Глава 3
Размышления о душе

Почему мы так уверенно начинаем с того, что смерть не убьет каждого из нас? Из существующего порядка вещей. На всем нашем предыдущем пути у нас постоянно возникали узловые моменты, от прохождения которых зависело само наличие или отсутствие смысла в окружающем нас мире и нашего места в этом мире. Таких опасных пунктов было много, настолько много, что само их количество, а также неизменно оптимальное их разрешение, говорит о том, что в рассматриваемой нами системе вещей допуски настолько малы, что правильнее было бы говорить вообще об отсутствии всяких допусков. Допуск — это предел возможных погрешностей построения, за которым возникает невозможность функционирования конструкции. Чем совершеннее конструкция, тем меньше в ней допусков. Телега может ехать, кособочась и волоча один край, при отсутствии одного из своих колес. Допуск огромен. Космический корабль рассыплется оттого, что всего лишь одна из его заклепок пройдет неправильный режим отпуска, каления, отжига, или еще какого-нибудь вида обработки. Допуск минимален. Ракета намного совершеннее телеги и за это платит такими строгими допусками. Если же конструкция этого мира создана Богом, то она должна быть не просто совершенней, она должна быть абсолютно совершенной. А в абсолютно совершенной системе предполагается абсолютное отсутствие каких-либо допусков. Говоря о смерти, мы подошли к моменту, когда все уже ясно, кроме нее. Везде и во всем система доказала свое абсолютное совершенство. Просто не может быть, чтобы оставшаяся мелочь свела все на нет. Отсюда и наша уверенность.

А смерть в ее традиционном понимании, действительно, сводит все на нет. Она лишает все смысла в конце так же, как эволюция лишает все смысла в начале. Несколько поколений советских людей воспитывалось на «крылатых словах» о том, «что жизнь дана человеку только один раз, и прожить ее надо так, чтобы...», и т. д. А какая, собственно, разница как надо ее прожить, если она дана всего один раз? Какая, извините, лично мне разница? Что для меня изменится, если я ее проживу не так? И что изменится, если я проживу ее «так»? В любом случае меня это совсем не будет касаться после смерти. Любое «надо» относительно моей единственной жизни вообще не должно ко мне никак прилипать в этом случае!

При такой постановке вопроса смерть никак не может быть стимулом для целенаправленно организованной жизни, поскольку смерть своим приходом отменяет и саму жизнь, и все то, что мы «целенаправляли» в ее процессе.

В совершенной системе нет ничего лишнего, не работающего на общий замысел. Так же точно и смерть, поскольку она присутствует в абсолютно совершенной системе вещей, должна иметь свой смысл и свою пользу. Следовательно, задача наша упрощается до смешного — надо просто найти пользу этого явления и по достоинству оценить ее роль в общей системе совершенных явлений. Естественно, задаваясь именно такой целью, — посмотреть пристально на смерть в поисках ее истинного, благодатного смысла, мы должны исходить из того, что у смерти обязательно должен быть именно такой благодатный смысл, а не какой-либо другой.

Мы также не согласимся с тем, что искать не просто положительные стороны смерти, а искать именно исключительно положительный ее характер, является отголоском странностей психики тех, кто этим занят. Потому что уже до нас существовало мнение, что смерть, все же, полезна, и люди, которые это мнение высказали, не считаются странными. По крайней мере, ни под одним из их бюстов или портретов мы на такую ссылку не натыкались. Это были все подряд великие философы, и главную пользу от смерти они видели в том, почему-то, что смерть — это источник потребности в философствовании. Некий ключ зажигания, который включает высокие, отвлеченные от обыденного и земного, размышления. Крутящим моментом в этом повороте ключа считается неодолимый страх смерти, жуткое подсознательное ожидание величественной по безысходной трагичности встречи с холодной и мертвой вечностью. В этой трактовке смерть общепризнанно является олицетворением вечности, наполненным ощущением страха и ужаса перед небытием, и это является тонусом к высокой и сложной мыслительной деятельности. Не было бы смерти — не было бы философии. Вот в чем великая польза.

Мы заранее отказываемся от бюстов и портретов, благодаря чему с легким сердцем позволим себе с этим не согласиться. Если в этом усматривается польза смерти, то это явное непонимание того, что под этим вообще подразумевается. Во-первых, состояние страха и ужаса, может быть, и воздействует тонизирующе, но нисколько не ободряюще. Ничего высокого из этого состояния выплеснуться не может. Парализующее и стрессовое состояние страха вряд ли может являться хорошим помощником для продуктивного поиска светлых истин. Отсюда только один путь — к пессимизму и отрицанию, поскольку смерть универсально отрицает любого мыслителя, а, как следствие, и то, что он успевает намыслить к тому времени, когда она его выключит, как радио. Еще Авиценна показал, что пышущий здоровьем барашек необратимо хиреет и помирает только оттого, что рядом с его загончиком устанавливается клетка с волком. Находясь рядом с таким волком, как смерть, барашек любой мысли также должен хиреть и обессиливать. А зачем такая философия? И без нее бывает достаточно тошно временами.

Понятно, что каменщик должен хвалить землетрясение — работы привалит после разрушений много. В этом смысле от землетрясений есть несомненная польза. Для каменщика. Но мы все, которые не каменщики, с удовольствием обошлись бы без его ударного труда на почве таких печальных обстоятельств. В данном случае каждый квадратный метр его кладки нас радовал бы только относительно того, что стало лучше по отношению к тому, что было совсем плохо. Но чистой радости, как в случае постройки дома не в порядке восстановления его из праха, мы не испытывали бы. Также и та философия, которая порождена страхом и ужасом, никак не может нам приносить чистой радости, поскольку никакая техника ума не заслонит собой животного оцепенения от мысли, что в недалеком будущем состоится вынос тела. Нашего собственного.

