Всю дорогу обратно в Берлин Микаэла не отрывала глаз от фотографии и почти не замечала, как за окном проносятся платформы и павильоны ожидания. Только проводник выдернул ее из оцепенения.

Но едва она показала билет, стоимость которого ей действительно возместила уголовная полиция Лейпцига, как снова ушла в фотографию Натали.

Мутные глаза, впалые щеки, стеклянный, неподвижный взгляд, устремленный в далекое никуда. Кожа в синем свете секционной лампы, губы — еще более густого синего оттенка, словно их проморозили насквозь.

Почему это случилось с тобой?

Густые черные волосы Натали лежали вокруг лица растрепанными прядями, будто их разметал ветер. Микаэла больше никогда не сможет их расчесать. Никогда не погладит. Никогда не вдохнет их запах.

И самое страшное: она больше никогда не сможет обнять свою дочь.

Если бы она тогда не уговорила мужа согласиться на работу в Германии и вместе с дочерями перебраться в Берлин. Тогда с ним не случилось бы той аварии. Не было бы и ее второго брака.

Не надо было ей на это соглашаться. Надо было взять детей и вернуться в Чешскую Республику. Там, в худшем случае, она могла бы так же работать уборщицей, как и в Берлине.

В 17:05 она прибыла на Берлинский главный вокзал и сразу пересела на автобус до Груневальда — района вилл, где жили дипломаты, знаменитости и миллионеры.

Смеркалось. Зажглись уличные фонари, и огни витрин и светофоров проплывали мимо Микаэлы. Ее знобило. Чем дальше ехал автобус, тем больше пассажиров выходило, пока в салоне не осталось всего несколько человек.

Те, кто жил здесь, общественным транспортом не пользовались.

Чтобы чем-то себя занять, она написала эсэмэску Тимо.

Только сейчас вернулась — еще заеду к Хайнбрехтам. Потом домой. Люблю тебя.

Последняя фраза была ложью. Она давно уже не любила Тимо. С тех пор как он поднял руку на ее дочерей и обе сбежали из дома.

Но сейчас ей нужны были понимание и хоть немного тепла. Иначе она сорвется. Может быть, хотя бы сегодня вечером Тимо найдет для нее время — просто поговорит с ней или выслушает и даст выплакаться.

Большего она не хотела.

Автобус довез ее до Пюклерштрассе. Неподалеку от остановки располагалась вилла Хайнбрехтов: два этажа, балкон, веранда и маленький палисадник.

«Мерседес» хозяина дома стоял за коваными воротами, на подъездной дорожке, и казался там темным чудовищем. Только в кабинете господина Хайнбрехта горела настольная лампа; в остальных окнах отражался свет уличных фонарей.

Вообще-то Микаэла с самого утра должна была убирать весь дом, но визит берлинской уголовной полиции нарушил все планы. Сначала она решила, что полицейские хотят поговорить с хозяином, однако они пришли к ней.

В Лейпциге нашли тело вашей дочери. У коллег есть несколько вопросов. Если возможно, вам следует поехать в Лейпциг.

Она оставила в холле Хайнбрехтов рукописную записку и отправилась на вокзал. Поездка в Саксонию, визит в институт судебной медицины, допрос у этого Пуласки. А потом жизнь пошла своим чередом — по крайней мере, для всех остальных.

До того как вечером вернется хозяйка, Микаэла должна была хотя бы убрать посуду на кухне и перестелить кровати в спальне.

Дерьмо! — выругалась она про себя. Да, черт, и сушильную машину тоже надо разгрузить.

Она снова подумала о Натали. Сколько раз она стирала и гладила платьица своей маленькой девочки? И как быстро та выросла!

Слезы подступали к глазам, когда она входила в дом и переодевалась в комнатке для прислуги, словно ничего не произошло.

Она была человеком обязательным, а работа могла отвлечь. В поезде у нее и так было несколько часов, чтобы обо всем подумать. Теперь Микаэла не скажет ни слова. Ее работодатели никогда не проявляли сочувствия к чужим бедам, а потерять это место она не могла.

Кухней она занялась как в трансе. Мысли были совсем не здесь.

Закончив, она поднялась на верхний этаж, в спальни. Проклятье, белье все еще лежало в подвале, скомканное в сушилке. Но раз уж Микаэла уже была наверху, в прачечную она сходит потом.

Она быстро стянула простыню с матраса.

Натали, где ты спала весь последний год? Уж точно не в такой теплой, мягкой постели. Дана все это время была с тобой? Но где она теперь? На ваш мобильный она не отвечает.

Вдруг рядом возник Хайнбрехт, и Микаэла едва не вскрикнула. Руки у нее задрожали. Простыня выскользнула и упала на кровать.

Она даже не слышала, как за спиной открылась дверь. Нервы. Она была совсем на пределе.

Тяжелые парчовые шторы были задернуты. Снаружи уже стояла глухая ночь, и на прикроватной тумбочке горела лишь лампа с оранжевыми кистями.

— Микаэла, ну что ты.

Хайнбрехт взял ее за руки.

Кожа у него была мягкая и теплая. И все равно она ненавидела его прикосновения.

