Едва Инге успела набросить халат, как в дверь позвонили во второй раз. В такой час гостей уже не ждут. Она тихонько подошла к двери и заглянула в глазок.

Господи помилуй!

Она тут же сняла цепочку и повернула замок. На лестничной площадке стояла Микаэла.

— Заходи, моя хорошая. Ты же вся дрожишь.

Микаэла шагнула внутрь, и Инге провела её в гостиную, где та опустилась на диван.

Инге осталась стоять, сжимая костлявые пальцы в кулак.

— Значит, этот мерзавец опять взялся за своё.

Микаэла молчала. Заплывший глаз и разбитая губа говорили сами за себя.

Будь Инге помоложе, она пошла бы к соседу и высказала ему всё, что о нём думает. Полицейский он там или нет — какая разница. Но кто нынче слушает старуху, пережившую ещё ту, мировую войну?

— Сейчас заварю нам чаю, тогда и поговорим, — Инге направилась на кухню. — Так дальше нельзя, Микаэла.

Через пять минут гостья отхлёбывала ромашковый чай и тут же отдёргивалась от обжигающего пара. Губа выглядела ужасающе — вздутая, лиловая.

— Тебе бы льду приложить, чтобы спала опухоль.

— Спасибо, не надо. Лучше посиди со мной, — Микаэла протянула к ней руку.

— Ну, рассказывай, что стряслось?

— Натали умерла.

— О Боже, девочка моя…

Инге обняла высокую, стройную женщину и прижала её голову к своей груди. Так они простояли, наверное, минут десять, пока Микаэла рыдала, выплакивая всю душу. Инге не произнесла ни слова. Да и что тут скажешь? Сейчас могли помочь только объятия и слёзы, которым она наконец дала волю.

Инге повидала на своём веку немало смертей. Ещё пятилетней девчонкой во время войны, и потом тоже. Друзья приходили и уходили — но к уходу близких всё равно не привыкаешь. Особенно если речь идёт о собственном ребёнке.

Когда Микаэла выговорилась, а Инге терпеливо выслушала и заварила свежий чайник, старуха долго смотрела на молодую женщину.

— Муж тебя там, у себя, ждёт?

— Он ушёл. Я не знаю, когда вернётся.

— Хорошо.

Инге на мгновение прислушалась — не хлопнет ли дверь на лестнице. Наконец-то ей представился случай высказать то, что давно лежало на сердце.

— Тебе нужно изменить свою жизнь, собраться с силами и смотреть вперёд.

Микаэла кивнула.

— Я знаю. Мне нужно найти Дану.

— Правильно. Бог знает, где сейчас малышка. Тебе давно пора было бросить Тимо.

— Это не так-то просто.

— Это просто! Тимо годами тебя ломал. Я ведь помню тебя ещё прежнюю — до того, как этот негодяй к тебе перебрался. Ты была другой. Не такой… не такой… запуганной.

— Ты не знаешь, что он мне говорил. «Если выберешь детей, у тебя их больше не будет». Поверь мне, он бы меня нашёл, как бы я ни пряталась. Он же всё-таки полицейский.

— Ну и что?

— Ну и что? — Микаэла подняла глаза. — У него хватает знакомых, готовых сделать что угодно — со мной и с моими детьми.

— Ах, дитя моё, — вздохнула Инге. — Ты думала, что должна жертвовать собой ради дочерей? Это была твоя самая большая ошибка.

— Я знаю, — выдохнула Микаэла.

Только бы дело не ограничилось этим «я знаю», — подумала Инге. Дай Бог, чтобы за словами наконец последовали поступки.

— А ты вернёшься в Чехию, когда найдёшь Дану?

Микаэла покачала головой.

— Что мне там делать?

— У тебя же медицинское образование. Ты ведь раньше работала ассистенткой в лаборатории, потом — в регистратуре у врача, пока не устроилась в берлинский дом престарелых. А теперь муж посылает тебя мыть полы. Боже мой… полы! Микаэла, ты способна на гораздо большее!