Кроме того, какой смысл вообще философствовать, если не о жизни? Ведь именно о ней вся философия, именно из-за нее весь сыр-бор разгорается в философских спорах. Философия — это и есть непосредственно наука о жизни. А какой смысл о ней, о жизни философствовать, если ее надо успеть прожить один раз? Рассматривая жизнь, как хроническую болезнь со смертельным исходом, чем подобало бы больше заниматься, — успеть пожить или успеть подумать, как надо пожить? Если человек, считающий, что со смертью он исчезнет навсегда, не живет жизнью, а только думает о ней, то, следовательно, он, тем самым, отрицает саму жизнь, а значит, он ничего ценного для себя в ее простых радостях не нашел, он ее не понял, а если он в ней ничего не понял, то зачем он о ней философствует?

Философствование, наоборот, имеет смысл только тогда, когда жизнь непобедима и когда сознание этого делает философию радостной и свободной от страха. Тогда, когда можно не торопиться прожить взахлеб одну конкретную жизнь, зная, что в ней можно уделить время и тому и другому, потому что она никогда не закончится.

Именно с этой позиции, отбросив всякие псевдопользы, мы должны подходить к рассмотрению смерти, как явления. Исходя из абсолютной осмысленности всего нас окружающего, мы просто обязаны предположить, что смерть не может нести отрицающего и разрушающего смысла. Более того, она должна иметь свой частный смысл, работающий на общий Его Замысел.

Вернемся к тому, что раз смерть находится в системе вещей, каждая из которых подчинена смыслу, то и сама смерть должна подчиняться тому же смыслу. Иначе она просто не должна находиться в данной системе вещей. Если она инородное тело в столь совершенной системе, то она должна присутствовать не в порядке вещей, а только аномально. В порядке катастрофы. В качестве экстремально возникающего явления, нарушающего общие закономерности той среды, для которой она инородна. При этом, как любое инородное тело, она должна отторгаться всеми силами враждебной среды, как, например, через нарыв отторгается заноза из тканей тела. Однако, как мы знаем, смерть присутствует везде и всюду, неизменно и неистребимо. Как мирится с этим такая мощная, все регулирующая система, если смерть для нее — враждебный, несовместимый элемент? Абсолютно совершенной системе, с такой совершенной целесообразностью, не составило бы труда получить иммунитет от разрушения своего смысла. Будь так, что смерть есть разрушительница жизни, то жизнь в любом ее проявлении должна неукоснительно и абсолютно надежно защищаться всем своим порядком вещей, действующим в системе. Система не допустила бы непрестанного присутствия в себе инородного, разрушающего все, фактора.

А что видим мы? Создатель совершенно не позаботился об охране жизни. Мало того, что Он ввел смерть органично в суть самих объектов жизни, как долженствующих умереть обязательно, Он также не создал ничего такого, что позволяло бы создаваемой Им жизни хотя бы дотягивать свой положенный биологический срок и умирать естественной смертью! Любая случайность, любой каприз или глупость самих объектов жизни могут мгновенно прекратить как их собственную жизнь, так и жизнь других объектов. Жизнь не охраняется вообще ничем! Если в пределах абсолютно совершенной системы жизни одни формы жизни могут убивать другие, чтобы обеспечивать собственную жизнь или просто некий комфорт (как в случае с комарами и мухами), то такое массовое проявление можно считать не то что допуском, а полноправным составным элементом этой системы. А полноправный составной элемент любой системы не может не соответствовать общему назначению системы.

Если смысл вышеозначенной системы (как мы выяснили ранее) — жизнь, то мы должны прийти к выводу (имея в виду смертность всего живого), что это как раз именно сама непрерывная общая жизнь выступает в некоем прерывном состоянии своих отдельных частных представителей. Ну, и почему так происходит? Почему частная индивидуальная жизнь в системе общей постоянной жизни мерцает, как маяк, — то загорится, то погаснет?

Каждая кошка, каждый мотылек, каждый человек по отдельности умирают, а кошки, мотыльки и люди, как таковые, есть всегда. Наверное, потому, что источник у жизни нематериальный, как мы выяснили ранее, а проявлять себя ему приходится в материальной сфере бытия, которая для него является неестественным, искусственным состоянием. Об этом, утомляющем его характере проявления на материи, говорит хотя бы такая потребность всего живого, как сон, который наступает как передышка организму, уставшему от преодоления сопротивления материального мира в течение дня. Все это вполне дает нам основания подумать, что смерть — это большая подсказка, которая говорит нам о том, что материальная жизнь совсем не то, что надо, не то, что задумано, не то, за что надо цепляться. В ней нет особой ценности, поскольку она ничем не защищена в конструкции устройства мира и она неполноценна в смысле формы жизни, поскольку требует иссушающих саму жизнь затрат на оживление собой мертвой материи. Запомним эту подсказку и отметим себе, что, разрушая живую материальную субстанцию в индивидуальных эпизодах, смерть как таковая в таком случае вообще не разрушает ничего, потому что умершее постоянно замещается новым живым.

