Предлагаемая статья есть перевод лекции, прочитанной В. Джемсом в Гарвардском университете в 1897-1898 гг. При этом университете лекции на тему о бессмертии читаются ежегодно, и история происхождения этих лекций следующая. В 1893 году мисс Каролина Ингерсоль, умирая и исполняя волю своего покойного отца, отказала Гарвардскому университету сумму в 5000 долларов с тем, чтобы деньги эти составили фонд для устройства каждый год одной лекции на тему «о человеческом бессмертии». Причем лекция эта не должна была входить в общий обязательный курс университета, а в силу этого она должна быть свободной и от обычной ученой рутины. Выбор лектора зависит от совета университета и избранию может подлежать любое лицо без ограничения, каких бы убеждений и профессий оно ни было. Выбор должен производиться за 6 месяцев до дня прочтения лекции, и лектору должна выдаваться в виде вознаграждения и всех выросших за год процентов на капитал, а четвертая часть употребляется на печать и бесплатную раздачу отпечатанной лекции.

В предлагаемой лекции В. Джемс не входит в обсуждение бессмертия вообще. Он задается целью только показать, что бессмертие вполне совместимо с теорией, утверждающей, что наше настоящее земное сознание есть функция мозга. Мало того, признавая эту совместимость, он полагает, что она допускает даже личное бессмертие. Основным его положением является утверждение, что духовный мир, лежащий позади нашей земной жизни, может быть представлен себе в какой угодно индивидуальной форме, отнюдь не противореча общей схеме, изображающей мозг передаточным органом.

Из этого видно, что взгляд этот на бессмертие, приводимый В. Джемсом, вовсе не может быть назван пантеистическим или даже монистическо-пантеистическим.

Оставаясь все время на почве теории, что «сознание есть функция мозга», и рассматривая эту функцию как передающую, причем мозг является лишь посредником сознания, а не творцом его, Джемс вполне исчерпывает с этой точки зрения вопрос о бессмертии.

Такой взгляд на человеческое бессмертие с научной точки зрения нам кажется очень интересным и может принести большую пользу тем, кто, находится одинаково далеко от религии и науки, и в силу окружающей обстановки, становятся сами судьями для себя, часто без достаточного основания, и еще чаще с чужого голоса, относятся отрицательно к таким мнениям, которые по своей важности требуют к себе совершенно иного отношения.

Бессмертие — такой предмет, первые корни которого берут начало в личном чувстве. Я должен признаться, что мое личное чувство относительно бессмертия никогда не было очень сильно, и что среди задач, над которыми работал мой ум, задача о бессмертии никогда не занимала первого места. Между тем есть люди, страстно увлекающиеся этим предметом; есть мужчины и женщины, мучительно жаждущие загробной жизни и неотступно думающие о ней; у этих людей сильно возбужденный интерес к вопросу развил такие глубокие взгляды, которых не может достичь человек, не проникнувшийся вполне этой тайной. Таких людей я знаю не мало. Они — не должностные, не официальные лица; говорят они не как книжники, к как люди, имеющие непосредственный авторитет. А если где-либо для проповеди воодушевления, уверенности и поучения и требуется пророк, облеченный в козьи шкуры, а не официальное лицо в должностном мундире, как это наблюдается здесь, на этих лекциях, при такой теме. В этом случае ни звание, ни должность не должны заменять духовное призвание.

А между тем, несмотря на все эти рассуждения, которых я не мог избежать, я здесь сегодня перед вами, холя и не горю вдохновенно, хотя я и официальное лицо. Я уверен, что пророки в козьих шкурах, или, говоря менее образно, частные люди, вдохновляемые внутренним чувством, нередко будут возвещать о бессмертии в последующих ингерсольских лекциях. Но как бы ни были отрицательны и безжизненны наблюдения простого профессионального психолога, каким я являюсь, в сравнении с животворными уроками посвященных, однако я, после зрелого размышления, пришел к уверенности, что лица, взявшие на себя заведование ингерсольским учреждением, обязаны призывать к нему и официальных людей всякого рода. Предмет, в самом деле, беспредельно обширен. Кроме сочинения мистера Ольджер «Критическая история доктрины о будущей жизни», существует целая библиография, состоящая более чем из пяти тысяч книг, трактующих о том же предмете.

Итак, в течение этого часа, которым мы располагаем, я постараюсь представить то, что мне кажется двумя такими крупинками истины, то есть два пункта, которые, если я не ошибаюсь, могут сочетаться со всем, что выработают другие лекторы.

Оба эти пункта служат ответами на те возражения и затруднения, которые наша современная культура противопоставляет старому понятию о загробной жизни, и я уверен, что затруднения эти сильно дискредитируют названное понятие в глазах людей того просвещенного круга, к которому принадлежат мои слушатели.

Первое из этих затруднений относится к абсолютной зависимости нашей духовной жизни — в том виде, в котором мы ее знаем — от мозга. Мы часто слышим не только от физиологов, но и от многих интеллигентных людей общества, читающих популярные журналы и книги: «Как можем мы верить в загробную жизнь, когда наука, раз и навсегда, бесповоротно доказала, что наша внутренняя жизнь есть функция всем известного серого вещества наших мозговых полушарий? Как же может функция продолжаться после того, как орган разрушен?»

