Вместо того чтобы идти обедать, Пуласки заехал домой, принял душ и переоделся. Теперь он стоял в лифте с папкой в руке и спускался в подвал судебно-медицинского отделения.

Допрос пожилой супружеской пары занял всего полчаса. На своей лодке они ухитрились окончательно заблудиться в лейпцигских речных протоках. Вообще-то они собирались пройти по Эльстеру и каналам через пойму к озеру Коспуденер-Зе. До какой же степени надо быть безумным?

У них кончилось дизельное топливо, и они целые сутки простояли на якоре под мостом Цеппелинбрюкке. Просто так. На следующее утро они заправили бак, но мотор уже не пожелал заводиться. Тогда-то они и заметили труп в ветвях и вызвали полицию.

Патрульная машина отвезла парочку обратно к лодке, а Пуласки отправился в судебно-медицинское отделение. Опыт подсказывал ему: эти двое стариков к убийству непричастны, а тело сбросили в Эльстер несколькими километрами выше по течению. Пуласки прикинул, что случилось это в ночь накануне, но подробности наверняка уже могла сообщить Майке.

К тому же он знал, кем была погибшая. Молодая женщина из Берлина. Без малого девятнадцать лет. По отпечаткам пальцев он установил: это некая Натали Сукова, ранее судимая за хранение наркотиков. Родом она была из Чехии, а пять лет назад вместе с матерью перебралась в Берлин. Больше о ней ничего известно не было.

Берлинские коллеги Пуласки разыскали мать девушки. Как это часто бывало, та отказывалась верить, пока не убедится сама. Поэтому мать сразу же приехала. Сейчас она уже находилась в судебно-медицинском отделении. Пуласки это было на руку: он мог тут же лично ее допросить.

Он вышел из кабины лифта и направился к моргу. Зажав папку под мышкой, толкнул дверь.

В помещении стоял удушливый больничный запах; с тех пор как умерла жена, Пуласки не мог его выносить.

Нижние этажи Университетской клиники Лейпцига были владениями Майке. Сейчас она выдвигала лоток из хромированного стенного шкафа. Рядом стояла женщина — вероятно, мать Натали.

Родители всегда выглядели воплощенным несчастьем, когда им приходилось опознавать в морге собственного ребенка. Пуласки достаточно было представить, что пережил бы он сам, если бы Майке откинула простыню, а под ней оказалось бледное, безжизненное лицо Ясмин.

Но эта женщина выглядела иначе. В ней было не только горе — ее словно изнутри разъедала вина.

— Вы понимаете, что я говорю? — громко спросила Майке и указала на свои губы.

Видимо, она полагала, что ее слова дойдут вернее, если говорить погромче и нарочито выделять каждый слог, как при разговоре с тугодумом.

Женщина едва заметно кивнула и отвела в сторону длинные, смоляно-черные волосы. Ее внешность сбила Пуласки с толку.

Майке посмотрела на него.

— Все в порядке?

— Да.

Пуласки подошел ближе и снова взглянул на женщину сбоку.

Жесткие черты, — вот первое, что пришло ему в голову. Но под этой гранитной маской скрывалась красота, напомнившая ему покойную жену. Когда-то мать Натали наверняка была необыкновенно привлекательна. До чего же мерзкой бывает жизнь.

Он дал бы ей чуть за сорок. Высокая, стройная, с длинными ресницами, темными бровями; глаза сверкали завораживающе, как непостижимая водная гладь.

Он подошел к женщине и протянул руку. Пальцы у нее были тонкие, кожа шершавая, рукопожатие крепкое.

— Добрый день. Меня зовут Пуласки. Это я сообщил коллегам в Берлин.

Знай он хоть слово по-чешски, сейчас оно пришлось бы к месту.

Она смерила его бесстрастным взглядом.

— Микаэла.

Больше она ничего не сказала — только «Микаэла», с восточноевропейским акцентом и таким тоном, который давал понять: добавить тут нечего.

— Ладно.

Майке бросила на Пуласки взгляд: этой женщине еще не сообщили подробностей того, что случилось с ее дочерью.

Но Пуласки было ясно: Микаэла уже догадывалась. Он видел это по ее глазам.

Майке откинула простыню. Лаборанты судебно-медицинского отделения уже обмыли тело, и от него больше не тянуло водорослями и сточными водами. В свете потолочной лампы перед ними лежало белое лицо с закрытыми глазами и обмякшими чертами.

Микаэла по-прежнему смотрела вниз бесстрастно. Обычно за этим следовали крики, всхлипы, тяжелые вздохи или нервный срыв. Но не сейчас.

Микаэла смотрела на мертвое лицо молодой женщины так, будто хотела… нет, будто должна была навсегда запомнить этот образ.

Майке растерянно взглянула на Пуласки. Ты ведь сказал, что это мать!

Сам Пуласки на миг усомнился. Потом Микаэла протянула руку и нежно коснулась щеки мертвой, словно хотела разбудить ее. Просыпайся, малышка, тебе скоро в школу.

Затем Микаэла стянула простыню до конца. Потолочный свет отражался в белой плоти мертвой. На коленях, бедре и костяшках пальцев ног под кожей проступали серые пятна — когда-то они были синими; следы переломов.

