Происхождение совести — этого голоса Божия в сердце человека, нельзя иначе объяснить как от верховного Законодателя — Бога. Вот ряд фактов, которые доказывают, что совесть насаждена в человеческой душе Богом.

а) По справедливому замечанию одного английского ученого (Тейлора), не было открыто до настоящего времени ни одного даже дикого народа, который был бы чужд тех или других понятий о нравственно-добром и злом, об обязательности первого и недозволенности второго. Впрочем, если бы и нашлось какое-нибудь грубое племя, у которого не замечается ясно сформулированных понятий о том, что такое нравственно-доброе и злое, все-таки было бы опрометчиво заключать на этом основании, будто бы это племя не различает добра и зла. У всякого, даже самого грубейшего, дикого племени найдем какие-либо обычаи, которым члены племени подчиняются в своих действиях и в своих взаимных отношениях. Но в обычае, по словам Вундта, и заключается вся сумма нравственных идей у многих некультурных народов. Все народы и племена не только вообще имеют понятие о добром И плохом в нравственном отношении, высоко ценят добро и гнушаются злом, но большей частью сходятся в своих взглядах на сущности того и другого. Многие, даже дикие, племена стоят также высоко по своим чистым понятиям о добре и зле, сколь высоко стоят лучшие из культурных народов. Даже у тех племен, у которых возводятся в степень деяния неодобрительные (с господствующей точки зрения), замечается в остальном, касающемся нравственных воззрений, полное согласие со всем человечеством.

Внимательно и беспристрастно обсуждая сами уклонения от господствующей нравственной нормы, находим, что они также не нарушают ее, как не нарушают законов биологии разные ненормальные явления, встречаемые в среде животных. Таким образом, присущность всем людям нравственной нормы не подлежит сомнению.

б) Все народы и писатели смотрели и смотрят на совесть как на голос Божий, как на требование Божества, на источник нравственного закона. Бесспорен тот факт, что человечество всегда видело и видит в нравственных требованиях, сознаваемых и чувствуемых им, не что иное, как требования самого Божества, заложенные в душу человека и непрестанно предъявляемые ему. Прислушиваясь к голосу совести, к этому внутреннему источнику нравственных требований, и язычники выражались, что это est Deus in nobis (Бог жив в нас). Видя в нравственных предписаниях волю самого Божества, люди собственно поэтому почитали и почитают их безусловно обязательными для себя, и в упреках совести, в случае нарушения их, усматривали и усматривают угрозы Божества.

в) Некоторым и из философов, как, например, Сократу, принадлежит мысль, что нельзя объяснить существования в людях нравственных идей и норм, коль скоро упускается из виду верховный нравственный Законодатель. Из натуралистов, рассуждающих о происхождении нравственного закона в людях и возводивших его к Богу, как истинному Виновнику, укажем для примера на знаменитого Уоллеса. Обсуждая гипотезу Дарвина касательно происхождения человека, он признал, что никак нельзя объяснить без особого действия Божия происхождения в человеке совести.

г) Анализ отправлений совести, как нравственной силы души человеческой, показывает, что происхождение ее нельзя объяснить самим человеком, но нужно возвести ее к верховному Законодателю — Богу. Совесть не только говорит человеку о том, что само по себе хорошо или дурно в нравственном отношении, но и обязывает его непременно делать хорошее и избегать дурного, сопровождая добрые действия чувством особого довольства, блаженства, а действия злые, порочные — чувством грызущего стыда, великого позора, душевной муки. В этих функциях, свойственных совести, обнаруживаются познавательная, чувствовательная и желательная или волевая стороны. Совесть указывает, что такое добро и зло, требует от нас, чтобы мы совершали первое и избегали второго, и ставит нас в необходимость испытывать приятные или неприятные чувствования. Но, несмотря на присутствие в совести элементов, свойственных разуму, чувству и воле, есть ли основание смешивать ее с ними или видеть в ней не более, как только проявление и действие их?

