, что местное население фактически кормило княжеского наместника: отсюда и название системы содержания чиновников – кормление. Если что, кормления практиковали еще владимиро-суздальские князья, но именно в XV–XVI вв. система «служу государю, а он меня за это кормит» расцвела пышным цветом. На все новоприсоединенные территории тут же из Москвы назначались управители, которые быстро «откармливались» на должности. Преимуществом этой системы была лояльность боярства к московскому князю – земли много, кормленщика никто и ничто не ограничивает в аппетитах, пока в казну исправно идут налоги. Спойлер: правда, все издержки несли простые люди, но они ещё не знали, что через полвека их ждёт крепостное право. Отсюда вытекал и главный недостаток – произвол кормленщиков, которые могли бесконтрольно грабить население, что приводило к бунтам и разрухе. Московские князья сообразили в грамотах наместников регламентировать предел кормления, который нельзя было превышать; но это было скорее временным решением. За постоянно растущим государством трудно было уследить.

Теперь, понимая все политические тонкости того времени, попробуйте представить, как с управлением боярством и делами в стране мог управиться опекунский совет из тех же самых бояр. Почти мгновенно начались настоящие «игры у престола» со смертельным исходом. Иронично, что первый ход в этой борьбе сделал сам регент – Елена Глинская. В потенциале она могла стать второй правительницей страны после княгини Ольги. Мужскому боярскому окружению даже не приходило в голову, что у женщины, тем более вдовы, вообще могут возникнуть претензии на власть. Бо́льшая часть опекунского совета полагала, что Елена будет и так довольна формальной ролью регента и не будет мешаться. Вышло ровно наоборот – выросшая в Литве Глинская собиралась активно вовлечься в политику. Её опорой в Боярской думе и в столичных кругах стал князь Иван Фёдорович Овчина-Телепнёв-Оболенский. Обладатель этого длиннющего имени состоял в достаточно близких отношениях с Еленой (кстати, будучи женатым), а оттого и получал большие полномочия. Такие любовно-политические союзы историки называют фаворитизмом. Через своего фаворита Елена собирала компромат на бояр-опекунов и втиралась в доверие москвичам.

Первым под раздачу в 1534 году попал родной дядя Елены Михаил Глинский. Он попытался осудить дочь за тесные связи с Телепнёвым-Оболенским после смерти мужа, за что быстро оказался в тюрьме вместе со своей семьёй, где и умер от голода. Глинская била по своим родственникам-перебежчикам из Литвы, чтобы самостоятельно решать, как дальше бороться за власть, – типичная тактика «бей своих, чтобы чужие боялись». Почуяв, чем запахло, Семён Бельский, брат одного из опекунов, князя Дмитрия Бельского, с частью бояр эмигрировал в Литву к Сигизмунду I. Елена могла бы без проблем обвинить и Дмитрия в сговоре и казнить за измену, но не хотела терять хорошего воеводу, ограничившись посадкой в тюрьму другого его брата.

За происходящим уже давно следили в Литве. Князь Сигизмунд решил, что настало отличное время реванша за прошлые конфликты, а потому выдвинул ультиматум вернуться к прежним границам и отдать обратно Смоленск. В Москве на такое никто не собирался соглашаться, а потому началась очередная русско-литовская война 1534–1537 гг. Как и в прошлые разы, бои шли с переменным успехом – то литовцы русскую крепость захватят, то московские полки разорят окрестности литовской столицы. Литве мешала слабая система организации войска (поэтому литовцы постоянно обращались за помощью к полякам), а русским – аресты некоторых воевод, которых Глинская подозревала в измене (поэтому приходилось долго собирать войска). В конце концов было заключено перемирие, по которому обе стороны обменивались небольшими территориями. Так, России передали важную крепость Ивангород на границе с Ливонским орденом. Неприятный осадочек остался от жестокости поляков и литовцев при захвате города Стародуб – там после долгой осады разгоряченные воины истребили почти всё десятитысячное население. Но худой мир всегда лучше хорошей войны. Вдобавок удалось и договориться со Швецией, которую попросили в случае новых войн не помогать ни Литве, ни Ливонскому ордену. На том и разошлись.