О том, что материальное проявление жизни требует постоянных, неестественных по затруднительности, затрат от жизненного источника, деликатно напоминает и тот факт, что жизненная сила не резко исчезает в живом теле в момент его смерти, а постепенно угасает пропорционально времени своего материального проявления и затратам на осуществление материальных процессов. Проще говоря — пропорционально возрасту. Самое важное, что здесь необходимо выделить, так это то, что с угасанием жизненной силы в теле происходит не старение материи (потому что человек только в день теряет 500 000 000 (!) клеток и получает при этом столько же новых, а за год (!) его тело обновляется полностью новыми клетками), а сокращение жизненных сил, делающих эту материю все менее и менее оживленной. Материя одна и та же, что в теле 10-летнего живчика и что в теле 99-летнего непоседы, который аж дважды в день требует перенести его от телевизора на веранду и обратно! Этот удивительный факт становится второй подсказкой, которая говорит нам о том, что не только источник жизни находится вне материи, но и источник смерти — тоже вне ее, потому что смерть — это всего лишь прекращение поступления жизненных сил, от потери которых живая материя мгновенно разваливается на свои неживые составляющие, которые еще минуту назад были живыми.

Кроме того, мы также вправе сделать вывод о том, что такое неуклонное и очень постепенное затухание жизненных сил организмов, а не стабильное по жизненным возможностям их состояние во времени, говорит о том, что это сама жизнь запрограммирована на постепенное свое ослабевание и прекращение своего проявления. Жизнь приходит в избытке, а уходит, едва проявляясь, плавно исчезая с материального своего полигона. Отсюда мы видим, что это не смерть врывается в жизнь и убивает ее, перекрывая постоянное по интенсивности поступление жизненной силы, а сама жизненная сила (разумная сила, как мы уже знаем) намеренно и разумно постепенно ограничивает себя в проявлении, заранее задумано прекращая свое действие в нужное время. Образно говоря, придет смерть или не придет, — для жизни неважно. Она сама (жизнь) придет туда, куда надо. То есть, смерть — это некий поступательно приближающийся этап жизни, а не ее резкое прерывание. Это не есть уничтожение жизни, это свободное выражение разумной воли самой жизни начать, когда надо, и прекратить когда надо в нужных ей параметрах свое конкретное проявление на конкретном количестве материи.

Это совершенно очевидно, поскольку нематериальные явления (а источник жизни — нематериальный) не поддаются измерению и не имеют числовых выражений, вследствие чего неизмеримый, а, иначе говоря, неиссякаемый источник жизни, мог бы вечно оживлять любой организм, если бы это ему понадобилось. Но ему этого не нужно, поэтому мы и говорим о добровольном и запрограммированном рабочем процессе жизни, который происходит циклично, и отдельные его циклы мы называем нехорошим словом «смерть» и неоправданно впадаем в ужас при их периодическом наступлении.

Все это хорошо, но, положа руку на сердце, — разве легче становится оттого, что не смерть убивает жизнь, а сама жизнь выступает добровольно в таком прерывном состоянии? Нас-то никто все равно не спрашивает, ни смерть, ни сама жизнь, — хотим мы или нет «прерываться»! Все равно страшно и все равно ужас сопровождает нас. Конечно, если бы с нами был не ужас, а Бог, то нам страшно не было бы. Весь ужас как раз оттого, что не хватает живой веры в Живого Бога, отчего и порождается такое опустошительное недоверие к тому, что происходит, когда приходит смерть. Но раз в нас нет достаточной Веры, то надо хотя бы умом постигнуть то, что может эту Веру укрепить. Для этого надо пойти в саму смерть и посмотреть ей в глаза, задавая наши обыкновенные нетрадиционные вопросы. А, ведь, самый простой и легкий путь отыскать смерть для диалога — не дорога к моргу, а знакомство именно с тем самым ужасом, который сидит в нас, и не надо никуда далеко ходить, чтобы на месте разобраться с ним, — авось этот ужас что-нибудь и подскажет?

Вот с этим ужасом мы и попробуем познакомиться. Похоже, он нам только кажется старым знакомым. На самом деле мы его совсем не знаем, потому что достаточно за углом появиться его черному развевающемуся плащу и широкополой зловещей шляпе, как мы, кинув опознавательное: «Здрасьте!», уносимся от него со всех ног домой, прячемся под кровать и ждем, когда страшный дядя-ужас пройдет мимо нашего дома по своим делам, чтобы никогда больше не вспоминать о нем, пока он каким-то случаем не мелькнет на горизонте снова. Психологи называют это «прятать страх в подсознание». Когда мы не хотим с кем-то знакомиться, мы не отвечаем на телефонные звонки и не открываем дверь. При этом мы считаем, что мы знаем достаточно о том, кого избегаем, чтобы не иметь с ним дела. Но как можно знать достаточно о том, с чем не знаком вообще? Как можно знать, не зная? Мы думаем, что знаем, потому что боимся знать. Страх смерти не дает нам знать смерть, потому что мы не в силах трезво мыслить о таких вещах, как исчезновение самих себя из этой жизни.

А может быть дядя-ужас добрый? Может быть, это у него спецодежда такая, а сам он творит добрые дела? Почему мы его так боимся? Он ведь лично нам еще ничего плохого не сделал! Нельзя не оставлять ему ни одного шанса, ведь даже люди, которые дарят нашему ребенку в день рождения барабан и дудку, имели бы право на оправдательное слово и на последнее желание после него! Может быть, и этот страх не так страшен? Мы просто должны, как цивилизованные люди, предоставить все возможности его адвокатам. Для этого вылезем из-под кровати и спокойно подумаем.