д) Сам по себе разум не может рассматривать одни действия как нравственно-добрые, а другие — как нравственно-дурные. Ему свойственно находить те или другие из наших чужих действий умными или глупыми, целесообразными, выгодными или невыгодными, и только. Между тем почему-то сам разум побуждается иногда противопоставлять самые, по-видимому, умные, целесообразные, выгодные действия нравственно хорошим, безусловно осуждать первые, а последние одобрять. Он усматривает в некоторых человеческих действиях не плохой только расчет, не ошибку только, подобную ошибке в математических вычислениях или в чем-нибудь другом, но нечто гнусное, являющееся преступным и безусловно не долженствующее быть. Не очевидно ли из всего этого, что и познавательная функция совести отнюдь не есть дело только разума? Последний, без способности человека к нравственному суждению, не мог бы и создавать нравственных идей, идеалов или норм.

е) Обращаясь к желательной или волевой стороне совести, мы также не можем признать, чтобы эта сторона была проявлением только свойственной человеку воли. Последняя есть способность желать чего-либо, но не повелевать человеку, не предъявлять ему безусловных требований к исполнению. Воля человеческая, сколько мы ее знаем в себе и в других людях, если не всегда, то весьма часто борется с требованиями нравственного закона и силится вырваться из стесняющих ее оков его. Если повелевающий элемент совести был лишь обнаружением человеческой воли, в таком случае решительно не существовало бы указанного явления. С другой стороны, тогда воля наша, испытав стеснительность для нее велений нравственного закона, или видоизменила бы их на разные благоприятные для себя лады, или совсем бы отбросила их. Между тем веления нравственного закона безусловно тяготеют над нашей волей. Она может не исполнять их, как свободная, но никогда не в состоянии отрешиться от них. Впрочем, и малое неисполнение волей требований нравственного закона не проходит для нее безнаказанно.

ж) Наконец, и чувствовательная функция совести не должна быть рассматриваема как функция только сердца человеческого, только чувствовательной способности человека. Сердце ищет приятных чувствований и отвращается от противоположных им. Между тем с нарушением требований нравственного закона нередко бывают связаны самые сильные душевные муки, от которых как бы разрывается человеческое сердце и от которых мы никак не можем избавиться, как бы ни желали и ни старались. К тому же, это душевные муки человека, повравшего нравственный закон, и по качественной своей стороне существенно отличаются от душевных терзаний, например, скупца, каким-то образом потерявшего накопленное в течение десятилетий имущество. Несомненно, что и чувствовательная функция совести не должна быть рассматриваема как проявление только обычной чувствовательной способности.

Имея все это в виду, не обязываемся ли мы признать, что совесть является в качестве некоей, как будто независимой от нас силы, стоящей выше человека и господствующей над его разумом, волей и сердцем, хотя и заключенной и живущей в нем? Но все это не служит ли твердым и неоспоримым доказательством свойственного человечеству и его лучшим представителям убеждения, что совесть, взятая во всех своих коренных функциях, есть голос Божий в человеке, а не плод самого же человека или целой совокупности людей?

(из книги проф. А. Гусева «Религиозность как основа нравственности», стр. 84-88)

1. Тиберий, римский император, мог без преувеличения говорить, что владеет всем миром. Это был, действительно, могущественнейший из людей того времени, неограниченнейший и полновластнейший правитель всего, что было лучшего и богатейшего из земных царств. Власть его простиралась чуть ли не на полмира, богатства были несметны и удовольствия неограниченны. Для достижения полнейшего самоуслаждения, он избрал своим местопребыванием одну из самых великолепных местностей на поверхности земной, под тенью дремлющего вулкана, на очаровательном острове, отличавшимся восхитительнейшим климатом в мире. И чем же все это кончилось? Историк Плиний называет его самым несчастным из людей. Из этого острова, места своих позорных деяний, где он хотел испытать, до чего может дойти счастье человека, облеченного неограниченной властью, и потворствующим всем своим прихотям, склоняющегося исключительно к себялюбивым заботам о самоуслаждении, — он писал своему раболепному и развратному сенату, что чувствует себя крайне несчастным, что он не знает, о чем писать ему или как писать и просить всех богов и богинь уничтожить его разом, жалуясь, что ему гораздо хуже чувствовать, что его организм разрушается ежедневно.