Ему было за шестьдесят, и он служил в уголовной полиции, как когда-то Тимо. Они были знакомы. Тимо и устроил ее на эту работу.

Но Хайнбрехт был не рядовым сотрудником, а какой-то большой шишкой. Впрочем, на его совершенно невзрачной внешности это никак не отражалось. Сухой голос, потрескавшиеся губы, землистая кожа и абсолютно бесстрастное лицо.

Как всегда, когда он по вечерам работал дома, на нем были костюм, кожаные туфли и галстук.

— Ну-ну, успокойся.

Он словно невзначай провел пальцами по тыльной стороне ее ладони.

Она отпрянула.

— Ты плачешь.

Он стер у нее слезу.

— Я так тебя напугал, дитя мое?

Дитя мое.

Она знала этот тон. Ненавидела его и горячо надеялась, что жена Хайнбрехта скоро вернется. Стоило той появиться в доме, он оставлял Микаэлу в покое.

— Простите, что я бросила работу, но у меня случилось срочное дело. Мне пришлось ехать в Лейпциг.

Он улыбнулся.

— Надо было оставить записку.

Она сглотнула.

— Я оставила. В холле…

Он шагнул ближе. Прядь упала ему на лоб. Остальные редкие волосы были зачесаны поперек головы.

Она чувствовала его дыхание. Он явно недавно пользовался ополаскивателем рта, но старый, гнилой запах все равно проступал сквозь мятную свежесть. И уже никогда не исчезнет.

— Тебе не кажется, что ты должна извиниться передо мной за свое отсутствие?

Он убрал волосы с ее шеи.

— Опоздать на шесть, семь часов… Работа стоит… а я тут переживал за тебя.

Он наклонился и поцеловал ее в шею.

— Нет, пожалуйста, не надо!

Она зажмурилась, чувствуя на коже его сухие губы и запах пота под костюмом.

— Пожалуйста, не надо.

— Что такое? — выдохнул он. — Я же ничего тебе не делаю.

В ту же секунду он положил ладонь ей на бедра и попытался прижать к себе.

Она вскрикнула и вскинула руку. Возможно, даже ударила бы его, но он перехватил ее запястье и крепко сжал.

— Я же сказал, — процедил он сквозь зубы, — что ничего тебе не делаю. Что ты так ломаешься?

— Отпустите меня, — всхлипнула она.

— Я хотел всего лишь быть с тобой немного ласковым, а ты сразу все понимаешь не так.

В его голосе прозвучал упрек.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась фрау Хайнбрехт. Она была еще в пальто. Эта маленькая женщина держала дом в ежовых рукавицах, и сейчас ее лицо вполне соответствовало заведенным в доме порядкам.

— Что, черт возьми, здесь происходит? Комнаты не убраны, в сушилке гора белья… И что, позвольте спросить, вы оба тут делаете?

Она вошла и посмотрела на смятую постель.

Хайнбрехт все еще сжимал руку Микаэлы.

— Простите, — начала Микаэла. — Мне срочно пришлось…

— Да ей деньги понадобились! — выкрикнул Хайнбрехт. — И я застал эту дрянь, когда она рылась в твоей шкатулке с украшениями.

Лицо его стало пунцовым, а жилы на шее вздулись под кожей темно-красными корявыми ветвями.

— Мои украшения? — переспросила хозяйка.

Несколько секунд Микаэла не могла понять, что происходит. Деньги? Какая шкатулка?

Она посмотрела на тумбочку хозяйки. И тогда поняла.

Хайнбрехт свободной рукой уже открыл шкатулку и вынул брошь.

— Вот это было у нее в руке, когда я случайно вошел в спальню.

— Это…

Микаэла судорожно вдохнула.

— Это правда? — спросила хозяйка.

— Нет, конечно нет.

— Тогда как вы объясните, что мой муж держит вас за руку?

— Я… я… — выдавила Микаэла, но больше не смогла произнести ни звука.

Наконец Хайнбрехт отпустил ее.

— Я сразу говорил тебе, что не надо брать никого из Восточного блока. Они ненадежные: опаздывают, а то и вовсе не приходят, да еще и обкрадывают тебя.

Микаэла потерла запястье.

— Я ничего не крала.

Мысли заметались. Хайнбрехт уже столько раз к ней приставал, но на этот раз зашел слишком далеко. Его жена наконец должна узнать правду.

— Ваш муж хотел меня…

Но дальше слова не пошли. Ведь бывали и минуты, когда он был с ней добр и участлив.

— Что? Я? — возмутился он и вскинул руки. — Как будто мне нужно связываться с какой-то шлюхой из Восточного блока.

Он посмотрел на жену.

— Марга, ты же знаешь, что я…

— Молчи! — перебила она. — Микаэла, довольно. Лучше соберите вещи и уходите.

— Но хозяйство?

— Завтра я найду другую уборщицу.

— Но я…

— Все!

Фрау Хайнбрехт широко раскрыла глаза.

— Спасибо, но теперь уходите. Я больше не хочу вас здесь видеть.

Опустив голову, Микаэла вышла из спальни.

Если Тимо узнает, что ее уволили, он ей голову оторвет.

---

 

 

Отправить