— Тимо, нам надо поговорить.

Микаэла стояла у ряда гаражей муниципального дома, в котором они жили. Поколебавшись, она шагнула в распахнутые ворота.

С потолка свисала голая лампочка. Гараж и сам по себе был тесный, а заваленный инструментом, канистрами и старым железным хламом — и подавно: места хватало только одному.

На Тимо был старый полицейский комбинезон, в котором он возился с техникой. Склонившись над мотоциклом, он отвинчивал номерной знак. Большие руки были перепачканы маслом.

Два года назад его отстранили от службы, и с тех пор работы он так и не нашёл, — но за собой следил. По-прежнему был подтянут и хорош собой — пока не брался за гаечный ключ.

Он ещё какое-то время повозился с двигателем, прежде чем обернуться.

— О чём? — Он взглянул на наручные часы. — Поздно уже.

— Знаю, прости. Я только что от Хайнбрехтов.

— Записку твою прочитал. Поужинал сам.

— Прости.

— Да ладно. Что у тебя такое срочное?

— Госпожа Хайнбрехт меня уволила.

Он отложил гаечный ключ. На лице — ни тени чувства. Теоретически он мог бы сказать: «Ничего страшного, Микки, эта работа всё равно была не для тебя; не переживай, найдём что-нибудь другое» — или что-то в этом духе. Но шансы на это были невелики. Тимо был не из тех, кто склонен входить в положение. Особенно когда речь шла о деньгах.

Он провёл рукавом по губам и размазал масло по острой бородке.

— Что-что?

— Они меня выставили.

Он подошёл ближе и склонил голову набок.

— Ты потеряла работу? Какого чёрта?

— Тише, — прошептала она.

— Да хрен с ними, с соседями, пошли они все! — заорал он. — Как можно быть такой дурой и потерять такое место? Тебе же надо было только убираться. Господи, Микки, это-то ты умеешь! Постирать, погладить, шваброй помахать. Что в этом сложного — уж всяко проще, чем в доме престарелых.

— Хайнбрехт сказала, что я что-то украла.

Тимо понизил голос. Когда он говорил тихо, это было опасно.

— А ты украла?

— Конечно нет.

А вот облапать он меня хотел. Но об этом она Тимо не расскажет. Не хватало ещё навести его на бредовую мысль, будто она нарочно строила Хайнбрехту глазки и занималась в этом доме не одной только уборкой. С него станется. Он всегда был ревнивцем — даже к таким мужикам, как Хайнбрехт, что был на голову ниже и на двадцать лет старше.

— Как можно так бездарно про…бать такое место? Хайнбрехты живут в Грюневальде! Понимаешь, что это значит? В этом районе тебе теперь работы вовек не видать.

— Тимо, я завтра же подам заявку в другое место.

— Удачи, — выплюнул он. — Думаешь, это так просто?

— А пока буду получать пособие по безработице и…

— Ничего ты не будешь получать! — крикнул он. И тише: — Ты там не была оформлена.

— Что? Я… — Она задохнулась. — Ты же сам меня туда устроил…

И тут до неё вдруг дошло. Я работала «в чёрную». Потому-то Тимо и получал её зарплату наличными, в руки.

— Ну вот, теперь ты в курсе. Мы в полной заднице.

— Тимо, не выражайся!

— В заднице! — крикнул он. — За квартиру не плачено три месяца, а весной этой колымаге нужен новый карбюратор.

— Ты же говорил, что я там оформлена.

— Значит, соврал.

— Ты обещал больше никогда не врать!

— Ну значит, и насчёт этого соврал.

— Но ты…

— Да заткнись ты на… — Он замахнулся, но в последний момент удержался.

Микаэла не отшатнулась — наоборот, холодно посмотрела ему в глаза. Год назад, когда дочери сбежали из дома, он поклялся больше никогда её не бить. Слово держал — но она дала себе зарок: уйдёт, если он только посмеет ещё раз её тронуть.

В эту минуту блеск в его глазах напомнил ей взгляд отца. В Тимо сидела та же ярость, что и в её старике, который частенько избивал мать до синяков. Эти двое были во многом похожи — и в плохом, и в хорошем. Может, потому Микаэлу к Тимо поначалу и потянуло. Тогда, когда он был ещё совсем другим.