Таким образом, предполагается, что физиологическая психология противоречит старой вере, и я именно с этой точки зрения физиологической психологии и попрошу вас теперь взглянуть со мной повнимательнее на этот вопрос.

Физиология, действительно, пришла к приведенному заключению, и мы должны признать, что в этом она только довела несколько дальше общее мнение человечества. Всякий знает, что остановка мозгового развития влечет за собой идиотизм, что удары по голове уничтожают память или сознание и что возбуждающие средства и яды, действуя на мозг, изменяют свойства наших мыслей. Анатомы, физиологи и патологи только показали частности, подробности всеми признанного явления этой зависимости духовной жизни от мозга. В последнее время лаборатории и больницы открыли нам, что не только мысль вообще есть одна из функций мозга, но что различные специальные формы мышления представляют функции специальных частей мозга.

Когда мы думаем о предметах видимых, действуют затылочные части нашего мозга; когда мы думаем о слуховых явлениях, действуют височные части; для явлений речи действуют лобные части.

Профессор Флехсиг из Лейпцига (может быть, более всякого другого имеющий право назвать этот предмет своим) замечает, что процесс ассоциации продолжается и в других специальных областях, что позволяет совершаться самым отвлеченным процессам мышления. Более того, уменьшение или увеличение ассоциаций той сферы мозга, которую упомянутый автор называет Korperfuhlsphare, с другими областями влияет, по его мнению, на строй нашей эмоциональной жизни и окончательно решает, будет ли субъект грубым зверем или преступником, неуравновешенным сентименталистом, или же характером чувствительным, но уравновешенным. Хотя такие специальные мнения и могут нуждаться в поправке, однако главные их положения, касающиеся мозга, так твердо установлены анатомами, физиологами и патологами, что нашим юношам, изучающим медицину, преподаются они без колебания, как нечто достоверное. Все современные исследования вдохновляются уверенностью в том, что дальнейшие наблюдения только утвердят их с большей точностью. И каждый из наших молодых физиологов скажет вам, что только отсталые схоластики, да еще, пожалуй, какой-нибудь сумасброд-теософист или психолог, способны вернуться к устарелым теориям и говорить еще о том, что умственные явления могут существовать в мире как независимые изменения.

В целях моего доказательства я теперь приму эту общую доктрину как абсолютно установленную, без всяких ограничений. Мне хотелось бы, чтобы и вы, в течение этого часа, приняли ее постулатом, каково бы ни было ваше личное отношение; итак, я прошу вас признать, вместе со мной, великую психо-физиологическую формулу: Мысль есть функция мозга.

Теперь вопрос в том: принуждает ли нас, логически, эта доктрина отвергнуть веру в бессмертие? Заставляет ли она всякого здравого мыслителя жертвовать надеждами на загробную жизнь тому, что он считает долгом, — принятию всех последствий научной истины?

Многие, проникнутые духом, который можно назвать пуританизмом науки, сочтут себя обязанными ответить на этот вопрос утвердительно. Если среди молодых людей, воспитанных на почве медицинской науки, найдутся такие, которые думают иначе, это вероятно лишь следствие недостатка последовательности в мыслях, составляющего счастливое преимущество большинства людей. Сегодня они — последователи науки, завтра — христиане или же просто смертные, в груди которых бьется горячее желание жить; связывая эти два конца цепи, они не заботятся о том, есть ли между ними соединительное звено. Но самые ревностные последователи науки, не способные на компромиссы, те приносят жертву полностью, и, скорбя или нет, смотря по темпераменту, отрекаются от всякой надежды на небесную жизнь.

Итак, вот возражение, которое делается против бессмертия, и я постараюсь, прежде всего, объяснить вам, почему я думаю, что возражение это, рассуждая со строгой логичностью, не может опровергнуть бессмертия. Я должен показать вам, что роковое заключение не является обязательным выводом, как обыкновенно воображают, и что, даже если наша душевная жизнь (в том виде, в каком она проявляется нам) представляет, в строгой точности, функцию мозга, подверженного смерти, отсюда все-таки не следует, что жизнь не может продолжаться даже после смерти мозга; я хочу показать, что это, напротив, вполне возможно.

Предполагаемая невозможность продолжения жизни происходит от слишком поверхностного взгляда на допущенный факт функциональной зависимости. Как только мы вглядимся внимательнее в это понятие о функциональной зависимости, и спросим себя, например, сколько может быть видов функциональной зависимости, мы тотчас заметим, что, по крайней мере, один ее вид нисколько не исключает загробной жизни. Роковое заключение физиолога происходит оттого, что он голословно принимает только один вид функциональной зависимости, и считает этот вид единственно возможным.