К концу войны у Елены Глинской и её соратников появилась проблема посерьёзнее – конфликт с Андреем Старицким. Этот член опекунского совета являлся живым сыном ещё Ивана III, то есть он приходился братом покойному Василию III. В предыдущей главе уже упоминалось, что Андрей Старицкий оставался чуть ли не единственным самостоятельным удельным князем с крупными владениями. Сразу после того, как Елена стала регентом, Андрей пытался выпросить у неё часть наследства, чтобы увеличить свой удел, но получил предсказуемый отказ. Тогда в 1534 году Старицкий перебрался из Москвы в свои владения и стал собирать вокруг себя недовольных Глинскими. Отношения между Еленой и Андреем стремительно портились. Усугубило ситуацию и то, что по приказу Глинской в тюрьме скончался ещё один сын Ивана III Юрий Васильевич, – со стороны казалось, что вдова собирается устранить всех родственников покойного князя, кроме сына Ивана. Общение между Старицким и Глинской происходило через другого боярина-опекуна Василия Шуйского, который бегал то в Москву, то в Старицу передавать сообщения. Так продолжалось до 1537 года, пока не появились слухи, что князь Андрей собирается то ли перебежать в Литву, то ли собрать войско и захватить себе Новгород. На самом деле он уже давно опасался за свою жизнь и любыми способами избегал явки в Москву, то притворяясь больным, то передавая на службу свои войска московским воеводам в знак покорности. Но на перехват Старицкого уже отправился фаворит регента Иван Фёдорович Овчина-Телепнёв-Оболенский (да, автор хочет каждый раз писать это роскошное имя полностью), который предложил князю всё-таки вернуться в Москву и получить прощение. Наученные предыдущими главами читатели понимают, чем заканчиваются такие обещания, – Старицкого заточили в тюрьму и уморили голодом, а сам город Старица разграбили, повесив сторонников удельного князя.

Действия Елены можно понять с точки зрения правил престолонаследования. Пусть регентом её назначил ещё Василий III и утвердил опекунский совет, но по степени родства на эту роль больше годились дяди покойного князя, банально потому что они были мужчинами. Именно поэтому Глинская и старалась обезопасить себя и Ивана IV от чужого влияния. Правда, всё это происходило ценой настраивания против себя множества боярских семей, опасавшихся повторения судьбы Старицких. Но пока у Елены и её фаворита была поддержка в столице и Боярской думе, можно было продолжать гнуть свою линию.

Так, прошлый великий князь не успел провести денежную реформу. В огромном Русском государстве в разных городах всё ещё чеканились десятки разновидностей монет. В те времена деньги были не просто железяками для оплаты товаров, а действительно драгоценностью – в их составе было настоящее серебро. И в разных частях страны были свои правила изготовления денег. Но могло получиться так, что вы из Ярославля с местными монетами приехали в Псков за покупками, но так как там в ходу местные монеты другого размера и с другим содержанием серебра, то ваши монетки придётся разрезать или как-то обменивать – в общем, сплошные проблемы. Теперь представьте, что получалось, когда из всех концов страны в казну приходили совершенно разные деньги, которые надо было как-то упорядочивать. Рай для нумизматов и ад для государства. Необходимость как-то унифицировать этот бардак понимали ещё при Василии III после присоединения множества русских городов. Поэтому Елена Глинская ничего не придумывала, а просто сделала то, что не успел сделать её муж.

С 1535 года вводилась новая система. Денежный 200-граммовый брусок (гривну) разрезали на 600 маленьких монеток (денга) плюс иногда делали монеты вполовину тоньше и легче (полушка) – так должны были делать все города. Исключением остался Новгород, который продолжал тесно торговать с Европой крупными суммами, и все эти заморочки с сотнями монет были ему не нужны. Поэтому новгородцам было разрешено делать монеты в два раза тяжелее московских – их называли «новгородками». Но это название быстро сменила привычная нам «копейка». Дело в том, что на новгородских монетах было изображение всадника с копьём – всем это так понравилось, что скоро и москвичи стали чеканить этот рисунок. Сто новгородских копеек считали одним рублём. Сейчас в это сложно поверить, но система подсчёта денег, основанная на десятках, была суперпрогрессивной для того времени. То, что по десять считать куда удобнее, пока европейцев не волновало. Поэтому денежная реформа Елены Глинской позволила упростить кучу финансовых вещей и объединила Русское государство ещё больше – одна страна, одни деньги.

Слева – две пары «новгородок», справа – «московки»

И тут в 1538 году на тридцатом году жизни Елена Глинская неожиданно умирает. Обстоятельства её смерти до сих пор не выяснены, но очевидно, что без каких-либо явных болезней молодые женщины просто так не умирают. Особенно регенты при малолетнем правителе.

Эта трагедия поставила крест на счастливом детстве 7-летнего Ивана IV. Его судьба оказалась в руках боярских кланов, начавших бороться за власть, – особенно выделялись уже известные нам Шуйские и Бельские. За последних был и действующий на тот момент митрополит Даниил. Всех их объединяло одно – ненависть к Ивану Фёдоровичу Овчине-Телепнёву-Оболенскому. Бывшего фаворита мгновенно арестовали и заморили голодом. Дальше свой ход сделал Василий Шуйский по прозвищу Немой. Он был человеком немногословным, но властным – тут же начались аресты Бельских. Глава этого семейства Иван Бельский пытался сопротивляться, но в итоге оказался сослан, а митрополита сменили. Василий Шуйский даже попытался создать новую династию, женившись на двоюродной сестре Ивана IV. Но всё в том же 1538 году он сам отправился в мир иной, и его мечты стать царём так и остались мечтами. Спойлер: а вот его полный тёзка-потомок уже через полвека сможет это сделать.

