Прага не походила ни на один другой город в мире. В иных местах люди оживляли дома и улицы; здесь всё было наоборот: город вдыхал жизнь в своих обитателей.

Прага казалась самостоятельным существом — Големом, которого заклинания подняли к мистической жизни из глины и земли. Дышащее создание, оно незаметно проползло сквозь века, почти не меняясь и уж тем более ни к чему не приспосабливаясь.

Улочки здесь были теснее, чем где-либо, арки — уже, а внутренние дворы уходили глубже во мрак зданий. Искусно выкованные железные вывески покачивались на ветру, ставни хлопали, распахиваясь и захлопываясь, а камни домовых стен могли бы рассказать почти столько же, сколько надгробия на кладбищах, где поколения лежали одно поверх другого, словно слои старой древесной коры.

Всё это Пуласки особенно остро почувствовал, когда они в три часа дня добрались до центра и его снова настигло дежавю. Теперь он вспомнил.

Он уже бывал в Праге — много десятилетий назад, когда ещё существовал железный занавес, а сам он был школьником. С одним только железнодорожным билетом и рюкзаком он провёл две ночи в молодёжной гостинице, а потом отправился дальше, в Братиславу.

Господи, как он мог это забыть?

Слишком много событий и ударов судьбы завалили это воспоминание, будто он запихнул своё прошлое в сундук на чердаке и запер крышку. Но теперь шурупы один за другим со скрипом выворачивались из трухлявого дерева.

— Что с вами? — спросила Микаэла.

— Ничего, — буркнул он.

Пуласки поставил машину на подземной парковке рядом с отелем «Вентана» в пражском Старом городе; там они взяли два номера на верхнем этаже.

Интерьер отеля был современным. Кондиционер, мини-бар, плоский экран в номере — всё высшего класса. «Добро пожаловать в Прагу, господин Пуласки», — значилось на экране, и это окончательно отогнало его приступ меланхолии.

Он выключил телевизор и подошёл к окну.

Отсюда открывался вид на Староместскую площадь, обрамлённую достопримечательностями и зданиями всех эпох, с самой разной лепниной. Мелкий дождь смачивал булыжную мостовую. Всего в одном переулке начиналась пешеходная зона.

Крыши домов — с острыми фронтонами, слуховыми окнами, часовыми башенками, эркерами и дымовыми трубами — складывались вместе с красной и жёлтой черепицей в пёструю, причудливую мозаику.

Он надел свежую рубашку, вытащил из чемодана тонкую ветровку, и тут Микаэла уже постучала в смежную дверь.

— Готовы?

— Да, можем идти.

Пистолет PPK Микаэлы и его табельный пистолет остались в сейфе у него дома. Вооружённые одной лишь картой города, они вышли из отеля. Больше, будем надеяться, не понадобится.

Они пошли через пешеходную зону к Еврейскому кладбищу. В отличие от Лейпцига, здесь явственнее пахло осенью. Прелая листва сбивалась комьями у подъездов и в сточных канавах. Каштаны катились по булыжнику.

В воздухе уже угадывались мороз и снег, который, возможно, через несколько недель укроет эту землю.

Пуласки сунул руки в карманы.

— Я уже был здесь, в тогдашней ЧССР, много лет назад.

— Вы говорите по-чешски?

— Ни слова.

— Ладно, не проблема. Я же говорила: это мой родной город. Я буду переводить.

Карта вывела их рядом с кладбищем в узкий переулок. Вокруг не было ни души; только свалявшийся пёс с поджатым хвостом, пригнувшись, трусил впереди и через каждые несколько метров обнюхивал сточную канаву.

— Вы уверены, что нам сюда? — спросил Пуласки.

Микаэла высматривала номера домов.

— Должно быть там, впереди.

Некоторые лавки в переулке были закрыты ржавыми стальными решётками, которые, похоже, не поднимали уже десятилетиями. У самой земли со стены осыпалась сырая штукатурка.

Микаэла остановилась перед букинистической лавкой. Над входом висел фонарь, а на его железном кронштейне — украшенная табличка: «Milan — Knížky», что означало «Книги». Витрина была замызганной, полки за стеклом — пыльными. На них теснились старые книги, которым в сумме наверняка набралось бы несколько тысяч лет.

— И ради этого мы сюда ехали? — проворчал Пуласки. — Хотите купить книжку об исторических татуировках?

Микаэла и сама выглядела не слишком уверенной. Она ещё раз сверилась с адресом, который получила от одного из лейпцигских татуировщиков.

