Эвелин выехала из центра Вены, миновала Хёхштедтплац и направилась к мосту Флоридсдорф. На дорогу она смотрела вполглаза — благо движение в этот воскресный день, в два часа пополудни, было не слишком плотным.

В голове теснилось слишком много мыслей о Константине и Фрике. Чем дольше она размышляла о побуждениях Константина, тем отчётливее проступал его скользкий, как угорь, расчётливый замысел. На деле всё оказалось совсем не так, как ей представлялось до сих пор.

Должно быть, всё началось в ту минуту, когда либо Константин, либо Фрик заметили слежку Патрика. Они наняли частного сыщика, и тот выяснил, что Патрик и сам — детектив, причём приглашённый родителями Карлы для розысков их дочери.

После этого его жизнь просветили насквозь, наткнулись на связь с Эвелин и установили, что она — адвокат и училась ремеслу, среди прочего, у старшего прокурора Островского, который уже давно подбирался к Константину. Что же могло быть проще, чем нанять её и одним ударом решить две задачи: она знала методы Островского и в то же время имела доступ к материалам Патрика.

А если бы она вздумала упираться — Патрика собирались опорочить. Что может быть легче? Ради компрометирующих снимков подыскали молодую актрису, готовую за деньги взяться за любой заказ. Историю с гостиницей и проституткой Константин, разумеется, выдумал сам — а дальше всё пошло в точности так, как он рассчитал… И Эвелин клюнула на этот фарс, выпытав у Патрика, чем именно он занят.

Помимо горького чувства, что её снова обвели вокруг пальца, и желания, чтобы оба врача провалились сквозь землю, более всего её занимал один вопрос: ради чего эти двое затеяли весь спектакль? Как ни верти, напрашивался лишь один разумный ответ: у Константина и Фрика были веские основания подозревать, что Патрик раскопал на них нечто опасное.

А если так, то один из них, вне всякого сомнения, виновен. И этот один использует другого втёмную.

Невольно ей вспомнилось, как Фрик появлялся на вилле Константина.

Эвелин остановилась на красный свет; за светофором мост Флоридсдорф уходил через Дунай. Она выключила радио, которое в последние минуты всё равно не слушала. Не давала покоя ещё одна мысль: всякий здравомыслящий человек на месте Константина нанял бы какую-нибудь чертовски солидную адвокатскую контору. Но только не он. Он хотел, чтобы его делом занималась именно Эвелин.

Почему? Очевидно, расследования Патрика страшили его больше, чем уголовная полиция и прокуратура. И уладить всё он намеревался по-своему — видимо, в собственное умение «разруливать» он верил больше, чем в большую профессиональную фирму.

Зажёгся зелёный, и Эвелин тронулась. Из всего этого следовал один-единственный вывод: нужно как можно скорее извиниться перед Патриком и поговорить с ним о Лауэрбах, Фрике и Константине. К чёрту адвокатскую тайну — речь могла идти о том, что она представляет интересы человека, на чьей совести не одно убийство.

На мосту через Дунай она снова набрала номер Патрика, но он по-прежнему не отвечал. Десять минут назад она уже наговорила ему сообщение на голосовую почту. Когда снова раздались знакомые слова — «К сожалению, я сейчас не могу подойти, но обязательно…» — она оборвала вызов.

Под мостом катил Дунай — огромный сине-серый водоворот. По воде плыли ветки. Грузовое судно с двумя угольными баржами на буксире тарахтело вверх по течению, к Бизамбергу. Вот она достигла противоположного конца моста. Сбавив ход, Эвелин всматривалась то в одно, то в другое окно.

Островский позвонил четверть часа назад и попросил срочно подъехать к съезду с моста Флоридсдорф. Что ему нужно и почему встретиться следует именно здесь, она не имела понятия. Но в его голосе не было места возражениям, и он просил её поторопиться.

На развилке, уходящей под мост и выводящей на Донаууферштрассе, она увидела синие проблесковые огни нескольких полицейских машин. Въезд был перекрыт щитом и ограждён оранжево-белыми конусами.

Эвелин медленно подкатила ближе. Сзади засигналили. Она уже собиралась ехать дальше, когда полицейский, регулировавший движение жезлом, бросил взгляд на её номер и махнул ей — мол, проезжайте за ограждение, под мост. Видимо, узнал машину и выполнял указания Островского.

Она проехала вдоль жёлтой ленты по полукруглому съезду, очутилась под мостом и упёрлась в пожарный автомобиль, перегородивший путь. За ним стояла вторая машина — со стальной лебёдкой, которой что-то вытаскивали из реки. Впрочем, рассмотреть мешали и техника, и многочисленные полицейские.

Эвелин выскочила из автомобиля и бросилась к ним. Один из полицейских тут же двинулся навстречу.

— Вы доктор Эвелин Майерс?

— Да. Что случилось?

Невольно она подумала о Роберте Константине. Авария? Или он сбежал из-под стражи накануне сдачи образца ДНК, а его настигли именно здесь?

Тысячи мыслей пронеслись в голове — и все разом оборвались, когда она увидела на траве искорёженный автомобиль Патрика, с которого ещё стекала вода.

В водительской двери зияла безобразная обугленная дыра. Подушка безопасности обвисла на руле, словно мокрый, спущенный мешок. Спасатели вскрыли машину газорезкой; рядом, на носилках, лежал мужчина. Площадку обступили медики. За ними мигал синий маячок реанимобиля.

— Нет! — вскрикнула Эвелин и кинулась к месту аварии.

Полицейский удержал её за руку, но она вырвалась. Бросилась к врачам, однако прежде чем добежала, кто-то заступил ей дорогу.