Редко было можно видеть такое поразительное доказательство того, что все богатейшие дары мира обращаются со временем в прах и тлен, — его самые величественные здания, служащие для личного удовольствия и великолепия, не могут защитить от вторжения несчастий и не более устойчивы, как детские постройки из песка перед силой морского прилива.

Так грустно и печально оканчивается греховное обладание всякими богатствами и всякой властью. Виновная совесть служит достаточной мстительницей и, если бы весь мир состоял из одного слитка золота и принадлежал нам, то он ни на один час не мог бы утешить наших внутренних терзаний и хотя бы отчасти вознаградить их. Но кто стал наследником Царства Небесного, тот делается господином над более обширным и вещественным миром, он бесконечно счастлив, ибо бесконечно чист («Жизнь Иисуса Христа» Фаррара, в пер. Фейгина. Москва, 1888 г., стр. 69-70).

2. Греческий император Константин имел брата Феодосия, которого велел патриарху Павлу насильственно постричь и посвятить в дьяконы, после сам не раз приобщался святой крови из его рук. В 659 году император велел его умертвить, опасаясь его, вероятно, как своего соперника по власти, но с тех пор постоянно стал видеть его во сне: убитый брат его являлся с чашей дымившейся своей крови и, подавая ее царю, говорил: «Напейся, брат, моей крови!» Не находя покоя от таких ужасных видений, он решился перейти на жительство в Рим, и в 662 году, оставив жену и детей в столице, отправился на запад. Но нигде не нашел несчастный царь покоя своей душе. Только насильственная смерть (по допущению Божию он был убит в бане) прекратила его страдания (См. «Летопись церковных событий», архим. Арсения. Выпуск 2, изд. 1870 г., стр. 42).

1. Св. Авва Дорофей пишет: «В нашей воле или засыпить совесть, или дать ей светиться в нас и просвещать нас, если будет повиноваться ей. Ибо когда совесть наша говорит нам сделать что-либо, а мы пренебрегаем этим, и когда она снова говорит, а мы не делаем, но продолжаем попирать ее, тогда мы усыпляем ее, и она не может уже явственно говорить нам от тягот, лежащих на ней, но, как светильник, сияющий за завесой, начинает показывать нам вещи темнее и темнее. И как в воде, помутившейся от ила, никто не может узнать лица своего, так и мы, по преступлении, не разумеем, что говорит нам совесть наша, так что нам кажется, будто ее вовсе нет у нас. Однако, нет человека, не имеющего совести, ибо она есть нечто божественное и никогда не погибает. Итак, отнюдь не будем попирать ее ни в чем, хотя бы то было и самое малое. Знаете, что от пренебрежения сего малого и в сущности ничтожного мы переходим и к пренебрежению великого». (Авва Дорофей, «Поучения и послания» 1856 г., «Поучение о совести», стр. 50 — 51).

2. Должно постоянно упражнять совесть испытанием перед ней дел своих. «Посади в своей совести судьей разум, пишет св. Иоанн Златоуст, и поставь перед его судилищем все дела твои, исследуй все грехи души твоей, потребуй от нее со всей строгостью подробного отчета. Вводи ее как можно чаще в этот подвиг. Каждый день открывай для нее это судилище, требуй от себя и за малые погрешности строгого отчета, дабы когда-либо не приблизиться к большим грехам. Если ты будешь каждодневно это делать, то с дерзновением предстанешь перед страшным судилищем» (Св. Иоанн Златоуст, Беседа 42 на св. Мф.)