Тимо так и держал руку поднятой. Но не ударил. Пока сдерживался. Только надолго ли?

— Меня знобит, я пойду наверх, — сказала она и отвернулась.

— Правильно: «мне зябко», — поправил он.

— Да.

— И убери этот свинарник на кухне! — крикнул он ей вслед.

Не сказав ни слова, она вошла в подъезд и поднялась по лестнице к себе. В нос ударил запах яичницы и подгоревшего бекона. В мойке громоздилась посуда после ужина Тимо. С чистотой на кухне он не церемонился.

Она сбросила пальто, опустилась на скамью и в тусклом свете вытяжки уставилась на фотографию Натали. В голове было так пусто, что не получалось даже думать. Больше всего хотелось плакать, как часто за последние полтора года, — но тело словно говорило: все слёзы давно выплаканы.

Снизу хлопнула подъездная дверь, и она вскинула голову. По лестнице загрохотали тяжёлые шаги. В замке звякнул ключ — и Тимо вошёл в их маленькую трёхкомнатную квартиру.

Год назад он устроил в детской Натали и Даны кабинет: там стояли два компьютера, а в шкафах он держал инструмент и запчасти. До службы в полиции он работал автомехаником — а теперь время от времени подрабатывал «в чёрную».

Он зашёл в ванную, вымыл руки, потом вернулся на кухню, налил из холодильника стакан молока. Бросил короткий взгляд на гору посуды, сел напротив неё за стол, взял с подоконника журнал о мотоспорте и принялся листать. Подписку она подарила ему два года назад на день рождения.

— Ты даже не спрашиваешь, как всё прошло, — сказала она спустя какое-то время.

— У Хайнбрехтов?

— Нет, в Лейпциге.

— Ну и как?

— Тело, которое нашли, — это правда моя дочь.

Он лишь скривил губы и продолжал листать.

— Она мертва! — сказала она.

Он на миг поднял глаза.

— Да, я слышал. Только тебя это, похоже, не очень-то трогает.

В горле и во рту пересохло.

— Тебя, я смотрю, тоже.

— Так это и не моя дочь.

Она вскочила.

— Если бы ты их обеих не лупил, они бы не сбежали. Натали кололась. Не знаю, откуда брала. А потом её кто-то убил и сбросил в реку.

— Я тебе всегда говорил, что из неё ничего путного не выйдет, — пробормотал он. — Небось в Лейпциге пошла на панель.

— Нет, не пошла! Только не моя Натали! — Она сунула ему фотографию под нос. — Посмотри на неё! Из неё всю кровь выпустили.

— Что ты лезешь? — рявкнул он. — Зачем ты притащила эту фотографию домой?

— Сам знаешь, зачем. — На глаза вдруг навернулись слёзы. — Все остальные снимки Натали и Даны ты выбросил.

— Чтобы ты их забыла. От этих девок тебе одно горе было.

— Горе? Как я могу забыть собственных дочерей?

Тимо схватил снимок и дважды разорвал его. Каждый разрыв отдавался у Микаэлы в нутре, как удар. Она оцепенело смотрела, как он смахнул обрывки со стола и они медленно опустились на пол.

— Это единственная память, что у меня осталась о Натали. — Она нагнулась, подняла обрывки и прижала к груди.

— Вот-вот, береги. Привыкай. Скоро и Дана будет так же выглядеть.

— Ты не должен был мешать мне поехать к ним в Лейпциг.

— У тебя была работа, и нам нужны были деньги.

— Хоть один раз!

— А как бы ты их нашла?

— У тебя же остались связи в полиции. — Она, всхлипывая, осела на стуле. — Тебе нужно было только разрешить мне их искать… и всё.

— Ага, а теперь я ещё и виноват, что эта шалава нажралась наркоты, торговала собой, и какой-то обдолбыш сбросил её в реку?

— Да! — Она вытерла слёзы. — И не смей так говорить о…

Руки Тимо она не увидела. Всё произошло слишком быстро — она почувствовала только боль в лице, от которой мгновенно окаменела.

---

 

 

Отправить