Когда физиолог, полагающий, что наука его разбивает всякую надежду на бессмертие, говорит: «Мысль есть функция мозга», он смотрит на факт совершенно так же, как когда он говорит: «Пар есть функция чайника»; «Свет есть функция электрического тока»; «Сила есть функция движения водопада». В последних случаях различные материальные предметы обладают функцией, создающей или порождающей данные действия, а такая функция их должна быть названа продуктивной или же производящей функцией. Так же, думает физиолог, должен действовать и мозг. Порождая сознание в самом себе, так же, как он порождает холестерин, креатин и угольную кислоту, мозг находится с душевной жизнью нашей в отношении, которое также следует назвать продуктивной функцией. Конечно, если такова эта функция, то когда орган умирает, производительность не может больше продолжаться, и душа неминуемо должна тоже умереть. Подобное заключение, действительно, неизбежно при таком взгляде на факты.

Но в мире физической природы такого рода функция, то есть продуктивная, не является единственным видом известных нам функций. Мы знаем еще функцию пермиссивную, или освобождающую; кроме того у нас есть еще трансмиссивная, или передающая функция.

Спуск лука представляет освободительную функцию: он удаляет препятствие, сдерживающее тетиву, и возвращает луку его естественное положение. То же бывает, когда курок ружья падает на взрывчатый состав. Нарушая внутреннее молекулярное сцепление, он позволяет составным газам вернуться к нормальному объему, и таким образом вызывает взрыв.

В случае цветного стекла, призмы или преломляющего чечевицеобразного стекла, мы имеем дело с передающей функцией. Свет, какого бы рода он ни был, проходит сквозь стекло, где и окрашивается в определенный цвет; чечевицеобразное стекло и призма определяют направление и форму света. Точно так же клапаны органа обладают только передающей функцией. Они последовательно открывают различные трубы и выпускают воздух из мехов различными путями. Голоса разных труб образуются волнами воздуха, вибрирующего при выходе. Но воздух не порождается в органе. Собственно, орган, взятый отдельно от мехов, представляет только аппарат, выпускающий части воздуха в особой, ограниченной форме.

Итак, мой тезис будет следующий.

Рассматривая закон, который гласит, что мысль есть функция мозга, мы не обязаны ограничиваться допущением одной лишь производящей или продуктивной функции, мы вправе также рассматривать функцию освобождающую или передающую. А с этим-то и не считается обыкновенный психо-физиолог.

Предположим, например, что вся вещественная вселенная — земля с ее творениями и хоры небесных светил — есть не что иное, как поверхностный покров явлений, за которым скрывается мир истинных сущностей. Подобное предположение не противоречит ни здравому смыслу, ни философии. Здравый смысл даже слишком склонен к суеверию, допускающему сущности, скрытые за видимым покровом, — а идеалистическая философия признает, что миры природы, в том виде, в каком они являются нам, представляют лишь временную маску, на которой преломляется или отражается бесконечная мысль. Мысль эта и есть единая сущность (или реальность) во всех этих миллионах конечных струй сознания, составляющих то, что мы называем своими личными «Я».

Подобно куполу из разноцветного стекла,

Сверкает красками белая лучезарность вечности.

Теперь, предположим, что это действительно так; кроме того, предположим, что купол непрозрачен и задерживает весь надсолнечный свет, причем, временами и местами, купол становится несколько прозрачнее и пропускает иногда лучи, которые и проникают до нашего земного мира. Эти лучи тогда представляли бы, так сказать, временные струи сознания; количество и качество их изменялось бы соответственно изменениям в степени прозрачности купола.

Только в известное время и только местами, казалось бы, что покров природы становится достаточно тонок и неплотен, чтобы такие явления могли произойти. Но в этих местах сквозили бы временами лучи, которые при всей своей конечности и неудовлетворительности все же являлись бы лучами абсолютной жизни вселенной. Горячие порывы чувства, свет самосознания, потоки знания и понимания вливались бы в наш конечный мир.

Теперь допустим, что наш мозг является именно такой тонкой и полупрозрачной частью покрова. Что тогда произойдет? Подобно тому, как белая лучезарность, проходя сквозь купол, получает от стекол свет и отклонение, или как воздух проходит сейчас через мое горло с известной силой и при известных свойствах колебаний, причем и то, и другое определяется особенностями голосовых связок, через которые проходит воздух и посредством которых он образует мой личный голос, — точно так же истинная действительность, жизнь душ во всей ее полноте, будет проникать в этот мир через мозг каждого из нас, во всевозможных ограниченных формах и со всеми несовершенствами, со всеми странностями, которые характеризуют наши конечные земные индивидуальности.

Согласно с состоянием мозга можно предположить, что преграда, мешающая проникнуть к нему, будет то выше, то ниже. При полной деятельности мозга, преграда эта падает так низко, что поверх ее с большей или меньшей силой выливается поток духовной энергии. В другое время, наоборот, проходят лишь случайные волны мысли, как бывает во время глубокого сна. А когда мозг окончательно перестает действовать или разрушается, тогда та отдельная струя сознания, которой он служил орудием, совершенно исчезает из этого земного мира. Но область жизни, производившая сознание, все еще будет цела, и в том более действительном мире, с которым оно сообщалось и в земной жизни, сознание наше может продолжать существовать в неведомой для нас форме.