— Но это должно быть здесь.

— Наверняка когда-то и было. Только тип, скорее всего, уже лет десять как окочурился от собственных фосфорных тату.

— Очень смешно!

Она нажала на ручку и открыла скрипучую дверь. Над входом звякнул колокольчик.

Пуласки вошёл следом. В лавке пахло старыми фолиантами, холодным табачным дымом и пылью прошедших столетий. Хватило бы крохотной искры от зажигалки, чтобы здесь вспыхнул настоящий пожар.

Грубо сколоченные стеллажи тянулись до потолка трёхметровой комнаты и прогибались под тяжестью книг.

В дверную щель за ними юркнул тот самый свалявшийся пёс. Пуласки быстро закрыл дверь, и колокольчик звякнул снова.

Из задней комнаты вышел мужчина в серых льняных брюках и вязаном жилете, натянутом на солидное брюхо. Волосы у него сохранились только седым венцом; такая же серая клиновидная бородка была скручена шнурком. Серьга в ухе придавала ему сходство с состарившимся членом байкерской банды.

Пёс приветствовал его хриплым лаем, и мужчина почесал животное за ухом. После этого пёс повалился на одеяло, наполовину прикрывавшее люк в подвал.

— Dobrý den, — поздоровался мужчина скрипучим голосом.

Пуласки коротко кивнул, и разговор взяла на себя Микаэла. Некоторое время они говорили по-чешски, и Пуласки разобрал только «fosfor» и «tetování» — последнее, видимо, означало «татуировка».

Пока они беседовали, он оглядывал лавку и заметил множество книг на немецком. Древние, зачитанные до распада издания Кафки, Майринка, Верфеля и Киша. При виде их он вдруг подумал, что книги переживают людей всего на несколько столетий, прежде чем сами обращаются в пыль.

По тону разговора было ясно: старик не расположен к откровенности. Когда Микаэла заговорила резче, хозяин лавки тоже вспылил. Казалось, ещё мгновение — и он выставит их за дверь. Пёс уже насторожил уши.

Микаэла что-то ответила, и тогда лавочник открыл дверцу шкафчика под прилавком и положил на стол обрез с коротко отпиленными стволами. Словно этого было мало, пёс поднялся и оскалился.

— Тихо! — приказал мужчина по-немецки, и пёс успокоился.

Микаэла тоже умолкла и повернулась к Пуласки. По её выражению лица он понял: поездку в Прагу, как и номер в отеле, они вполне могли бы себе сэкономить.

— Да пошли вы… в вольном пересказе Гёте, — тихо прорычал мужчина из-за прилавка.

У него был мягкий саксонский акцент, с удивлением отметил Пуласки.

Он подошёл ближе, не выпуская из виду ни ружьё, ни руки старика.

— Вы родом из Дрездена? — спросил он.

— Из Хемница, — удивлённо ответил тот.

— Красивый город.

Пуласки постарался придать речи саксонский выговор и протянул мужчине руку. Рукопожатие оказалось крепким.

— Я из Дрездена, но уже много лет живу в Лейпциге. Что же занесло вас сюда? Дайте угадаю.

Он окинул собеседника взглядом.

— Любовь?

— А разве не любовь всегда распоряжается нашей жизнью? — ответил мужчина. — Хемницкий футбольный клуб ещё существует?

— «Небесно-голубые»? — Пуласки рассмеялся. — Лучше не спрашивайте.

Некоторое время они говорили о футболе и старых временах ГДР. Мужчину звали Вальтер — так же, как Пуласки, — но больше двадцати лет назад он открыл в Праге этот букинистический магазин под именем Ми́лан.

Пока они беседовали, пёс снова улёгся на своё место.

— Доставьте мне удовольствие, выпейте со мной по глотку, — сказал Ми́лан, и прозвучало это скорее как требование.

Он достал из-под прилавка бутылку сливовицы и две рюмки. Микаэлу при этом демонстративно не замечал. Похоже, свой сливовый самогон он тратил не на каждого.

Когда Ми́лан наполнил рюмки до краёв, они опрокинули их одним махом.

— У-у-ух, — простонал Пуласки. — Сам гонишь?

Ми́лан кивнул на люк, на котором лежал пёс.

— В подвале. Там благородная капля лучше всего зреет.

Он снова налил.

Хорошо, что они взяли номер в отеле, — подумал Пуласки. Если Ми́лан намеревался прикончить всю бутылку — а выглядело именно так, — за руль он уже не сядет ни за что.

