1. Что такое разумная душа в человеке?

«Она, — рассуждает св. Григорий Богослов, — не есть истребительный огонь, потому что пожирающее не может оживлять пожираемое». Она — не воздух, то выдыхаемый, то вдыхаемый и никогда не остающийся в покое; она — не кровавый ток, пробегающий в теле, и не гармония составных частей организма, приводимых в единство, «потому что природа плоти и бессмертной формы не одинакова». Притом, если бы добродетель или порок в людях происходили от соединения стихий, то люди добродетельные не имели бы никакого преимущества пред самыми порочными. Кроме того, если разумная душа есть гармония частей тела, то ее необходимо признать и у животных, так как и у них есть гармония формы и тела; по этому принципу выходило бы, что лучший будет тот, в ком лучше и совершеннее гармония частей организма. Наконец, душа не есть какая-нибудь общая, разделенная между всеми и разлитая в воздух сущность, потому что, в противном случае, все бы вдыхали и выдыхали одинаковую душу, и все живущие на свете, после своей смерти, жили бы в других. Что такое душа? Она, по учению св. Григория, есть «дыхание Божье», или, как он еще выражается, «струя невидимого Божества».

Само собой разумеется, что, называя так человеческую душу, св. Григорий Богослов не приписывает природе души саму божественность, а только выражает ее близость и сродство с божественным, или такую способность и приемлемость ее к божественному, по которой она в надлежащем своем состоянии одушевляется сиянием Триединого Бога; потому что, в противном случае, нужно было бы признать, что душа человека, по своей божественной природе, существовала уже прежде его рождения. Но св. Григорий отвергает как Пифагорову теорию метампсихоза, так и Оригеново учение о предсуществовании душ. Еще менее можно допустить, чтобы св. Григорий соединял с упомянутыми наименованиями души человеческой представление о материальном отделении Божества, — ни о чем он так не старался, как именно о том, чтобы представить христианское понятие о Боге безусловно чистым и чуждым всяких материальных и ограниченных идей.

Несомненно, что, называя человеческую душу «дыханием», «струей», или «частицей Божества», великий учитель веры хотел этим выразить не что иное, как только особенную близость духовной природы человека к Богу, подобно тому, как, очевидно, он не затруднялся сказать, что «Ангел есть некоторая струя Первого Света», а человек — «персть, соединенная с Божеством». Но самое лучшее понятие о душе человека св. Григорий дает, называя ее, согласно с Писанием, «образом Божества».

Как образ Божий, душа человека, очевидно, должна обладать, — конечно, не в абсолютном смысле, — свойствами Божества; если Бог есть бесконечный Дух, то и душа человеческая есть существо духовное, а не вещественное; если Бог — чистейший разум, то и душа человеческая разумна; если Бог — существо свободное и ни от кого не зависимое, то и душа должна быть свободной; наконец, «образ Бессмертного» — душа человеческая — должна быть бессмертной.

2. Какова природа человека?

Св. Григорий Богослов говорит, что человек совмещает в себе две природы — духовную и материальную, которые, при существенном отличии и совершенной противоположности друг другу, соединены в нем таинственным и неизъяснимым образом. Св. Богослов стремился испытующим умом проникнуть в самую тайну связи души с телом, и это желание его тем сильнее и томительнее, чем темнее и загадочнее предмет его. Но, в сознании своего бессилия объяснить его, он проникается глубоким благоговением к творческой премудрости, проявившейся в столь таинственном сопряжении души с телом, и, оставляя всякие попытки проникнуть в сущность этой тайны, он только с изумлением останавливается перед ее, по-видимому, непримиримыми и несоединимыми контрастами. «Кто сотворил так премудро человека?» — спрашивает он в одном своем слове. «Кто соединил противоположное, сочетал персть с духом, составил живое существо, видимое и невидимое, временное и вечное, земное и небесное, стремящееся к Богу, но не постигающее Его, приближающееся к Нему, но далеко от Него отстоящее!»

Но если для человека непостижима тайна соединения в нем двух противоположных природ в ее сущности, то, по крайней мере, в каком отношении находятся между собой эти природы, насколько можно судить по проявлениям их в настоящем, земном состоянии человека, и в чем должна заключаться деятельность человека по отношению к той или другой природе?

При решении этих вопросов весьма важное значение имеет взгляд на материальное начало в человеке вообще. Древнейшее восточное миросозерцание с понятием о материи соединяло понятие о начале злом, грубом и несовершенном. Согласно с таким воззрением на материю вообще, и в человеке тело считалось началом злым, причиной всяких недостатков, несовершенств и пороков. Отсюда с логической необходимостью вытекало стремление к уничтожению тела, выражавшееся в действительности, как известно, в самых разнообразных способах самоуничтожения.

Это грубое понятие о материи, как начале злом, было значительно смягчено греческой (Платоновой) философией. Но оно не было разрушено ею до основания: почти у всех греческих философов материя представляется то активным, то пассивным началом разделения, множественности, изменчивости, и вместе с тем источником ошибок, слабостей и всякого рода несовершенств в человеке. Отсюда, если древнейшая идея самоуничтожения должна была потерять свое значение, то взамен нее выступила идея ограничения плоти, стремление к освобождению духа от пагубного влияния плоти, хотя и здесь не закрывался совершенно путь к всевозможным средствам к ограничению и умерщвлению плоти. Но собственно христианское воззрение на телесную природу человека чуждо всяких крайностей как в теоретическом, так и в практическом отношениях.