Вы видите, что во всех этих теориях наша душевная жизнь, в том виде, в каком мы ее знаем, должна тем не менее быть функцией мозга в самом строгом смысле слова. Мозг представляет независимую переменную, психическая жизнь изменяется в зависимости от него. Но такая зависимость от мозга в этой земной жизни нисколько не влечет за собой невозможности бессмертия; она вполне совместима с иной жизнью, продолжающейся за покровом этого мира и после смерти.

Действительно, роковое заключение о невозможности бессмертия, как я уже говорил, не является неизбежным. Это заключение, к которому приходит материализм, происходит только от одностороннего рассмотрения понятия «функция». И как бы я лично ни смотрел на вопрос бессмертия, будь он для меня важным или нет, но я должен в качестве хотя бы критика, исправляющего заблуждения человечества, показать всю нелогичность отрицания, основанного на полном неведении возможности иного решения. Я тем более должен настаивать на своем мнении, так как отрицание это касается вопроса, который имеет огромное жизненное значение для человечества.

Итак, с чисто логической точки зрения, материалистическая теория мозговых явлений не выдерживает критики. Мои слова должны, следовательно, действовать как освобождающая функция на ваши надежды. Теперь вы можете верить, все равно — хотите ли вы этого, или нет. Но так как доказательство мое очень отвлечено, я думаю, что будет целесообразно сказать несколько слов о более конкретных условиях вопроса.

Все отвлеченные гипотезы кажутся не реальными, а отвлеченное представление нашего мозга в виде цветных стекол в стене природы, пропускающих свет, идущий от надземного источника, и в то же время окрашивающих этот свет, — такое представление кажется вполне фантастичным. Что же это такое, спросите вы, пожалуй, что это такое, как не бессмысленная метафора? И как можно представить себе подобную функцию? Не значительно ли проще общепринятое материалистическое представление о мозговых явлениях? Не лучше ли, действительно, сравнить сознание с паром, или ароматом, или с электричеством, или же с нервной силой, непосредственно порождаемой в своих собственных, особых тканях? Не более ли согласно со строгой наукой рассмотрение мозговой функции как функции производящей?

Ответ на это является немедленно. Если мы говорим о науке в ее положительном значении, то под словом «функция» мы можем подразумевать не что иное, как просто соответственные изменения. Когда мозговая деятельность изменяется в известном направлении, соответственно, изменяется и сознание; когда работают затылочные доли мозга, сознание видит предметы; когда работает нижняя лобная часть мозга, сознание называет предметы самому себе; когда работа мозга останавливается, сознание засыпает и т. д. В строгой науке мы можем только записать простой факт соответственности, и всякое мнение о способе происхождения факта, посредством создания или простой передачи, представляет лишь добавочную гипотезу, притом гипотезу метафизическую, так как мы не можем составить себе никакого понятия о частностях как в том, так и в другом случае. Спросите какое-нибудь указание относительно точного процесса передачи или сознания, и наука признает себя бессильной ответить вам. Она не может даже ни пролить ни малейшего света на предмет, ни дать вам малейшее предположение или догадку, у нее даже нет по этому поводу ни плохой метафоры, ни игры слов. Появление сознания в мозге, ответит вам большинство физиологов, как ответил когда-то покойный профессор физиологии в Берлине, есть абсолютная мировая загадка, нечто до того парадоксальное и ненормальное, что в этом явлении можно видеть камень преткновения для природы, которая в этом почти противоречит самой себе. Относительно способа образования пара в чайнике мы имеем известные понятия, на которых и строим предположение, так как переменные части физически однородны, и мы легко можем себе представить, что здесь дело идет лишь о видоизмененных молекулярных движениях. Но при образовании сознания в мозге, переменные члены разнородны по природе, и, в пределах нашего разума, это явление представляет такое же большое чудо, как если бы мы сказали, что мысль «порождается самопроизвольно» или «создается из ничего».

Итак, теория порождения сознания мозгом ни на йоту не является более простой или вероятной, чем всякая другая теория, которую мы можем вообразить. Она только немного популярнее. Следовательно, если обыкновенный материалист предложит вам объяснить ему, каким образом мозг может ограничивать сознание, порожденное вне его, и обусловливать его форму, — остается только ответить возражением, предложив ему, в свою очередь, объяснить: как может существовать орган, порождающий сознание исключительно из себя? Для полемических целей обе теории вполне стоят одна другой.

Но если мы станем рассматривать теорию передавания с более широкой точки зрения, то увидим в ней некоторые другие преимущества, помимо ее отношения к вопросу о бессмертии.

Какими именно путями происходит процесс передавания, этого, конечно, нельзя себе представить; но внешние отношения процесса, если можно так выразиться, говорят в его пользу. Сознание в этом процессе не порождается непременно заново во многих местах. Оно уже существует одновременно с миром, но, так сказать, за сценой. Теория передавания в этом отношении не только обходится без многочисленных чудес, но еще и сходится с общей идеалистической философией гораздо лучше, чем теория созидания. А такое согласие науки с философией всегда служило хорошим признаком.