Откуда берется этот страх смерти? Почему не греет все то, что мы знаем о разумности жизни, совершенстве мира и безобидности смерти? Чего, собственно, мы не можем принять и с чем не можем смириться?

Похоже, что мы боимся того, о чем вообще не имеем ни малейшего представления! Ведь, если жизни не касается, придет смерть или не придет, то нас это и подавно не должно волновать! Пока есть мы — нет нашей смерти, а когда есть наша смерть — нас уже нет. Вместе, исходя из этого, мы вообще никак не можем сосуществовать! Мы даже не можем со смертью встретиться как следует, поскольку если нас, благодаря ей, уже нет, то мы ничего не можем ощущать, а, следовательно, не можем судить, страшно это или не страшно, когда нас нет? Может быть это наоборот — очень весело? Откуда мы знаем? Не видно никаких поводов для страха.

Может быть, нас пугает само состояние небытия? Состояние, когда нас нет в известном нам мире? Тоже неправдоподобное объяснение, поскольку мы же не страшимся того факта, что до нашего рождения было точно же такое небытие, и нас точно также не было в известном нам мире! Мы к этому относимся спокойно и миролюбиво. Следовательно, само небытие, как таковое, не вызывает у нас аллергии. Страх не отсюда.

Может быть, страх смерти в нас заложен Им, как и все остальное в нашей программе? Это был бы неплохой выход, но, во-первых, мы знаем, что Его авторитет в большинстве случаев, как это ни страшно, из-за недостатка Веры не примиряет со смертью. В этом случае мы пришли бы туда, откуда вышли, поэтому нет смысла развивать этот вариант. А во-вторых — какой смысл было Ему помещать в нас страх перед тем, что бессильно, как мы уже выяснили, перед жизнью самим порядком, Им же и созданным?

Если мы не знаем состояния смерти, и не можем бояться того, о чем не имеем ни малейшего представления, как и того, о чем никогда не можем получить хоть малейшего представления, и, если страх в нас не вложен изначально, то — откуда он? Давайте попробуем войти в этот страх и пережить его, вникая в источники паники и безграничного, жуткого до душевного мрака, отчаяния.

Тот, кому это удастся, несомненно, согласится с тем, что, препарируя свое состояние отчаяния, которое охватывает нас при мысли о смерти, мы понимаем, что не принимаем мы не что-нибудь иное, а именно расставание с жизнью. Смерть пугает нас не состоянием иного, неведомого бытия, а состоянием потери хорошо нам ведомого данного нашего бытия. Мы боимся не самой смерти, а потери жизни. Вот что в нас заложено! Стремление к вечной жизни! Программа жизни запрограммирована на затухание и прекращение в материальном мире, но она не программирует нас на то, что это естественный и непреложный для жизни вообще характер абсолютного конца. Неприятие свертывания жизни в понятной нам материальной форме происходит потому, что мы неосознанно знаем, что жизнь не должна прекращаться и не должна заканчиваться! Это наша живая связь с Богом, которая возмущается всем своим запредельным для нас существом, когда видит, что жизнь обрывается, поскольку именно этот обрыв воспринимается ею как нарушение общей программы. В нас заложен не страх перед смертью, как перед отдельным явлением, таким, как боль, страдание, позор, предательство и т. д., в нас заложен страх перед нарушением нашей живой вечной связи с жизнью. В нас работает программа: вечно жить в нематериальной форме, которая настороженно недоумевает, когда в материальной форме происходит что-то, не присущее Генеральной Программе. Эта программа вложена в нас как основная, и не принимаем мы видимую нами материальную смерть именно как нарушение своей основной программы: вечно жить. Против этого мы восстаем совершенно закономерно, поскольку это не стыкуется с главным смыслом нашего создания. Не встаем же мы непримиримо на борьбу с тем, что молодость уходит. Мы с этим относительно легко смиряемся и даже находим много преимуществ в зрелости и в старости. В нас нет программы резвиться всеми силами и соками в материальном мире вечно! То, что происходит с нами при старении, слегка нас огорчает, но не убивает, а ведь и с молодостью, согласно логике смерти, мы расстаемся также навсегда! Но это не затрагивает нашей сущности, как созданных Им элементов Его бытия, поэтому и не рождает ужаса и отчаяния. Раз не важен материальный мир, то не важны и навсегда проходящие этапы нашего возраста в этом мире. А только намек на будущую смерть вызывает резкое отторжение всей психики, потому что это затрагивает именно суть самого смысла нашего сотворения. Если бы Он сотворил нас смертными, то Он не закладывал бы в нас страха перед смертью или вообще убрал бы его, как убрал способность к телепатии или к телекинезу.

Итак, смерть заложена в порядок вещей, как мы уже выяснили, но наше желание жить вечно также заложено в тот же порядок вещей, а две несовместимые вещи не могут закладываться в один органичный порядок. Следовательно, и то и другое должно быть совместимым. Зная, что жизнь, как базовая цель Сотворения, первичнее смерти (смерть — это всего лишь самопроизвольное самоограничение жизни на одном из своих этапов), мы должны брать за основу первичное из двух противоречивых состояний. А отсюда вывод лишь один — мы должны доверять своему желанию жить вечно и не бояться потерять материальную жизнь, страх чего мы и называем страхом смерти.

