Пассауский квартал Хёльгассенфиртель выглядел так, словно сошёл прямиком из Средневековья. Узкие переулки, мощённые грубым булыжником, то взбегали в гору, то срывались вниз, стиснутые покосившимися домами; брандмауэры у самой земли были, пожалуй, в добрый метр толщиной.

В иные квартиры можно было попасть только по наружной лестнице. Переулки то и дело перерезались арками, и под ними между камней сочно пробивался мох.

Среди трактиров, кафе, картинных галерей, гончарных мастерских и лавок старья студия Кваллё смотрелась чужеродно. Впрочем, своему названию она отвечала вполне: в витрине висела большая пластиковая медуза с длинными жалящими щупальцами.

Готов поставить что угодно — в темноте эта штука горит, как неоновая вывеска, — подумал Пуласки.

Рядом красовались цветные снимки работ хозяина — в основном дельфины, осьминоги и прочая морская живность. У Кваллё был свой почерк: ярко, пёстро, с эффектом 3D.

Микаэла и Пуласки переступили порог. Помещение оказалось тесным. В воздухе стоял запах пота и спиртного, к которому примешивался аромат мятного чая и марихуаны.

На крутящемся стуле сидел парень — не старше двадцати пяти, по прикидке Пуласки. Бритоголовый, со светлыми бакенбардами и, насколько можно было судить, татуированный с ног до головы. В углу рта у него тлел косяк, а сам он тем временем тату-машинкой набивал узор на внутренней стороне правого запястья.

— Нам бы поговорить с Кваллё, — сказал Пуласки.

— Вы наблюдаете мастера за работой, — отозвался парень, не поднимая глаз.

Голос у него был мягкий, юношеский — совсем не вязавшийся с внешностью.

— Уголовная полиция, Лейпциг. — Пуласки показал служебное удостоверение.

Кваллё поднял взгляд, не спеша перекатил косяк из одного уголка рта в другой, затянулся и выпустил дым. Пуласки проследил за синеватой струйкой, медленно растворявшейся в воздухе.

— На траву у меня разрешение, — пояснил Кваллё. — По медицинским показаниям. Кластерные головные боли. Меня уже три раза резали — всё без толку.

Он повернул голову, и Пуласки увидел длинные шрамы у него на затылке.

— Скверно выглядит.

— И болит скверно. Под кожу мне вживили проволочки. Что-то вроде кардиостимулятора подавал импульсы — сам подстраивался. Только эти проволочки то и дело прорывались наружу. Всё воспалялось… в конце концов их вынули.

Кваллё затянулся снова и пустил к потолку очередное облако дыма. Потом опять занялся запястьем, бесшумно работая иглой.

Вообще-то парень был хорош собой — с интересными, глубокими глазами, — но тело своё отдал искусству без остатка. От затылка через шею и до самой груди тянулся чёрный, изогнутый, ветвистый рыбий скелет. По предплечьям и тыльной стороне ладоней до запястий извивались механические щупальца с присосками — совершенно объёмные на вид.

— Что, не видали татуированных? — спросил Кваллё.

— Таких — нет, — признался Пуласки.

— У других — сайты, буклеты, рекламные щиты, фейсбук, объявления… А я сам себе щит. Тотальное произведение искусства. Где вы видели лучшую вывеску для художника?

— Согласен, выглядит классно, — кивнул Пуласки.

— Тату вам явно ни к чему, — констатировал Кваллё. — Так с чем пожаловали?

— Эта лавка у вас и два года назад была?

— Она существует уже четыре.

— В октябре, два года назад, к вам приходил клиент — заказывал скорпиона? — Пуласки сразу перешёл к делу.

— Минуточку, мне надо свериться с записями. — Кваллё вдруг расхохотался. — Да шучу я. Слушай, парень, без понятия. Я не каждого клиента запоминаю.

— Этот был особенный. Элегантный господин, манеры, осанка — и, скорее всего, скорпиона он попросил набить фосфорной краской.