Теория эта согласуется также с понятием о «пороге сознания». Термин этот стал известен в так называемой «новой психологии» с тех пор, как Фехнер написал свою книгу, озаглавленную «Психофизика». Фехнер представляет себе, что условием сознания является известного рода движение, которое он называет психо-физическим. Чтобы могло возникнуть сознание, движение должно сперва достигнуть известной степени интенсивности. Требуемая степень и называется «порогом сознания». Но высота этого «порога» изменяется сообразно с разными обстоятельствами: он может повышаться и понижаться. Когда он понижается, как в состояниях особенной ясности ума, мы начинаем сознавать такие вещи, которых не сознаем в другое время; когда же он повышается, как во сне, сознание бывает очень ничтожно. Такое повышение и понижение психо-физического «порога сознания» как раз соответствует нашему понятию постоянного сопротивления в процессе передачи сознания; сопротивление это может делаться в нашем мозгу то больше, то меньше.

Теория передавания, кроме того, согласуется с целым рядом опытов, трудно объяснимых посредством теории порождения сознания мозгом. Я имею в виду те непонятные и исключительные явления, о которых упоминалось во все времена истории человечества и которые «исследователи психических явлений», с Фредериком Майерсом во главе, так упорно стараются реабилитировать.

Явления эти следующие: религиозные обращения; указания свыше, в ответ на молитву; мгновенные исцеления; чудесные предуведомления; явления в минуту смерти; видения и другие впечатлительные ясновидения; наконец, целый ряд медиумических явлений, не говоря уже о вещах еще более исключительных и непонятных. Если вся человеческая мысль есть функция мозга, то конечно, если только некоторые из этих явлений признавать за факты, а по-моему, многие из них факты, то невозможно предположить, чтобы они могли происходить без предварительной деятельности мозга. Но обычная теория порождения сознания связана с особенным понятием о возможном способе деятельности мозга, а именно: всякая мозговая деятельность, без исключения, вызывается предшествующей деятельностью, непосредственной или посредственной, органов чувств нашего тела, воздействующей на мозг. Подобное воздействие вызывает в мозге ощущения и умственные образы, а за этими ощущениями и образами создаются в свою очередь высшие формы мысли и сознания. Мы хотя и сторонники теории передавания, а должны также принять это условием всего нашего обыкновенного мышления. Действие чувств понижает преграду мозга. Например, мой голос и моя наружность действуют на ваш слух и на ваше зрение; мозг ваш от этого становится более доступным, — и таким образом понятие о моей личности и о том, что я говорю, проникает через вас в этот мир из мира скрытого. Но в таинственных явлениях, на которые я намекаю, часто бывает трудно подметить участие органов чувств. Например, мы видим явление человека, умирающего за сотни верст. Теория порождения не может объяснить, из каких ощущений возникают подобные явления сознания. Согласно теории передавания, явления эти не являются продуктом наших чувств, а существуют уже готовыми в сверхчувственном мире; требуется только ненормальное понижение порога мозговой деятельности для того, чтобы они дошли до мозга. В случаях религиозного обращения, указаний свыше, внезапных духовных исцелений и пр. самим субъектам, испытавшим это, кажется, будто внешняя сила, совершенно отличная от обыкновенного действия чувств или мысли, вызванной чувствами, врывается в их жизнь, точно последняя вдруг вошла в открытое сношение с той великой жизнью, которая служит ей источником. Слово «influx», которым пользуются последователи Сведенборга, хорошо передает это впечатление нового внутреннего понимания или новой воли, которая изливается на человека, подобно морскому приливу. Все такие факты, совершенно парадоксальные и бессмысленные по теории порождения сознания мозгом, вполне естественны по другой теории. Нам стоит только предположить общение нашего сознания с родным началом и допустить, что некоторые исключительные и случайные волны вливаются в мозг поверх преграды. Конечно, причины этих необычайных понижений порога мозговой деятельности все еще остаются тайной в полном смысле слова.

Итак, прибавьте еще это преимущество к теории передавания, — преимущество, которое я знаю, многими из вас ценится не очень высоко, а кроме того, учтите и то, что наша теория не противоречит вере в будущую жизнь, и тогда я надеюсь, вы согласитесь со мной, что теория передавания имеет некоторое превосходство над более известной теорией порождения. Теория передавания в истории мнений относительно этого предмета никогда не оставалась без внимания, хотя ей никогда не давали особенного развития. Согласно великой традиции ортодоксальной философии, тело считается существенным условием для жизни души в этом чувственном мире; но после смерти, сказано нам, душа освобождается и становится чисто духовным нечувственным существом. Кант выражает эту мысль словами, необыкновенно сходящимися с теорией передавания. Смерть тела, говорит он, действительно может быть прекращением нашего чувственного пользования умом и только началом духовного пользования. «Таким образом, — продолжает он, — тело является не причиной нашего мышления, а лишь ограничивающим условием его, и хотя тело необходимо для нашего чувственного и животного сознания, тем не менее его можно считать помехой для нашей чисто духовной жизни».