Пока они разговаривали, пили и чокались за старые времена, Пуласки заметил, что из-под расстёгнутого воротника рубашки Ми́лана выглядывает чёрный зубец татуировки. Пора было переходить к делу.

— Вы один из немногих, кто делает фосфорные татуировки, — наугад предположил Пуласки.

Ми́лан скривил рот.

— Вы из полиции?

Пуласки кивнул. Этот человек был ему симпатичен; к тому же он казался прямым, и лгать ему не хотелось.

— Уголовная полиция Лейпцига. Но сейчас я здесь не по службе.

Он взглянул на Микаэлу, которая всё это время изумлённо наблюдала за ним.

— Мы ищем её дочь. И у человека, который мог бы вывести нас на неё, предположительно есть фосфорная татуировка на груди.

— Сигару? — спросил Ми́лан.

— Спасибо, бросил.

Пуласки вытащил из кармана спрей и демонстративно встряхнул его.

— Мне бы тоже не мешало, — проворчал Ми́лан, но всё равно закурил сигару и с наслаждением затянулся.

В тот же миг он закашлялся так, что у него выступили слёзы.

— Жена умерла четыре года назад, — продолжил Ми́лан. — Да и мне самому недолго осталось. Книжное дело нынче более чем скудное; почти никто не знает, какие сокровища здесь лежат. А всё-таки одной поэзией и лирикой мужчине не прожить. Приходится подрабатывать как умеешь.

— Татуировками? — предположил Пуласки.

Ми́лан кивнул.

Пуласки улыбнулся Микаэле. Та всё ещё совершенно ошеломлённо следила за разговором мужчин.

Вот тебе и чешский как родной. Вот тебе и преимущество на своей территории. Одни беседы ведутся под прицелом, другие — с сигарами и сливовицей.

Второй способ здесь явно оказался успешнее.

— Что ты хочешь знать? — спросил Ми́лан, внезапно перейдя с Пуласки на «ты» после очередной рюмки.

— Мужчина, которого мы ищем, высокий, носит пальто. Почти наверняка немец. Должно быть, состоятельный. Возможно, с хорошими манерами, элегантный, — сказал Пуласки, складывая воедино все кусочки мозаики, о которых узнал от Александры и Зоэ.

— Ничего себе. Много же вы выяснили.

Пуласки проигнорировал насмешку.

— К сожалению, больше мы ничего не знаем.

— И у него фосфорная татуировка на груди, — добавила Микаэла.

Ми́лан вздохнул.

— На татуировках тоже не озолотишься. Но за УФ-тату и фосфорные люди платят хорошие деньги. Тут кое-что перепадает.

Он попыхтел сигарой и снял с губы табачную крошку.

— За последние годы я многим набивал фосфорные рисунки. Кисти скелета — популярный мотив. Ещё пламя, слёзы, надписи готическим шрифтом. Под описание богатого элегантного мужчины тоже подходят несколько человек. Некоторые даже хотели скорпиона, и…

— Скорпиона? — повторил Пуласки.

Он коротко взглянул на Микаэлу и понял, что она думает о том же.

— Это мог быть один из них, — сказала она.

— Возможно… — Ми́лан задумчиво провёл рукой по бороде. — Правда, никого со скорпионом на груди среди них не было.

— Он мог сделать его позже, — предположила Микаэла.

— Кого ты помнишь? — продолжал допытываться Пуласки.

— Уф-ф… да было четверо, пятеро мужиков. Например, однажды пришёл один — принёс собственные колпачки с краской и велел использовать их.

— С фосфором?

— Да. Тёмно-красным.

— Как он выглядел?

— Понятия не имею.

— Акцент?

— Акцент? Никакого. Он мало говорил. Мы общались по-английски.

— Когда это было?

— Лет… хм… жена тогда уже год как лежала в земле. Значит, три года назад. Примерно в это время года. Листва на улицах. Мелкий дождь, сырость. В воздухе стоял запах бренности.

Когда Ми́лан погружался в воспоминания, он становился настоящим поэтом.

— А мужчина? — напомнил Пуласки.

— Да, мужчина. На теле у него уже было несколько фосфорных скорпионов, но ни одного на груди. Он хотел скорпиона на плечо.

Ми́лан выпятил нижнюю губу.

— О встрече он заранее договорился по телефону и предложил мне большие деньги.

— У тебя ещё есть его номер?

Ми́лан рассмеялся.

— Это было три года назад. Но кое-что я помню так, будто всё случилось вчера. Рисунок был особенный: рождение скорпиона.

---

 

Отправить