1. Наружный вид умерших людей, а также их духовная физиономия, их образ жизни и деятельности сохраняются в представлении и воспоминании живых людей, близких к умершим. По временам же, как, например, во сне, умершие являются перед нами со всей определенностью живых существ. Именно это и послужило начальной основой для того верования, что душа человеческая бессмертна.

Но при всей кажущейся психологической естественности гипотеза эта страдает, однако же, существенным недостатком в том отношении, что она не объясняет первоначальное происхождение самого понятия о существовании в нас души как субстанции, отличной и отдельной от тела. Такое понятие о душе не дается нам образами умерших людей, представляем ли мы их себе наяву или видим их во сне. Как наяву, так и во сне мы не видим собственно душ умерших людей. В воспоминаниях наших об умерших и в сновидениях наше воображение воспроизводит конкретные образы живших некогда людей в их телесном виде, но отнюдь не их души. Следовательно, представления живых людей об умерших, сами по себе не могли еще дать первым твердой точки опоры для веры в бессмертие души.

Для того, чтобы прийти к мысли о том, что во время сновидений, в которых нам представляются образы умерших людей, мы имеем общение именно с их душами, надобно предварительно иметь уже понятие о душе, как о чем-то особенном, отличном от тела. Только имея это понятие, мы можем толковать явления нам покойников во сне в ракурсе явления их душ и делать отсюда дальнейшее заключение о бессмертии и неразрушимости души. Без этого же никакие сновидения не могли бы привести людей к вере в бессмертное назначение души и тем более не могли бы сделать эту веру всеобщим, твердым и непоколебимым убеждением человечества. Ежедневный опыт каждого удостоверяет, что сон есть сон, а не действительность. Если даже допустить невероятное, что в первобытном младенческом состоянии простоты и неведения человек еще не догадывался, что сон отличается от действительности, то никак уже нельзя согласиться, что и при большей зрелости мысли человек продолжал оставаться в этом заблуждении и сохранять понятия, добытые посредством ложного толкования снов. А между тем понятие о бессмертии души есть понятие не одних необразованных или диких племен, но и высоко развитых в умственном отношении народов. Отсюда необходимо заключить, что оно произошло из более прочных и твердых основ, чем смутная и шаткая область сонных грез и мечтаний.

Основы эти заключаются: а) в самопознании и б) в религии.

а) Есть полное основание утверждать, что человек, как всегда, так и сейчас, чувствовал в себе единое внутреннее начало, управляющее разнообразными движениями его тела. Если не в форме ясного понятия, то в форме непосредственного ощущения, и первобытный человек должен был чувствовать и смутно сознавать невидимое начало, живущее в видимой материальной оболочке, т.е. в его теле. Отсюда естественно произошло убеждение, что кроме тела человек имеет душу — сущность отличную от тела. Убеждение это есть естественный плод личного самосознания человека. Дикие народы представляют себе душу в виде тени, в виде пара и под другими, более или менее конкретными, образами, но, во всяком случае, отличают ее от тела, как нечто гораздо более тонкое и эфироподобное. Отсюда, естественно, произошло то воззрение, что когда тело лишается оживляющего его внутреннего начала, то это начало не разрушается подобно телу и не превращается в ничто, но отделяется от тела и в виде легкой тени отлетает в неизвестную область. Отсюда и то представление, что души умерших могут являться живым людям во время сна. Представление это составляет последствие того убеждения, что у человека есть бессмертная душа, но не причину, породившую это самое убеждение.

б) Уже один тот факт, что вера в бессмертие человеческой души у всех народов самым тесным образом соединяется с религией и составляет существенную часть почти всех исторически известных религий, указывает на то, что не только в самосознании вообще, но именно в религиозном сознании человека скрывается самый глубокий корень идеи бессмертия. Идея эта не без основания признается более глубокими мыслителями (Платоном, Декартом и др.) врожденной человеческому духу. По крайней мере, нельзя не признать, что она возникает из глубочайших, неоспоримо врожденных человеческому духу способностей: из самосознания и религиозного чувства. Религиозное убеждение, что союз, соединяющий человека с Богом, не может расторгнуться и уничтожиться по смерти человека, но есть вечный союз, который должен продолжаться всегда, составляет самый вдохновляющий догмат религии, без которого она не имела бы жизненной силы. Вера в бессмертие есть одно из исконных верований в человеческом роде: она такая же древняя, как сам человек и его религия. Эта вера, справедливо замечает один из древних философов, существует с первобытных времен, и мы так же мало знаем о времени ее происхождения, как и о том, кто первый пришел к мысли о бессмертии; вера эта сохраняется в человеческом роде с незапамятного времени.

2. Другие мыслители оспаривают сам факт всеобщности веры в бессмертие.

Но оспаривать факт всеобщности веры в бессмертие очень трудно. Нет ни одной религии, которая не включала бы веру в бессмертие в общую систему верований. Нет племени, даже самого грубого, у которого не проявлялась бы она в той или иной форме. Если и указывают на некоторых дикарей, не имевших якобы такой веры, то эти указания делаются обыкновенно на основании одних поверхностных наблюдений со стороны путешественников. Вот что пишет Людвиг Каро по этому поводу. «Рассказы путешественников, откуда черпаются эти сведения, иногда очень сомнительны. Если не вполне верными оказываются их описания орудий, жилищ, обычаев, племенных особенностей и произведений местностей, то как осторожно должны мы принимать свидетельства о религиозном и моральном состоянии племен, посещаемых ими! Эти идеи очень смутны и неясны в самых душах их, да и высказываются они ими на самых бедных и неразвитых наречиях, а на языке неразвитом трудно выражаются истины отвлеченные, как бы просты они нам ни казались. Притом большая часть дикарей не любит, когда их спрашивают об их убеждениях. Кажется, суеверные мнения диких для них делаются более страшными, когда они выражают их словами, и вместе с тем они боятся, чтобы насмешки белых людей не коснулись верований, которыми они дорожат более всего».