Однако, спросите вы, каким же положительным образом эта теория поможет нам оформить наше представление о бессмертии? Все мы желаем сохранить именно те индивидуальные ограничения, те личные стремления и особенности, которые отделяют нас от других и составляют нашу так называемую личность. Различные помехи и ограничения нашего сознания, по-видимому, и образуют наше личное существо; а когда орган, вносивший эти личные условия, разрушится и наши отдельные души возвратятся к своему первоначальному источнику и к условиям неограниченной жизни, будет ли в них нечто подобное тем сладостным потокам чувства, которые даже в нынешней жизни мозг наш черпает из великого источника для нашего земного наслаждения? Подобные вопросы поистине являются жизненными вопросами. Я, со своей стороны, надеюсь, что найдется не один такой лектор, который возьмется за проницательное обсуждение условий нашего бессмертия, и скажет нам, как много можем мы потерять или выиграть, если условия, ограничивающие наше сознание, изменяется. Если, как говорят философы, всякая определенная особенность есть отрицание, это могло бы, пожалуй, служить доказательством, что потеря некоторых из особенностей, обусловленных мозгом, не дает еще повода абсолютно жалеть о таком изменении. Но я отказываюсь приступить теперь к обсуждению этих высших трансцендентальных вопросов и займусь в течение остающегося мне времени вторым пунктом моей лекции. Он также неполон и отрицателен, как и первый. Но оба вместе они должны дать более оснований для нашей веры в бессмертие.

Второй пункт мой касается невероятного, трудно допустимого множества бессмертных существ, которое мы должны признать, при наших современных понятиях, раз мы вообще верим в бессмертие. Я думаю, что это также составляет камень преткновения для многих из моих слушателей, и этот камень я желал бы совершенно устранить.

Как мне кажется, происхождение этого возражения очень недавнее; оно явилось вследствие усилий нашего воображения представить себе количественные отношения, которые даются нам научными теориями и основываются на наших нравственных чувствах.

Для наших предков мир был очень невелик и, сравнительно с нашим современным понятием, довольно уютен. Время его существования считалось самое большее в шесть тысяч лет. В его истории сильно выделялись немногие человеческие личности: герои, цари, духовные лица и святые; они приковывали воображение своими заслугами и достоинствами, так что не только они, но и все, кто был тесно связан с ними, сияли блеском неотразимых чар, которые сам Всемогущий, как предполагалось, должен был признать и уважать. Эти выдающиеся личности и их окружение составляют ядро бессмертной группы, затем следуют менее важные герои и святые, затем все люди, без различия, составляют как бы фон, заполняющий все остальное. Вся сцена вечности никогда не поражала воображение верующего ни своей громадностью, ни теснотой. Это можно назвать аристократическим понятием бессмертия; бессмертные, я говорю исключительно о бессмертии блаженства, так как нам нечего касаться бессмертия страдания, всегда являлись избранниками в ограниченном числе.

Но в наше время совершенно новое количественное воображение овладело нашим миром. Теория эволюции требует от нас допущения таких больших величин времени, пространства и количества, каких и не снилось нашим предкам, в их представлениях о космическом процессе. История человечества находится в непрерывной связи с историей животного мира и, может быть, начинается с третичной эпохи. Отсюда незаметно возникло демократическое понятие бессмертия взамен древнего, аристократического. Хотя с одной стороны ум наш сделался несколько циничнее, с другой стороны перспектива, открываемая теорией эволюции, породила в душах наших больше симпатии. Эти люди-полуживотные, наши доисторические братья, это — кость костей наших, плоть нашей плоти. Подобно нам, окруженные отовсюду бесконечным мраком этого таинственного мира, они так же, как и мы, родились, умирали, страдали и боролись. Подвластные страшной силе преступления и страсти, погруженные во тьму невежества, жертвы безобразных и грубых заблуждений, они в то же время неизменно служили глубочайшему идеалу, в их вере в то, что всякая форма бытия лучше небытия; ежечасной победой они защищали светоч жизни от вечно грозящего разрушения, — и только благодаря им этот светоч и теперь освещает для нас мир. И как малы, право, кажутся нам индивидуальные отличия, когда мы оглянемся на подавляющие количества человеческих существований, которые задыхались и трудились под гнетом этой потребности жизни! И как несущественен должен быть в глазах Бога небольшой перевес личных заслуг, теряющийся в обширном океане общей заслуги человечества, безмолвно и непоколебимо исполняющего основной закон и живущего своей геройской жизнью! Мы смиряемся и благоговеем перед чудесным этим зрелищем. Искупают нас в глазах Божества, мы это чувствуем, — не отличия наши, а наши общие животные свойства терпения перед страданием и выносливости в труде. Сердце наполняется бесконечным состраданием и родственной любовью. Бессмертие, из которого исключены будут эти неисчислимые миллионы товарищей-борцов, становится для нас нерациональным понятием. Чтобы наше превосходство в личном совершенстве или в религиозной вере составляло существенную разницу между нами и нашими сотоварищами на пиру жизни; чтобы нам оно обеспечивало вечную жизнь, а в удел приходились бы загробные муки или полная смерть, наравне с животными, — такую нелепость нельзя считать серьезной мыслью. Мало того, сами животные — по крайней мере, дикие — всегда вели ту же геройскую жизнь. И современный ум, расширенный, как многие из нынешних умов, космическим чувством, эволюционистским взглядом на всемирную связь и непрерывность, не решится остановиться даже на человеке. Если некоторые творения живут вечно, то почему же не все? Почему не терпеливые животные? Таким образом, вера в бессмертие, раз мы ее допускаем, вызывает в нашем уме такие подавляющие своей громадностью представления, что воображение наше чувствует свое бессилие перед ними, и наши личные чувства не в силах справиться с этой задачей. Предположение, к которому мы приходим, слишком обширно, нам не по силам сделать из него вывод, и мы согласны скорее отказаться от посылки, на которой оно основано. Мы лучше пожертвуем собственным бессмертием, чем поверим, что разделим его со всем этим множеством готтентотов и австралийцев, которые когда-либо существовали и будут существовать. Жизнь хороша в меру, но само небо, думается нам, сами космические времена и пространства откажутся сохранить навеки такой излишек, такую чрезмерность жизни.