— Тимо не хотел, чтобы я искала работу сама… к тому же он сам мне эти места устраивает.

— Устраивал, — поправила Инге. — Но в Чехии…

— Инге! Сейчас всё уже не так, как раньше. Меня заменили на работника подешевле.

— Чушь собачья! Тогда найди работу здесь — в лаборатории или у врача.

— Под боком у Тимо?

— Микаэла, подумай! Ты ведь не глупая.

Молодая женщина посмотрела на неё своими пронзительными, мерцающими тёмными глазами.

— Да, ты права. Я подумаю.

— Деньги нужны?

Микаэла покачала головой.

— У тебя у самой едва на жизнь хватает.

— Пенсия у меня маленькая, но чтобы помочь тебе, её хватит всегда. Ты знаешь — приходи ко мне в любое время.

— Спасибо, — Микаэла потянулась к ней. — У тебя нет успокоительного?

— Конечно, есть.

Инге достала из аптечки коробочку и выдавила из блистера две таблетки.

— Снотворное. Без него я бы и глаз не сомкнула.

Микаэла спрятала таблетки в карман брюк.

— Можно я заберу чай с собой?

— Конечно.

Инге пошла на кухню, перелила настой в термос и вложила его Микаэле в руку. Потом приподнялась на цыпочки и поцеловала её в щёку.

— Спокойной ночи, постарайся уснуть. Завтра ещё обо всём поговорим.

Микаэла посмотрела на неё без всякого выражения. И всё же в этом взгляде было так много. Что станет лучше завтра? Тимо никуда не денется — а дочь по-прежнему будет мертва.

— Спасибо, — наконец произнесла она и вышла из квартиры.

Инге проводила её взглядом в глазок, заперла дверь и накинула цепочку. Потом убрала чашки и упаковку с лекарством.

Странно. Ей казалось, что в коробочке оставались два целых блистера. А теперь там лежал только один.

Должно быть, она ошиблась.

---

Лейпциг

Ночь с 24 на 25 октября

 

Старая товарная станция в Плагвице была будто создана для его замысла. От наркоманского квартала на Айзенбанштрассе, к востоку от центра Лейпцига, сюда добираться всего пятнадцать минут на машине.

В окрестностях этого города пустовало столько заброшенных пивоварен, элеваторов, вокзалов, фабричных цехов и плавательных бассейнов, что выбрать подходящее место оказалось просто. Вот за что он любил Восток. В иных зданиях можно было провести несколько дней — и никто бы его не побеспокоил. Но эта заброшенная станция давала нечто большее… она была как маленький город-призрак.

Он открыл дверь домика обходчика и вышел наружу. Машина стояла прямо на территории. На несколько секунд луна осветила площадку, где валялись выломанные кирпичи, обломки жести и почти вся отвалившаяся со стен штукатурка.

На километр в округе не было ничего, кроме ржавых рельсов, чьи прогнившие шпалы заросли бурьяном по пояс. Асфальт был весь в трещинах, в воздухе висел запах мазута и гудрона.

Над разрушенными станционными постройками плыли тёмные тучи. Он направился к машине. Изредка в небе мерцала звезда. У самого горизонта молния прочертила небо до земли. Целую вечность спустя где-то далеко прокатился гром. На востоке шла гроза, но здесь не было даже мороси. И всё же в воздухе стояла сырость и ощутимо пощипывающее электричество.

Он достал с заднего сиденья металлический чемоданчик. Подсветка в салоне была отключена. Впрочем, даже если бы взвыла сигнализация — здесь её никто бы не услышал.

С чемоданчиком в руке он прошёл через зал ожидания. Старые вокзальные часы остановились на без пяти двенадцать. Эта символика ему нравилась. На самом деле был уже час ночи.

Он шагнул в туалет. Луч карманного фонаря заплясал по помещению. Перегородки были выломаны, и кафельный пол образовывал теперь одно большое белое пространство. Часть раковин и писсуаров отсутствовала, другие были разбиты и торчали из стен острыми обломками — будто маленькие руины. Уцелело только одно зеркало; остальные лежали осколками на полу.