Его брат Иван Шуйский не был так влиятелен, а потому скоро из заточения в столицу вернулся Иван Бельский. Вместе с лояльными боярами он приказал выпустить из тюрьмы и Владимира Старицкого, затаившего злобу вообще на Глинских за то, что те заморили голодом его отца Андрея. Весь этот змеиный клубок обвился вокруг трона и юного великого князя Ивана IV. Историки в один голос говорят, что главной жертвой событий тех дней стала именно психика малолетнего государя. О своей моральной травме Иван будет вспоминать до самой старости, в красках описывая своё детство в письмах. Так, его с братом то наряжали в пышные наряды и драгоценности перед иностранными гостями и по праздникам, то кормили чем и когда придётся в будние дни. До статуса мальчика и уж тем более до его желаний всем было настолько до лампочки, что тот же Иван Шуйский мог спокойно зайти в комнату покойного Василия III, где играл государь, разлечься на лавке и закинуть ноги в сапогах на его постель. Само собой, на воспитание и обучение будущего великого князя было всем наплевать.

Наоборот, Иван IV становился свидетелем настоящего треша, творившегося у престола. Так, в 1542 году Шуйские решили окончательно разобраться с Иваном Бельским и организовали мятеж. Тогдашний митрополит Иоасаф затеял крёстный ход с государем во главе, чтобы примирить боярские кланы. Ивана разбудили спозаранку, опять нарядили в красивые одежды и собирались использовать как заслонку между двумя боярскими семействами на торжестве. Но в итоге своры боярских подростков набросились на митрополита и начали закидывать его келью камнями. Некоторых друзей Ивана схватили и избили. В итоге власть снова захватило семейство Шуйских, лидером которых стал боярин Андрей Шуйский. Им был посажен новый «лояльный» митрополит Макарий. Последний пытался хоть как-то заняться образованием Ивана IV, но чаще ему приходилось защищать мальчика от очередных потасовок. Так, в 1543 году, в их присутствии Шуйские набросились на друга государя боярина Фёдора Воронцова. Макарий кое-как смог спасти его от убийства, но и ему умышленно порвали мантию, чтобы знал своё место.

Митрополит Макарий уже думал о том, как не только обучить государя, но и повысить его статус

Тут-то впервые и коротнула психика юного Ивана Васильевича. Через несколько месяцев он приказал затравить собаками Андрея Шуйского. Согласитесь, не самый ожидаемый приказ от 13-летнего подростка? Потом начались облавы на его сторонников – кого сослали, кого покалечили. После этого семейство Шуйских быстро притихло. У престола всё ещё сохраняли своё влияние родственники Ивана Глинские да боярин Дмитрий Бельский. Но последний во время семейных потасовок занимался не политикой, а обороной южных и восточных рубежей от крымских и казанских татар. Те только и делали, что грабили русские владения во время боярского переполоха. Но с взрослением Ивана IV беспредела становилось все меньше и меньше – не столько из-за воли молодого правителя, сколько из-за того, что боярские семейства достаточно наистребляли друг друга.

Молодой государь приближался к своему совершеннолетию, и 16-летний Иван беспокоился, будут ли его признавать те самые бояре, что в детстве игнорировали любые законы и порядки. Тут якобы в голову юноше и пришло провести некий торжественный обряд, чтобы при всех продемонстрировать, кто теперь главный, – венчаться на царство. Историки сомневаются, что пусть и повидавший всякое молодой Иван IV самостоятельно пришёл к этой идее. Вероятно, не обошлось без подсказки митрополита Макария, желавшего поскорее восстановить порядок среди знати. А Макария наверняка поддерживали Глинские, чьё родство с будущим царём должно было упрочить их положение.