Такой абстрактный подход убеждает, но не успокаивает до конца. Понятно, что жизнь вечна, как явление нематериальное, и циклична, как вынужденная принимать материальные формы. Понятно также, что смерть — это не разрушение жизни, а момент одного из циклов самой жизни, но нет душе покоя, потому что, переходя от абстракции к конкретным вещам, мы не можем не столкнуться с тем фактом, что каждый из нас, даже самый продвинутый в понимании смерти и жизни, вскорости физически все-таки умрет. Понимая, что вечная жизнь вполне возможна и даже непременна, именно физическая сторона этого процесса остается нам непонятной и это немного настораживает. Ибо — насколько вероятно не только то, что смерть нас не касается, но и насколько вероятно то, что следующий цикл жизни будет касаться именно нас? Если это не так, то чем лично для нас это отличается от смерти?

Действительно, мы боимся не столько смерти вообще, сколько именно личной своей смерти. Даже если это и не страх смерти, а страх расстаться с жизнью, то это, прежде всего, страх расстаться конкретно со своей жизнью. Мы принимаем все, что сказано выше, но нам хотелось бы, чтобы это всегда касалось именно нас и чтобы новые свои формы жизнь принимала обязательно вместе с нами. Потерять жизнь для нас — это потерять себя. Именно этого мы и боимся больше всего. Жить для нас, — это осознавать себя. Даже потеряв все, включая и физиологические способности, человек цепляется за жизнь, и она для него вполне самоценна, пока он ощущает самого себя. Свое «Я» и своя жизнь — для человека понятия абсолютно одни и те же и абсолютно неразделимые. Следовательно, наше «я» это и есть для нас жизнь по самой своей сути. Именно здесь кроется вся болезненность этого вопроса и именно здесь надо искать выхода из имеющегося ужаса. И этот выход, представляется, есть.

Смерть никогда не будет познана до конца, она всегда останется явлением непознаваемым, трансцендентным, как сейчас принято говорить в не только философских кругах, но по косвенным уликам всегда можно уличить ее в беспомощности, для чего мы начнем с того, что все наши болезненные тревоги основываются только на том, что мы отождествляем свое «я» с материей, то есть со своим телом.

А вот это совершенно зря. Чтобы убедиться в этом, давайте проведем эксперимент. Представим себя без руки. Теперь без обоих. Теперь без ног. Теперь без туловища. Теперь без головы. Видите пустое место? Видите. А кто его видит? Чем? Значит — тела нет, а мы остались.

Давайте просто представим себе, уже без этапов, что весь мир существует, а нас уже нет. Или, — нас еще нет (чтобы не так страшно было), а весь мир существует. Представили? Представили. А кто все это внутри Вас представляет? Кто видит весь этот мир без себя? Если мы видим весь этот мир, следовательно, мы в нем есть! Во всех этих воображаемых состояниях мы были, а тела нашего не было! Значит, тело не причем. Значит, никто никогда не сможет сказать, что он способен представить мир «без себя», если он же его и наблюдает в этом качестве. Значит, «без себя» — это совершенно не значит, что без своего тела, а «без тела» — совершенно не значит, что «без себя».

А теперь представьте, что не только Вашего тела, но и Вас самих нет. Попытайтесь, попытайтесь, но знайте наперед, что никогда у Вас такого не получится. А теперь представьте себя, глядящим на свое тело. Где вы? Вне тела. Когда мы имеем в виду себя, то при чем вообще тело, если все эксперименты закончились адекватно нормальной психике? Тело и мы — порознь!

Это первый аргумент. А второй состоит в том, что, как мы уже говорили, человек каждый год на микроуровне получает совершенно новое тело. Тело может полностью меняться (по крайней мере, его материальная основа, молекулярная составляющая) до 120 раз за жизнь, а мы назло ему остаемся теми же! Нужны еще доказательства? Тело — 120 раз разное по своему обновляющемуся молекулярному составу, а мы все те же сто двадцать раз одни и те же. Как, меняя одежду, мы не можем сказать, что мы — это уже не мы, так и, меняя тело в течение жизни, мы остаемся совершенно отдельно от него, как остаемся отдельно и от любой нашей одежды.

Теперь — чем мы представляли себя и чем мы смотрели на мир и на себя со стороны в наших экспериментах? Разумом. Логично предположить, что наш разум — это и есть для нас опосредствованно наше «я», а не тело. Само то, что тело, обновляясь, принимает одну и ту же форму, говорит о том, что оно строится по какому-то утвержденному плану. То есть, им управляет какой-то разум. Тело вторично, согласно этим выводам. Тогда с уходом тела нет никаких оснований утверждать, что уходит и разум, который его строил в данном виде, находясь в стороне, и нет никаких оснований утверждать, что уходим с телом и мы. Просто в этот раз наш разум, наше «я» не будет больше строить данного тела. Достаточно. В этом случае физическая смерть — это всего лишь распад тела, но не наш собственный распад, поскольку распадаться может только составное, материальное, а нематериальное (разум, наше «я») не может распадаться, как не состоящее из частей. Легко предположить отсюда, что тел, сложенных из материальных кирпичиков разумом, у нас может быть много, а каждый из нас при этом — будет одним и тем же. Отсюда вполне логично предположить, что смерть касается только наших тел, но нисколько не нас.