Тело человека, по мнению христианских богословов, не есть начало злое, но премудро созданный Богом организм духа; поэтому только естественное его ограничение может считаться для него необходимым и быть благодетельным для него. Как начало низшее, противоположное духу и ограничивающее его в возвышенных стремлениях, оно нередко противоборствует духу и является причиной тех или других ошибок, слабостей и недостатков в человеке. Отсюда необходимо ограничение и сокращение его посредством тех или других аскетических подвигов, чтобы только подчинить его духу.

С таким именно воззрением на природу человека мы встречаемся у св. Григория Богослова. В этом отношении, прежде всего, нельзя упустить из виду той разности, какая замечается в воззрениях на данный предмет в различных его произведениях: в своих стихотворениях св. Григорий является по отношению к вопросу о природе человека, по-видимому, совершенно иным, нежели в «словах». Стоит только прочитать те из его поэтических произведений, в которых он касается двойственной природы человека, чтобы видеть, каким грустным и скорбным чувством проникнут Богослов-поэт во взгляде на этот неравный и, по его воззрению, обременительный союз двух совершенно разнородных элементов в человеке. Он, по-видимому, не может и говорить об этом союзе иначе как со слезами и истинным сокрушением, называя его «пагубным сопряжением». «Кто сделал тебя, — говорит он, обращаясь к душе своей, — трупоносительницей? Кто крепкими узами привязал тебя к жизни? Как ты, будучи духом, соединилась с чувственностью, ты, будучи умом, соединилась с плотью, ты — легкая, сложилась с бременем? Все это противоположно и противоборствует одно другому... Как пагубно для меня такое соединение!»

В другом месте св. Богослов, говоря о связи души с телом, прямо называет душу «светом», заключенным в пещере. И, вообще, насколько глубоко проникнут он любовью и уважением к своей душе, этому «небесному и божественному образцу», настолько же сильно, по-видимому, его пренебрежение к плоти, — к «земному бремени».

Он не может иначе и представить себе последнюю, как в постоянном противлении духу, не может иначе и назвать ее, как постоянным и непримиримым врагом духа, его узами и корнем всяких страстей и пороков. «К тебе обращаюсь, плоть моя, — взывает он, проникнутый скорбным сознанием тяжелых бедствий, обуревающих земную жизнь каждого смертного, — к тебе, настолько неисправимой, к тебе, льстивому моему врагу и противнику, никогда не прекращающему нападения. Ты — злобно-ласкающийся зверь, ты, что всего страннее, охлаждающий огонь». Или в другом месте: «пагубная плоть, черная волна злокозненного царя тьмы, корень разнообразнейших страстей, подруга земного, скоротечного мира, противница небесной жизни! Плоть мой враг и друг, грязная цепь, тяжелый свинец, неукротимый зверь, гроб и узы своего царя, небесного образа, полученного от Бога! Ужели ты, окаянная злоумышленница, не прекратишь бесстыдных пороков, не покоришься духу и седине? Уважь же меня, перестань безумствовать и питать непримиримую вражду к душе моей».

Но всего яснее и полнее выражен его взгляд на тело человека и вообще двухсоставную природу человеческого существа в следующих словах: «Не понимаю, — говорит он, — как я соединился с телом, и как, будучи образом Божьим, смешался с брением. Это тело, находясь в хорошем состоянии, затевает борьбу, а когда с ним воюют, поражает скорбью. Я и люблю его, как сослужителя, и отвращаюсь от него, как от врага; бегу от него, как от уз, и почитаю его, как сонаследника. Если я решусь истомить его, в таком случае не будет у меня никакого сотрудника в добрых делах, а я знаю, для чего я вызван к бытию, знаю, Что я должен восходить к Богу посредством дел. Если, напротив, буду щадить его как сотрудника, то не знаю, как избегнуть его нападений, и боюсь, как бы мне, обремененному узами, приковывающими к земле, не отпасть от Бога. Тело — это ласковый враг и коварный друг. Чудное соединение и раздвоение! Что за премудрость открывается на мне, и что за великая тайна! Быть может, Богу угодно, чтобы мы, будучи Его частью и происходя от Него, не вздумали гордиться и превозноситься своим достоинством, и не пренебрегли Творцом, но чтобы, в борьбе и брани с телом, постоянно обращали к Нему взоры, и чтобы присоединенная к нам слабость держала в пределах наше достоинство, чтобы мы знали, что мы в одно и то же время и велики и ничтожны, перстны и небесны, смертны и бессмертны, наследники света и огня или тьмы, смотря по тому, куда направим себя. Так устроен состав наш, и это, по моему разумению, для того, чтобы, если бы мы вздумали гордиться образом Божьим, земное естество смиряло нас».

Вот истинный взгляд св. Григория Богослова на низшую физическую природу человека, на ее назначение и отношение к ней самого человека. Тело, действительно, есть ограничение, необходимое человеку для достижения им высшего нравственного совершенства, созданное божественной премудростью в предотвращение возможной в человеке гордости и превозношения сродством и близостью к Богу по его духовной природе. Отличаясь существенно от начала духовного, тело совершенно противоположно ему и по своим стремлениям: душа, как элемент небесный, постоянно стремится к горнему, а плоть, как нечто земное, обращено к дольнему. Отсюда, естественно, должно происходить несогласие и борьба между этими двумя противоположными друг другу элементами человеческого существа. Но влияние плоти на дух может и должно быть ослабляемо, и по возможности совершенно уничтожаемо единственно посредством различных нравственных упражнений и подвигов, причем, без сомнения, необходимо удерживаться от крайностей, чтобы чрезмерно суровыми подвигами не делать ее неспособной к деятельной жизни и, таким образом, не лишиться сотрудника в деле нравственного совершенствования и восхождения к Богу.

(из книги прот. Гр. Дьяченко «Из области таинственного»)