— Эвелин, стой и слушай меня!

Голос был знакомый.

Островский схватил её за плечи.

— Эвелин, послушай!

— Что случилось? Патрик ранен? Как он?

— Он попал в аварию. Его пытаются реанимировать.

— Реанимировать?! — взвизгнула она.

На мгновение её сердце замерло. Она тут же высвободилась, протиснулась мимо санитаров и кинулась к носилкам.

Патрик лежал, накрытый золотистой плёнкой. Рубашка распахнута. Лицо скрывала кислородная маска, врач ритмично давил ему на грудь.

Холодный ветер шевелил мокрые волосы Патрика. От одного этого вида Эвелин пробрало до костей. Она хотела протиснуться ближе, но рядом снова возник Островский и удержал её.

— Дай людям делать своё дело.

— Сколько он уже… — она едва не сказала «мёртв». — …в таком состоянии?

— Под водой он пробыл не меньше пятнадцати минут, — глухо отозвался Островский.

Пятнадцать минут!

Сердце её обратилось в ледяной комок. Тело свело, словно судорогой. Значит, Патрик мёртв. Никакой врач на свете уже не вернёт его.

Но это невозможно! Какая-то ошибка! Я ведь только утром с ним говорила, а несколько минут назад слышала его голос на автоответчике. Не может же он вот так просто взять и исчезнуть!

Один из врачей отвёл плёнку в сторону. К груди Патрика были прилеплены маленькие электроды, тянувшиеся к мобильному кардиографу, лежавшему рядом, на траве. На дисплее — ровная прямая. Она едва не закричала в голос.

Писк дефибриллятора вернул её к действительности. В следующую секунду она увидела сам прибор в руках другого врача. К груди Патрика приложили два электрода размером с ладонь — и тут же грянул разряд. Тело коротко дёрнулось и снова неподвижно опустилось на носилки.

Пожалуйста, вернись!

Непрямой массаж сердца возобновили.

— Как это произошло? — прохрипела она.

Островский указал в сторону берега.

— Похоже, на повороте машину занесло, она пробила отбойник и опрокинулась с откоса в воду. По счастью, её зацепило о волнорез — иначе унесло бы течением.

Эвелин подступила ближе и склонилась над врачами. Глаза наполнились слезами, и Патрика она различала уже только сквозь мутную пелену.

— Вы должны его вернуть!

Островский положил ей руку на плечо — Они делают всё, что в их силах.

Эвелин огляделась. Ветер высушил слёзы.

— Как это вообще могло случиться?

— На корпусе нет следов внешнего воздействия. Никто его с дороги не сталкивал, — ответил Островский. — Патрик был пристёгнут. Возможно, заснул за рулём, — предположил он, но в голосе его уверенности не слышалось.

— А ты-то как тут оказался?

— Мы говорили по телефону как раз в ту минуту, когда случилась авария, — ответил Островский. — Он был какой-то… как бы это сказать? Сбивчивый, сам не свой. Голос звучал странно, сипло, и он несколько раз застонал — жаловался, что в глазах всё расплывается. Будто пьян или у него нарушена координация.

— Пьян? — недоверчиво переспросила она. — Патрик пьёт редко. И уж точно не за рулём.

Происходящее казалось ей нереальным. Собрать мысли она была не в силах.

— Прости, но я вынужден сейчас тебя об этом спросить…

Сначала вопроса она не услышала — голова была будто в вате, а сама она с леденящим сердцем следила за тщетными усилиями врачей. Островский повторил:

— Тебе сегодня Патрик не показался странным? Что-то особенное произошло?

— Утром… — пробормотала она. — Мы поссорились, потому что он…

Она осеклась: личные дела Островского не касались. По телу шла дрожь, как при шоке, зубы стучали друг о друга.

— А о чём, собственно, вы говорили?

— Я уже сидел в машине. Мы должны были встретиться где-то здесь, неподалёку. Патрик хотел рассказать мне кое-что о Константине и Фрике, а потом, возможно, передать материалы своего расследования.

Константин и Фрик! Опять.

— Но в машине Патрика мы ничего не нашли — ни ноутбука, ни документов.

К ознобу прибавилась тошнота. Кулаки сами собой сжались.

— Понимаю, момент сейчас не самый подходящий, но всё же: тебе об этом что-нибудь известно? — спросил Островский. — Чем раньше мы…

Она покачала головой. Сейчас она хотела одного — чтобы её оставили в покое.

— Патрик передавал тебе материалы по делу Константина?

Она снова покачала головой.

— Разумеется, нет! Это что, прямо сейчас так чертовски важно?

— Боюсь, что да, — признал он. — Если честно, я сомневаюсь, что это была авария.

— Не авария? — глухо повторила она.

— Сама подумай, отчего это могло произойти. Я ни в чём тебя не упрекаю, но…

Островский не договорил, да и сказанного было довольно.

Перед глазами всё закружилось. Сквозь слёзную пелену она видела, как один врач убирает дефибриллятор, а другой снимает с груди Патрика металлические пластинки. Санитар стянул с его лица кислородную маску. Она надеялась, что это не Патрик там лежит, — но теперь увидела бледное лицо. Мокрые волосы прилипли ко лбу, щёки безвольно опали. Он выглядел так, будто крепко и спокойно уснул.

— Какого чёрта вы прекращаете?! — закричала Эвелин. — Продолжайте! Вы должны его вернуть!

Санитары беспомощно смотрели на неё. Врач взглянул на наручные часы и записал время.

Эвелин почувствовала, как у неё подкосились колени, — и чёрная пелена опустилась ей на глаза.

Отправить