Натали не падала и не попадала под машину. Кто-то намеренно ломал ей кости… одну за другой… незадолго до смерти.

Пуласки видел: Микаэла разглядывает мертвую так, как может смотреть только мать. Наверняка от нее не укрылись следы уколов на тыльной стороне ладони Натали и в локтевом сгибе. Девушка была зависима. От чего именно — покажет анализ крови.

— Соболезную, — хрипло произнес Пуласки.

Он сунул руку в карман, достал ингалятор и глубоко затянулся.

Майке откашлялась.

— Ей были…

Пуласки едва заметно покачал головой. Сейчас было не время говорить о переломах. И тем более — о том, что обнаружила Майке: убийца склеил Натали пальцы на руках и ногах. Зачем? Пуласки пока не имел ни малейшего понятия.

— Она умерла от трех проколов, — поправилась судмедэксперт и указала на пах, тыльную сторону ладони и сонную артерию — там располагались крупные кровоподтеки. — Она истекла кровью.

Скорее уж убийца дал ей истечь кровью.

Судмедэксперт снова накрыла тело простыней, оставив открытой только голову.

Микаэла подняла взгляд.

— Я хочу знать всё.

Родственники всегда хотели знать всё… поначалу. А потом были бы рады, если бы никогда не спрашивали. Пуласки кивнул.

— Ваша дочь принимала наркотики. Ее тело пролежало около тридцати часов в воде Эльстербеккена, — объяснила Майке. — Она была привязана нейлоновой веревкой к какому-то, как мы предполагаем, тяжелому предмету. Из-за подводного течения веревка, вероятно, перетерлась об острый металлический край. Иначе мы нашли бы ее не так скоро. На данный момент больше ничего сказать не можем.

— Во всяком случае, это было не самоубийство, — добавил Пуласки.

У него было к этой женщине множество вопросов, но они могли подождать, пока они сядут у него в кабинете за чашкой кофе.

— Через несколько дней вам нужно будет приехать еще раз.

Майке подчеркнула каждый слог. Похоже, она все еще не поняла, что Микаэла понимает каждое слово. Немногословность вовсе не означала глупости.

Лоб Микаэлы прорезали складки.

— У меня нет денег еще на одну поездку из Берлина.

Она говорила на хорошем немецком, хоть и с резким чешским акцентом.

— Билет в одну сторону на ICE стоит сорок семь евро. Уж вы, наверное…

— Мой муж безработный. Я работаю уборщицей.

— Ну что я могу сказать? — Майке непонимающе пожала плечами. — Вам придется приехать. У уголовной полиции наверняка будут еще вопросы. Кроме того, вам нужно будет заняться перевозкой тела, когда мы его отпустим. Или ее должны похоронить здесь, в Лейпциге? Вы…

Пуласки перебил ее:

— Предлагаю обсудить это у меня в кабинете. У меня к вам все равно есть несколько вопросов. Это займет всего час. А потом мы наверняка найдем способ, чтобы комиссариат возместил вам расходы на дорогу. Согласны?

Микаэла кивнула.

Эта женщина ему нравилась.

— Вы голодны?

Она покачала головой.

— Хотите чего-нибудь выпить?

Она снова покачала головой.

Пуласки перехватил недоуменный взгляд Майке. С одной стороны, она проводила столько времени с мертвыми, что с годами притупилась к чувствам живых. С другой — после работы она уже не раз ему звонила. Насколько ему было известно, Майке жила одна.

Привет, мой герой. Не хочешь выпить пива в каком-нибудь кабаке?

От Университетской клиники до Димитроффштрассе было всего пятнадцать минут пешком, но он всегда отказывался. Во-первых, он не пил пиво — только кофе, литрами, хотя кислотность у него и так зашкаливала.

А во-вторых, после смерти Карин он годами сидел дома один и пялился на ее фотографии, которые прятал от дочери в ящике стола. Теперь он уже пережил смерть Карин — но Майке просто была не той женщиной. Тем более странным для нее, должно быть, казалось сейчас, что он любезен с другими.

— Ладно, тогда я провожу вас к выходу, — сказал он.

Микаэла остановилась.

— Мне нужно еще кое-что… пожалуйста.

Пуласки обернулся к ней.

— Что именно?

— Фотография Натали.

Они с Майке переглянулись.

— Мы не нашли при вашей дочери удостоверения. Даже не знаем, как и когда она приехала из Берлина.

— Они уехали в Лейпциг год назад, — сказала Микаэла.

— Они? — переспросил Пуласки.

— Натали и ее младшая сестра Дана. Ей шестнадцать.

— У вас две дочери? — Пуласки удивленно посмотрел на нее. — Вы знаете, где они жили?

Микаэла покачала головой. Теперь она впервые посмотрела ему прямо в глаза — Вы нашли Дану?

— Нет.

Дело, похоже, оказывалось сложнее, чем он думал вначале.

— Вы можете дать мне фотографию Натали? — снова попросила она.

Пуласки раскрыл папку судмедэксперта и нашел снимок лица Натали. Волосы у нее еще были спутаны, а свет лампы для вскрытий отражался в мутных зрачках. Помедлив, он протянул Микаэле фотографию.

— Спасибо.

Она мельком взглянула на снимок, сложила его и сунула в сумку.

---

Отправить