Привычной едкой вони, какая обычно стоит в таких уборных, не было. Вместо неё в воздухе висел запах извести, мха и ржавых труб. На уровне глаз белело окно из матового стекла, через которое неравномерно вспыхивали отсветы молний.

Он поставил чемоданчик и выключил фонарь. Вместо него зажёг прожектор, стоящий на штативе и подключённый к аккумулятору. Резкий свет светодиодов залил помещение слепящей яркостью.

Посреди зала на полу лежала молодая женщина. На ней были только трусики. Она с готовностью рассказала ему всё о своей семье — а он в ответ объяснил ей, что сломал ей третий шейный позвонок, и вставил кляп. С тех пор она с лицом, налитым багровой кровью, пыталась заставить тело двигаться, чтобы убежать.

Одни смирялись со своей участью, другие боролись до последнего. Она была из тех, кто умоляет о жизни до самого конца. Он это знал. Но всё было напрасно. Он попытался ей объяснить — она только кричала и даже норовила его укусить. Она станет венцом его трудов. Совершенным перерождением.

Подготовка заняла около получаса. Он перевернул её на живот. Сначала переломал ей кости пальцев. Хотя боли она чувствовать не могла, лицо её вздрагивало при каждом хрусте. Затем он склеил пальцы каждой руки в одну заострённую форму и расположил их полукругом по обе стороны от головы — так, что они стали похожи на пару изогнутых клешней.

Теперь предстояло самое сложное. Но он проделывал это уже не раз, и руки и плечи у него были крепкие. Ему пришлось сломать ей колени о собственное бедро — так, чтобы голени гнулись в любую сторону. После этого можно было поднять её таз и ноги и установить их над её же головой. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы тело идеально удерживало равновесие. Опыт у него, в конце концов, имелся.

Она выглядела как цирковой гимнаст, исполняющий редкостный трюк. Гуттаперчевый человек!

Конечно, она и не подозревала, какую важную роль играет в его жизни — лишь ревела во весь голос, выплёскивая боль и ужас. Разорвать кожаный ремень на голове и выплюнуть тряпичный кляп ей было не под силу. Единственным итогом её усилий стало то, что лицо налилось ярко-красным и приобрело цвет варёного омара.

Как кстати!

Ведь ей предстояло изобразить скорпиона. Скорпиона, ползущего по полу с раскинутыми клешнями, с задней частью, вздыбленной в высоко поднятое жало.

Напоследок он склеил ей пальцы ног.

Теперь она была безупречна!

Он открыл чемоданчик и достал три инъекционные иглы со шлангами, на концах которых висели двухсот миллилитровые EDTA-пробирки с антикоагулянтом. Иначе кровь свернулась бы за считанные минуты и стала бы непригодной.

— Сейчас всё закончится, — тихо произнёс он и проколол иглами сонную артерию и бедренную в паху.

Локтевой сгиб уже был ни на что не годен. Вместо того чтобы делать ещё одну дырку в источённой вене, он ввёл третью иглу в тыльную сторону её ладони.

С каждым ударом сердце выталкивало кровь в пробирки. Время от времени их приходилось менять. После полутора литров сердце Натали забьётся медленнее и наконец остановится совсем.

Пора.

Он отступил на несколько шагов, оглядел своего новейшего скорпиона и включил камеру, стоящую на штативе в углу. Теперь оставалось ждать, пока судьба свершит свой ход.

---

Примечание переводчика:

EDTA (нем./англ. Ethylendiamintetraessigsäure / Ethylenediaminetetraacetic acid) — этилендиаминтетрауксусная кислота; химический реагент, используемый в медицине как антикоагулянт (препятствует свёртыванию крови). EDTA-пробирки — стандартные лабораторные пробирки с этим реагентом для забора и хранения крови.

---

 

 

Отправить