Однако не совсем будет логично, но все-таки как-то может быть все же предполагаемо, наличие у самого тела способностей самому порождать собой разум. То есть, содержать в себе план своего построения. Информацию. Можно и такое предположить. То есть, допустить то, что информация о нашем теле находится в молекулах тела. Это те же самые молекулы, которые образовывали когда-то землю, воду, металлы, дерево, всю живую и неживую природу. Это одна и та же материя, которая попадает в тело из окружающего мира с пищей и уходит из него обратно в окружающий мир! Откуда в одной и той же молекуле столько разных планов, и чем эти планы утверждаются к действию именно в форме нашего тела или в форме тела птицы? Как один и тот же набор одних и тех же молекул может в одном случае создавать, исходя из заложенной в себя информации, одно тело, а в другом случае — другое? Эта информация в каждом случае специфически конкретна и принуждает общность молекул формироваться одним и тем же порядком на протяжении всей жизни данного тела, сколько бы новых, самонесущих информацию молекул в это сообщество не влилось. Следовательно, это какая-то сторонняя информация, и она главней, если она нивелирует по значимости информацию каждой отдельной молекулы и заставляет ее принимать вид, аналогичный именно своим соображениям. И такая информация должна быть привнесена и активизирована только со стороны, как объединяющая собой постоянно все новые и новые армии молекул в одни и те же боевые ряды. Как тысячи капель, мгновенно пролетая через солнечный луч, образуют постоянно радугу, так и миллиарды молекул, пролетая постоянно под лучом данной информации через тело, постоянно образуют одну и ту же его форму. Такой информационно организующий луч может излучаться только извне материи. Иначе, если бы в самой материи содержался план построения тел, то была бы дикая свистопляска борьбы форм и сбоев построения в каждой из конфигурации новых, прибывших в тело со своей индивидуальной информацией, молекул. Была бы полная неразбериха видов живого мира и, кроме того, если одна и та же молекула может быть и капустницей, и жабой, и водителем автобуса, и куском земли и каплей воды, и частью алмаза, то вообще трудно себе представить то количество информации, которую она должна в себе содержать для каждого из возможных случаев! Это просто невозможно!

Это понятно, и все же, если бы нам удалось найти подтверждение тому, что тело не способно нести в себе информацию о нас, то это разрешило бы все до конца. Речь, конечно, идет о научных подтверждениях. Потому что мы уже знаем, что бояться науки не стоит, а наоборот, надо искать именно в ней прямые доказательства и подтверждения своим мыслям. Наука отражает реальное положение вещей, надо только правильно ее данные трактовать. Итак, обратимся вновь к науке.

Вот что по данному вопросу совсем недавно сказала наука. В небезызвестном Оксфорде под руководством Дж. Гердона были проведены исследования на предмет: содержится ли информация о человеке в его клетках? (Напомним, это информация только о человеке, а не о всех тех бесчисленных вариантах, в которые эта молекула может попасть и черпать из себя для их осуществления информацию.) Вот что приводится в качестве результатов исследования. У человека 10¹⁵ клеток. Исходя из количества информации, в соответствии с которой в полном объеме и во всех возможных вариантах внутренних и внешних обстоятельств осуществляется жизнь человека, получается, что каждая клетка должна содержать минимум 10²⁵ бит информации. Это — «должна». А как происходит на самом деле? А на самом деле клетка может содержать только максимум 10⁹ бит информации.

О чем это говорит? Это говорит о том, что вроде бы, поделили носителей информации: один носитель в клетках, а другой — вне тела. Это уже неплохо для нас, тем более что вне тела информация хранится, получается, исходя из сравнения степеней двух приведенных чисел, больше, чем в самом теле.

Вот это «поделили» носителей информации! Получается, что практически вся информация о нас расположена вне нашего тела! Нас такой вывод вполне удовлетворяет. Это говорит о том, что мы — вне тела на информационном плане, и это говорит нам, в свою очередь, о том, что мы вне тела вообще, поскольку информационный план — нематериальный план. А это уже говорит о том, что мы — нематериальны, и нам не должно быть никакого особого дела, как расстанутся с нашим телом в перспективе наши родственники — в белых тапочках или без них.

Однако чтобы удовлетворенно почувствовать истинную разницу, почему бы не посмаковать ситуацию и не попробовать узнать, во сколько раз больше исполнительной информации о человеке находится вне его клетки, если уж насколько раз больше вообще не имеет право даже на упоминание? Для этого проводим следующее арифметическое действие:

10²⁵: 10⁹ = 10¹⁶ (при делении степени при равных основаниях отнимаются).

Вспоминая, что все это относится только к одной клетке, умножаем полученный результат на количество клеток в теле человека (10¹⁵) и получаем 10³¹ — во столько раз больше информации управляет жизнедеятельностью человека вне его тела, чем в пределах его тела. Что дает нам этот результат? Много это или мало? Что можно сказать о неведомом носителе информации о нас, находящемся вне нашего тела, с количеством бит информации в 10³' большим, чем ее содержится в самом нашем теле? Спрашиваем у тех, которые лучше нас разбираются в цифрах, у математиков — что это за носитель информации такой? Большой он или не очень? Из всех ответов выбираем самый пристойный по звучанию их общего смысла — «нереально большой». Давайте оставим это определение — «нереально большой». Но даже в этом урезанном виде данное определение говорит нам о том, что ни один материальный носитель на Земле иметь в себе такой информации не может!

И это касательно информации только для жизнедеятельности одного человека! Вот это уже осязаемый аргумент в пользу того, что в теле человека не содержится ничего такого, о чем стоило бы говорить, по сравнению с тем, какая информация о нем содержится вне его тела. Скорее всего, все, что содержится в памяти клетки, касается только самого необходимого для ее собственного деления и для ее самого примитивного самофункционирования.