Я сам, как человек, воспринявший современную научную культуру, прошел через субъективный опыт такого рода, а потому уверен, что также думали многие, может быть большинство из моих слушателей. Но я пришел к сознанию, что в таком выводе скрывается страшная ложь, и, освободившись от этой лжи, я чувствую, что могу оказать ту же услугу моим нынешним слушателям, показав им, где именно таится ошибка.

Это — самое распространенное заблуждение в мире, и можно только удивляться, как мир не замечает его. Это — следствие той непреодолимой слепоты, которой мы страдаем; следствие бесчувственности к внутреннему значению чужих жизней; следствие понятия, приписывающего обширному космосу нашу собственную неспособность и измеряющего потребности Абсолютного нашими жалкими нуждами. Наши христианские предки разрешали задачу легче нас. У нас, правда не хватает симпатии, но у них была положительная антипатия к этим чужим человеческим существам, и они наивно полагали, что Божество разделяет эту антипатию. Видя в них «язычников», наши праотцы чувствовали своего рода радость при мысли, что Творец, создав этих людей, приготовил из них просто материал для пламени ада. Наша культура сделала нас более человечными, но и мы до сих пор все-таки не можем видеть в этих людях товарищей своих в небесной обители. Нам, как говорится, нет в них надобности, и нам тягостна мысль об их вечной жизни. Возьмите, например, всех китайцев. Кто из вас, друзья мои, видит какую-либо пользу в вечном продолжении их жизней, в неограниченном количестве? Наверно, никто. Самое большее, если вы считаете, что хорошо было бы сохранить несколько избранных экземпляров как представителей интересной особой разновидности человечества, но что касается остальных, число которых бесконечно велико, и представляется вам лишь в коллективной отвлеченности, каждая единичная личность их, вы в том уверены, не может иметь индивидуальной ценности. Самому Богу, думается вам, нет надобности в них. Бессмертие каждого отдельного экземпляра должно быть и для Него, и для вселенной, такой же неудобной тяжестью, как и для вас. Таким образом, рассматривая весь вопрос в состоянии какого-то умственного легкомыслия и отвращения, вы идете дальше, и, сначала усомнившись в возможном бессмертии массы, вы затем теряете всякую уверенность в том, что ваша собственная личность может быть бессмертна, как бы вы того ни чувствовали, ни сознавали, во всякую минуту, ее ценность. Таков, я уверен, взгляд многих из тех, кто сидит передо мной.