— Если вы и так столько о нём знаете, чего вам ещё от меня надо?

— Как он выглядел?

— Скорпион?

— Нет, мужчина!

— Эй, я же сказал — не помню. К тому же фосфорные татуировки я не делаю. Они нелегальны.

— А я слышала кое-что иное, — вмешалась Микаэла.

Кваллё пропустил это мимо ушей.

— Послушайте, мне всё равно, чем вы там колете, — сказал Пуласки. — Хоть кислотой, хоть бензином, хоть гудроном, хоть акварелью. Нам нужен только этот человек.

Кваллё глубоко затянулся, прищурился и затушил окурок в полном до краёв пластиковом стаканчике.

— Я же говорю… два года — чертовски долгий срок.

— Возможно, он говорил по-английски и принёс с собой собственные капсулы с краской, — добавил Пуласки.

— Капсулы с краской? — повторил Кваллё, едва заметно кивнув. Взгляд у него прояснился.

— Ладно. — Пуласки уже терял терпение. — Если рассчитываете получить за информацию деньги — ошибаетесь. Я могу забрать вас в комиссариат и…

— Деньги? — Кваллё развеселился. — Я держу эту лавку не ради денег. На них тут даже голодающий артист не выживет — не в Пассау. И потом… разве я похож на того, кому деньги нужны?

Пуласки смерил его взглядом.

— Вообще-то да.

— Не-а. Тату — моё хобби. За запоротую операцию мне выплатила компенсацию врачебная палата — сумма очень даже приличная. Так что в ваших грошах я не нуждаюсь. — Брови его взлетели вверх. — И из-за моих болей вы меня в участок просто так не уволочёте. Извиняйте! Но у меня к вам другое предложение.

Он крутанулся на стуле.

— Я набью вам тату на тыльной стороне ладони… бесплатно. С моим логотипом. «Студия Кваллё». Пожизненная реклама — даром. А я взамен расскажу про того типа. Идёт?

— Вы спятили, — констатировал Пуласки.

Кваллё ухмыльнулся.

— Окей, тогда нет. Кстати, по-английски тот парень не говорил.

Чёрт! Они шли по верному следу, но мальчишка не разомкнёт рта, а у Пуласки на руках не было ничего, чем можно было бы его развязать.

— Ладно, я согласна, — внезапно сказала Микаэла, опустилась на кушетку и протянула руку.

— Окей-ей-ей! — обрадованно протянул Кваллё и приобнял её за плечи. — Вот это я понимаю — женщина со стилем.

Он подошёл к настенной полке со стереосистемой и вставил диск.

— Не делайте этого, — предостерёг её Пуласки.

— Почему? Бог троицу любит.

В колонках затрещало. Пуласки уже приготовился к жёсткому, грохочущему року, но из динамиков вместо этого полился струнный оркестр с тромбонами, гобоями и литаврами.

— Можно потише? — крикнул он.

— Можно, конечно, только не хочу, — крикнул в ответ Кваллё. — Это Бетховен, проклятый вы профан. Между прочим, как раз ваше поколение должно это знать.

— Умник.

Кваллё продезинфицировал кожу Микаэлы, нанёс крем, насадил новую иглу и приступил к работе.

— Сожмите кулак.

По памяти он набросал контур медузы — тот стремительно обретал форму.

Музыка становилась всё драматичнее, нарастала. Пуласки чувствовал себя так, будто сидит в опере у самой оркестровой ямы, а над ним проносятся всадники Апокалипсиса. Кваллё был в своей стихии. Он водил иглами по коже, как дирижёр палочкой, время от времени стирая кровь и нанося свежий крем.

Через полчаса, когда контуры медузы и фирменная надпись уже отчётливо проступили, мастер сменил иглу и принялся заполнять плоскости. На коже возникал трёхмерный эффект.

Оркестр шёл к финалу. Басы били так глубоко, что Пуласки чувствовал давление под ложечкой, и ему уже мерещилось, будто ампулы с краской подпрыгивают по столу.