Разберемся со следующим. То, что наше сознание имеет нематериальную основу, мы уже выяснили. Однако это хоть и путь вперед к намеченной цели, однако, опять ознаменованный слегка абстрактными данными. Надо бы поближе к нашему личному сознанию. Это нам должно быть актуальнее. Пусть его источник и нематериальный, и с потерей тела сознание останется, однако, что определяет индивидуальность каждого сознания? Из чего состоит наше сознание, которое мы определяем, как «я»? Представляется, что не будет бурных диспутов, если мы скажем, что оно состоит из набора информации о себе, как таковом, и о том, что меня окружает. То есть, это моя личная память определяет мою личную индивидуальность моего личного сознания. Тело и память — есть ли здесь нерасторжимая связь, и не прекратится ли моя личная жизнь с уходом тела, если сознание мое останется, но оно будет обезличенным, не моим, так как память навсегда исчезнет вместе с телом? Где находится память — в теле или вне тела? Если в теле, то где? Считается, что в мозге. Мозг умрет вместе с телом. Следовательно — и память? Следовательно, по существу, — и мы тоже? Печально. Исходя из этого, обратимся к мозгу.

Первое, что мы должны здесь сказать без особой интриги, так это то, что мозг не является монопольным носителем памяти. Это — как минимум. Биологические эксперименты показали, что из любой клетки тела можно полностью воссоздать орган без помощи всякого там мозга. Идея этого органа, память о нем, никакого отношения к мозгу не имеют. Следовательно, память уже в какой-то своей части может считаться расположенной вне тела, поскольку вся информация вообще находится за его пределами, включая, естественно и память. Здесь тоже не должно быть бурных диспутов.

Однако, по-прежнему твердо считается, что и в мозге кое-что хранится. Разве не так? Действительно, имеется информация управления и координации, но та ли эта память, о которой мы говорим? Если хранится та память, которую мы имеем в виду, то где? В каком его участке? Определите его — и спорам конец. Где он? Никто не знает. Не могут найти такого участка. О том, что память находится вне мозга, мы убедительно докажем дальше, а пока скажем следующее — по итогам операций, травм и опухолей, уничтожающих отдельные участки мозга, были перебраны все его отдельные секторы, и выяснено, что после удаления любого из участков мозга могут теряться способности суждения, обучения, осязания, зрения, адекватных психических реакций и т. д., но память о прошлом остается! К настоящему времени увлеченная рука хирурга неоднократно вырезала все по очереди участки мозга и ни разу память от этого не пострадала. Нет ни одного участка мозга, где хранилась бы память! Память нельзя «вырезать». Если сказать, что в холодильнике нет ни одного отделения, где хранится кипяток, то где основания утверждать, что холодильник — хранилище горячей воды? И где основания утверждать, что память находится в мозге, если уже заглянули во все его уголки, а ее там не нашли?

С памятью разобрались, и это самое важное. Однако мы видели, что состояние мозга может вызывать изменение состояния сознания. Связь между мозгом и сознанием слишком очевидна, чтобы от нее отмахиваться. Но нас не должна тревожить эта связь относительно нашей неуничтожимости. В самом деле, ведь нарушения мозга приводят лишь к ущербу личности, но они не прекращают сознания этой самой личности. Сознание остается, пусть даже в ущербном виде. И что же это за ущерб? В чем он проявляется? Он проявляется в неадекватных реакциях на раздражения. Однако на каких основаниях мы говорим о том, что эти реакции сознания неадекватны? Кто это придумал? Они вполне адекватны тому, что им предлагает поврежденный мозг! Мозг — это поставщик информации из окружающего мира. Если он дает сбои, то сознание никогда никаких сбоев не дает. Что мозг сознанию предоставляет, с тем оно и имеет дело, ни больше, ни меньше. Чем мозг раздражает, тем сознание и отвечает. Разумно ли поведение спившегося человека, который лезет на стену от привидевшихся ему клубков змей? Неразумно, поскольку никаких змей вокруг него и в помине нет. Однако это неразумное сообразно тому, что видим мы. А если бы вокруг нас на самом деле клубились эти змеи, то мы делали бы абсолютно то же самое в паре с ним, то есть поступали бы очень даже разумно и адекватно. Вот и он поступает разумно. Забарахливший мозг подсовывает ему змей, и он от них убегает.

Мозг — прибор ориентации нематериального сознания в материальной действительности. Амбразура, через которое сознание рассматривает материю. Если амбразура запотела или прибор зашкаливает, то сознание здесь ни при чем. Сама физиологическая работа мозга подтверждает это, представляя собой непрерывное, 8-12 раз в секунду (!) пробегание волны возбуждения по всей его поверхности. Так работает только следящий прибор, который никогда не знает — будет информация или нет, но находится в режиме постоянной готовности к ее получению. Пробегающая вибрация регистрирует и обрабатывает внешние раздражители, перерабатывает их и выдает сознанию сведения об окружающей обстановке. Сознание всегда верно принимает решение и выдает команды назад мозгу, который теми же волнами активности их принимает и передает дальше телу. Если мозг не поврежден — то будет все нормально. А если поврежден — то тоже будет все нормально, только несколько странно для тех, у кого мозг не поврежден.

Если кто-либо в этом сомневается, то пусть еще раз поэкспериментирует. Что предваряет любое ваше движение? Проследите. Команда мозга.

Пока наука не объяснит нам, как мозг порождает команды, каким образом он создает мысли и как перед этими мыслями он образует понятия, мы будем считать, что мозгом все мысли, понятия, и команды регистрируются извне. От сознания. А наука даже обходных путей для решения этих вопросов пока не видит. И это, похоже, навсегда.