Вообще титул «царь» был довольно занимателен для того времени. До этого подобное слово нам не встречалось, но это вовсе не значит, что появилось оно лишь при Иване IV. Если совсем кратко, то это трансформированное слово «цезарь», которое из латыни через готский язык попало к славянам, которые и сократили его до «царя». Эта приписка всегда была в титуле ещё древнеримских правителей, а потому титул «царя» мог обозначать принадлежность не к каким-нибудь там герцогам или князьям, а к королям и даже императорам. Нет, даже так – к САМИМ ИМПЕРАТОРАМ. В позднем Средневековье нельзя было просто захотеть взять себе такой титул. Например, в Европе был только один такой правитель – император Священной Римской империи. И только он да ещё папа римский могли дать другим правителям королевский титул. Получалось так, что Иван IV собирался самовольно приравнять себя к западноевропейским правителям. Впрочем, митрополит Макарий и юный государь больше беспокоились о мнении не императора или папы римского, а константинопольского патриарха. Пусть и сидя в захваченном турками Константинополе (который переименовали в Стамбул), патриархи всё ещё считались главами православной церкви, и без их одобрения новый титул принимать было бессмысленно. В предыдущей главе мы уже познакомились с замысловатой легендой о «Москве – третьем Риме» и шапке Мономаха как подарке римских императоров. Все эти идеи были скомпилированы Макарием, внушены Ивану IV и отправлены патриарху в Константинополь. Учитывая скорость отправки сообщений в то время, окончательное одобрение было получено только в 1560 году.

Само собой, официальный обряд был проведён гораздо раньше. 16 января 1547 года Иван IV венчался на царство в Успенском соборе Московского Кремля. Вся церемония была разработана Макарием и передавала следующий месседж – Иван IV становится царём не потому, что он сын Василия III, но потому, что того желает сам Бог и через митрополита передаёт государю атрибуты его нового титула: царский венец и скипетр. После этого процедура венчания на царство станет обязательной для каждого следующего русского правителя, без неё нельзя будет законно руководить страной.

Средневековый level-up уровня уважения на международной арене

Но даже такой пафосной церемонии всё ещё было недостаточно для признания Ивана IV окончательно совершеннолетним – нужна была свадьба. Выбор молодого царя пал на Анастасию Романовну Захарьину-Юрьеву. Её дядя когда-то даже был назначен ещё Василием III в опекунский совет при малолетнем Иване IV. Вскоре по своему отчеству невеста фактически переименовала свой род в Романовых – наверное, людям было проще величать её по батюшке, чем выговаривать длинную фамилию. Проблемой было то, что сам род был далеко не самым знатным и брак Ивана IV вызывал недовольство боярства. Со стороны всё выглядело так, что родственники царя Глинские будто бы специально выбрали в жёны представительницу слабого рода, чтобы не дать усилиться конкурентам.

Первая супруга Ивана IV – пожалуй, одна из немногих людей, кому царь искренне доверял

Частично эти настроения объясняют череду трагичных событий, омрачивших празднества по поводу венчания и женитьбы. Конец весны 1547 года выдался чрезвычайно жарким и сухим – по стране полыхали пожары, которые рано или поздно должны были добраться до столицы. И в июне действительно сначала загорелась одна монастырская церковь (где вроде как ветер уронил свечу), затем пригороды, торговые ряды, а потом и центр города, включая Кремль. Натерпевшееся за годы боярского правления население столицы начало устраивать погромы. Скорее всего, кто-то из бояр начал распускать слухи, что гигантский пожар, в котором уже сгорели оружейные арсеналы и казна, устроили Глинские. Мол, бабка царя Анна Глинская – колдунья; она вымочила в воде человеческие сердца и окропила этой водой московские улицы – оттого всё и загорелось. На деле же во всем была виновата буря, помноженная на засуху и отсутствие нормальных средств борьбы с огнём. Но разъярённая толпа легко поверила в байку про колдовство, устроила самосуд над дядей царя Юрием Глинским в том самом Успенском соборе, а после отправилась к резиденции самого Ивана IV в село Воробьёво. Тут смешалось всё: и стихийное бедствие с тысячами сгоревших, и недовольство людей боярским произволом, и недовольство самих бояр Глинскими. Со всем этим и нужно было разобраться 17-летнему царю, которому предстояло общаться с восставшими.

От Ивана IV стали требовать выдать всех своих родственников на растерзание, чтобы остановить «колдовство». Наверняка были и желающие расквитаться и с царём за сгоревшую столицу. В ходе переговоров людям было обещано, что Глинские будут сняты с важных постов, а город восстановят. Толпа потихоньку разошлась, но, как будет вспоминать сам царь, именно эти события напугали его больше всего в жизни: «Вошёл страх в душу мою и трепет в кости мои, и смирился дух мой». Перспектива столкнуться с разъярённой оравой простолюдинов, готовой растерзать любого, кого считает «виноватым», одновременно ужаснула царя, но и преподала урок, что на его месте может оказаться любой другой человек, если убедить население в его «грехах». Но для профилактики новых протестов нужно было многое поменять в стране и сделать это с помощью незаинтересованных во власти людей. Эту непростую задачку Иван IV будет решать следующие 10 лет своего правления.