Жаль, что у Кваллё именно сегодня не случилось приступа, — подумал он.

— Кстати, в ампулах, что он принёс с собой, был не чистый фосфор, — вдруг заговорил Кваллё.

Пуласки придвинул стул и сел поближе, чтобы лучше слышать.

— А что? — рявкнул он.

— Он смешал фосфор с тёмно-красной краской, и я мог использовать только эту смесь.

— Какой рисунок он сделал?

— Скорпиона на всю грудь. Работа заняла шесть часов. Ночью. Почти всё время пришлось работать в темноте — иначе я бы ничего не увидел. Он отвалил за это две тысячи евро.

Кваллё снова промокнул кровь.

— Только это был не обычный скорпион. У того типа был эскиз на обёрточной бумаге. Скорпион вставал на дыбы и сбрасывал кожу — будто в нескончаемых муках. Одна из моих лучших работ. Чертовски реалистично смотрелась.

— Вы её сфотографировали?

— С удовольствием бы, но он не разрешил. А клиент всегда прав.

На мгновение музыка смолкла. Полная тишина была приятна — почти как если бы стихла боль в груди и в голове. Пуласки облегчённо вздохнул. Но в следующий миг литавры, трубы и скрипки снова рванули безумным стаккато.

— Как он выглядел?

Кваллё скривился.

— Хоть убейте, не вспомню. Высокий, стройный, привлекательный, с сединой в волосах. Люди меня не интересуют. Да и сосредоточен я был на работе.

— Не очень-то полезно.

— Я и не обещал быть полезным. Но одно помню точно: венский говор.

— Уверены?

— Уверен. Этот диалект я знаю. Летом тут от туристов не протолкнуться. Но он туристом не был — это я понял, едва он переступил порог.

— Почему?

— Какой турист захочет фосфорное тату? Я предупредил, что фосфор оседает в лимфоузлах и вызывает болезни, но его это, похоже, ничуть не волновало.

— У него были и другие татуировки, верно?

— Да, парень. Тело всё в них.

Микаэла на секунду болезненно вздрогнула.

— Вы храбрая женщина! — рявкнул Кваллё. — Скоро всё закончится.

— Только что вы сказали не «капсулы с краской», а иначе, — напомнил Пуласки.

— Ампулы.

— Похожие на больничные, с кровью?

— Да, у него их было несколько в чемоданчике.

Пуласки откинулся на стуле, закрыл глаза и попытался отключиться от музыки.

Может, мы ищем врача? Сломанный третий шейный позвонок, переломанные кости, слитая кровь — всё указывает на это. Может, венского врача?

Ему снова вспомнился один из медицинских конгрессов в Праге.

Что там было? Пластическая хирургия?

А что, если красная краска в ампулах — это и впрямь кровь? Кровь жертв? Убийца ведь обескровливал их. Почему бы и нет? Кое-что складывается.

Во рту вдруг появился горький привкус.

Другие маньяки тоже забирали трофеи — нижнее бельё, обувь, прядь волос, пальцы… Но этот? Спускал кровь у жертв заживо, чтобы… чтобы что? Татуировать ею собственное тело?

По взгляду Микаэлы Пуласки понял, что её посетила та же абсурдная догадка. Он наклонился к ней.

— Возможно, он хочет вобрать в себя кровь своих жертв, — крикнул он. — Слиться с ними и превратить собственное тело в коллекцию воспоминаний.

Микаэла кивнула.

— Поэтому он и потребовал у Натали анализ крови. Не потому что хотел переспать с ней, а чтобы убедиться: её кровь ничем не заражена.

— Жертвы? Кровь? — Кваллё скривился. — А я-то всегда считал себя сумасшедшим. Этот тип явно совсем не в себе.

Ещё бы!

И какой человек — а тем более, быть может, врач — настолько безумен, чтобы добровольно загонять себе под кожу фосфор?

---

 

 

Отправить