Исходя из всего сказанного, мы вполне уверенно можем говорить, что мы — это наше сознание, то есть мысль и память, а поскольку мы уже твердо убедились, что это явления нематериальные, то и мы тоже, как следствие, явление нематериальное. А поскольку смерть есть разрушение материального, то теперь она нас действительно не касается. И память, и сознание как находятся вне тела, так и останутся при нас после смерти тела, и мы можем спокойно пожелать молекулам нашего умершего тела счастливого пути в другие тела. Мы будем жить вечно и необязательно это должно все время происходить в неестественном и затрудненном материальном проявлении.

Как видим, если извлечь сухой остаток из наших рассуждений и отвлечься от задач соотнесения жизни и смерти, то может создаться впечатление, что здесь замаскирован отвлеченный спор о том, что первично — материя или сознание. Но мы это не специально сделали. И такой цели не преследовали. Наши рассуждения совершенно случайно легли в канву извечного спора философов, и то предпочтение, которое мы отдаем нематериальному, не значит, что мы выступаем под знаменами именно идеалистов, ибо нам не нужна ни одна из крайних позиций.

На самом деле сам спор о том, что первично, а что вторично, не является спором что лучше, а что хуже. Вернее, не должен быть таким спором. Это не должно принимать и богоборческие или, наоборот, богозащитные формы. Нельзя противопоставлять Ему материальное, поскольку Он же все это материальное Сам же и создал. Сам спор выявляет интересную и правильную вещь — и те, и другие, ставя сознание первичным материи или материю первичным сознанию, тем самым подтверждают наличие не только видимой, материальной стороны мира, но и невидимой, нематериальной. Сама постановка вопроса о первичности говорит, что и та и другая сторона признают и материальное и нематериальное равносущими в Божием творении! Одним этим весь спор снимается. А что главнее другого — уже неважно в пределах этой полемики. Главнее всех Он. Материя совершает какую-то нужную Ему работу. Следовательно, поскольку на данный момент, мы погружены в нее, она для нас сейчас главнее. Временно. Потому что материя вообще временна, а нематериальное — вечно.

Мы коснулись проблем вечного спора идеалистов и материалистов еще и потому, что, говоря о нематериальном, мы всегда будем находиться в глупом положении человека без языка, пытающегося азартно и вдохновенно рассказать о чем-нибудь одними лишь жестами заинтересованно любопытному обществу. Мы не знаем природы нематериального, мы вынуждены описывать ее, отталкиваясь от природы материального. А поскольку нематериальное выступает как полностью противоположное материальному, полностью с ним несовместное по понятиям, но не имеющее для нас собственных терминов, характеризующих себя из себя, то, используя для этого термины материального, объяснить нематериальное нам никогда не удастся. Эти попытки обречены на провал. Ибо мы терминами противоположного пытаемся описать нечто полностью противоположное этим же терминам, которые применяем. С таким же успехом можно описывать свойства вина, используя при этом только термины, характеризующие свойства чугуна. Но других методов у нас нет и будем считать, что мы извинились за их некоторую натянутость.

А дальше мы переходим к самому главному, к чему собственно и готовили себя всем предыдущим разговором. Именно здесь материальными категориями мы будем характеризовать нематериальное. А пока остановимся еще на одном материальном термине, который мы применили для выражения свойств нематериального. Цикличность. Для материи цикличность естественна. Раз она из чего-то состоит, то вполне может разлагаться на эти примитивные составные части и снова собираться в новые формы. Уничтожаться и воссоздаваться. Признавая, что нематериальное состоит из ничего (вот наглядный пример использования характеристик природы материального для объяснения нематериального — «состоит из ничего», но, вспомним о принципе дополнительности, и продолжим), мы, говоря о цикличности материального проявления жизни, неизбежно задаем себе вопрос — а как при этом все происходит с нашим сознанием, с нашим именно индивидуальным сознанием? Если мы признаем вечность сознания, то мы должны говорить о его непрерывном проявлении. Только это нас устроило бы. Ибо то, что сознание неуничтожимо и неразложимо на составные части, поскольку их у него нет, конечно, вдохновляет, — но в таком случае мы тоже должны ощущать лично себя в непрерывном состоянии! Если я вечен как мое сознание, то я должен помнить об этом не в назидательном аспекте, а в конкретном. Что говорит мне об этом моя память? Моя память, мое «я», таких данных не содержит. Следовательно, моя индивидуальность также проявляется циклично, в виде различных форм непрерывного сознания? В таком случае, это также равносильно смерти, поскольку следующая индивидуальность моего сознания будет уже не «я», и лично меня должно мало восхищать наличие в той индивидуальности даже самых распрекрасных качеств, поскольку, спроси меня, чего я хочу, то я бы выбрал обратное — пусть я буду снова хуже, но пусть это буду я.

Не утешает и такой сомнительный довод, как то, что раз сознание мое, то это все равно буду именно я рождаться в других индивидуальностях. Это все равно буду не я. Если я не помню себя в прошлом, то какая разница для меня жил я или не жил до своего рождения? И какая разница для меня — буду я жить в будущем или не буду, если осознавать эту жизнь будет другая индивидуальность, то есть, опять, же, не я?

Если вся логика моих рассуждений требует непрерывности моей индивидуальности, то, я, как минимум, должен предположить, что после смерти есть опять жизнь, а, как максимум, разобраться — что такое моя индивидуальность и что она такое, за что я так цепляюсь?

(Из главы «Смерть» книги В. А. Нюхтилина «Мелхиседек», печатается в сокращении)