Но не вызван ли такой взгляд недостаточностью и сухостью нашего воображения? В этом множестве других, родственных вам людей, вы видите то, что они представляют для вас: внешнюю картину, изображающую на вашей сетчатой оболочке толпу, которая подавляет вас своей громадностью и пестротой. Какими они воображаются вам, такими, думаете вы, они и существуют положительно и абсолютно. Я не чувствую нужды в них, говорите вы; следовательно, в них нет нужды. Но за той внешней формой, в которой вы представляете их, они ежеминутно сами осуществляют себя в самой острой внутренней форме, при сильнейших порывах жизни. Это вы мертвы, безжизненны, как камень; вы слепы и бесчувственны, в своем взгляде на них. Вы смотрите на явления, все значение которых ускользает от вас. Каждое из этих грубых, смешных или даже отвратительных посторонних существ одушевлено внутренней радостью жизни, которая бьется в нем так же горячо, как в вашей собственной груди, или даже горячее. Солнце восходит, красота сияет и для этого существа. Игнорировать его внутреннюю радость значит, как говорит Стивенсон, игнорировать всего его. Нет ни одного из бесчисленного множества существ, в чьей жизни не нуждалось бы, и не нуждалось бы интенсивно, то сознание, которое одушевляет всякую форму бытия. Что вы не представляете себе, не понимаете и не требуете его, что вы в нем не нуждаетесь, — это обстоятельство не имеет никакого значения. Что ваш интерес может дойти лишь до известной точки пресыщения, это еще ничего не говорит нам об интересах абсолютных. Вселенная, вместе с каждой живой особью, которую создают ее средства, в. то же время создает и потребность в этой особи, а также стремление к продолжению ее существования; создает эту потребность, если не как-нибудь иначе, так, по крайней мере, в сердце самой особи. Если ваша личная сила сочувствия к другим жизням так скоро истощается, нелепо предполагать только поэтому, что и в сердце Самого Бесконечного Существа может быть нечто вроде пресыщения. Здесь дело обстоит не так, как в ограниченном пространстве, где занимающие его души должны удалиться или потесниться, чтобы дать место новоприбывшим. Каждая вновь появляющаяся душа приносит с собой свой собственный мир, свое собственное пространство для своей жизни; пространства эти никогда не теснят друг друга; пространство моего воображения, например, никоим образом не сходится с вашим. Сумма возможного сознания, по-видимому, не управляется законом, подобным так называемому закону сохранения энергии в материальном мире. Когда один человек просыпается или рождается, не требуется, чтобы другой заснул или умер, для сохранения постоянной величины в сознании вселенной. Действительно, профессор Вундт, в своей «Системе философии» формулировал мировой закон, который он называет законом возрастания духовной энергии, и положительно противопоставляет его закону сохранения энергии в физических предметах. По-видимому, нет формального предела положительному возрастанию существования в духовном отношении, и как только духовное существо, как бы оно ни явилось, нарождается, развивается и жаждет продолжения жизни, мы можем верно и точно сказать, несмотря на недостаток нашей собственной симпатии, что никогда во вселенной предложение индивидуальной жизни не может, как бы безмерно оно ни было, превзойти спрос. Спрос на это предложение является в существе в сам момент предложения, так как существа, которым предлагается жизнь, просят ее продолжения.

Я говорю, как видите, с точки зрения всех других индивидуальных существ, внутренне сознающих свое собственное существование и наслаждающихся им. Если мы — пантеисты, мы на этом и можем остановиться. Нам остается только прибавить, что, выливаясь через эти существа, как через многочисленные и разнообразные каналы, вечный Дух вселенной проявляет и осуществляет свою бесконечную жизнь. Но если мы — теисты, то можем пойти далее, и результат останется почти тот же. Бог, можем мы сказать, обладает такой неисчерпаемой способностью любви, что Ему присуща потребность создавать бесконечное множество существ. Он никогда не может ослабеть или утомиться, подобно нам, в этом всевозрастающем творчестве. Меры Его бесконечны во всем. Его любовь не знает пресыщения или переполнения.

Надеюсь, что вы теперь согласитесь со мной в том, что удручающее представление о переполнении небесной обители является чисто субъективным и обманчивым понятием, результатом человеческой ограниченности, остатком прежней эгоистической, аристократической веры. «Славь Господа, вознеси очи твои на дела Его» — и тогда ты поверишь, что мир этот, действительно, является демократическим миром, в котором наша жалкая исключительность вовсе не играет главной роли. Разве с вашими вкусами справлялись при заселении земного шара? Как же может быть, чтобы стали с ним справляться, заселяя обширный град Господень? Закроем рукой уста наши, подобно Иову, и будем благодарны за то, что существуем на сем свете сами, в своей маленькой личности. Божество, которое терпит нас, может также — будем в этом уверены — терпеть и много другого странного, удивительного и не совсем приятного.

Со своей стороны, я, насколько позволит логика, охотно соглашусь, чтобы всякий лист, когда-либо росший в лесах этого мира и шелестевший от дуновения ветерка, стал бессмертным. Вопрос только в факте: бессмертны листья или нет? Отвлеченная численность и отвлеченное суждение о том, нужны ли, в наших глазах, многочисленные повторения столь подобных предметов, все это не относится к вопросу. Ибо громадность, численность и родовое сходство представляют только особые способы нашего ограниченного мышления; рассмотренные сами по себе, вне нашего воображения, все масштабы измерений и количеств во вселенной одинаково чудесны и непостижимы, раз вы даруете миру свободу бытия взамен небытия, которое легко можно себе представить.

Абсолютная жизнь не может иметь исключительности, подобно нашим бедным, узким сердцам. Внутренний смысл чужих жизней лежит за пределами нашей симпатии и нашего понимания. Если мы, чувствуя значение всей собственной жизни, в силу этого, сами для себя требуем жизни вечной, так будем же, по крайней мере, снисходительны к подобным требованиям других жизней, как бы многочисленны, как бы неидеальны они ни казались нам. Во всяком случае, не будем решать наперекор своим требованиям, основательность которых мы непосредственно чувствуем, и решать так только потому, что не можем понять чужих требований, почувствовать основательность которых мы не в состоянии. Это значило бы предоставить слепым просвещать зрячих.