Жизнь и смерть протоиерея Михаила Овчинникова
Размышления православного священника
«Иисус, услышав то, сказал: эта болезнь не к смерти, но ко славе Божией...»
(Ин. 11, 4)
Глубокоуважаемые христиане, всечестивые братья и сестры, ищущие люди, еще только начинающие свой путь к Богу, помолившись, приступите к прочтению сей книги. В ней я записал все, что происходило со мной лично. Не блистая красноречием, не затрудняя вас длинными философскими мудрованиями, хочу изложить то, что видел и слышал в тяжелейшие минуты моей жизни.
Во всех исключительно интересных, чудеснейших явлениях, бывших со мною, я, безусловно, вижу результаты не своих заслуг, но безграничную милость Божию, свершающую чудеса с нами, людьми слабыми, грешными, чтобы явить всем свою не осознанную многими силу, способную убедить даже маловерных специалистов-медиков. Не обижайтесь на меня за эти слова.
Помните, что Господь способен нарушить даже естества чин!
У меня были сомнения по поводу написания этой работы. Но понимая, что в наше время, полное безверия и сомнений, факты чудотворений, исцелений и необычайных явлений могли бы расширить кругозор христианина и укрепить его в вере в недремлющий Промысел Божий, я решил, что бездействовать просто неразумно.
Поэтому благослови, Господи, изложить все происшедшее со мною ясно и достойно!
Противостояние
На мой взгляд, все происшедшее со мной чем-то связано с процессом развития духовной жизни в Верхнеднепровском районе, куда я прибыл около 10 лет назад. На весь район было только 3 церкви в приспособленных помещениях. Все старинные храмы были «старательно» уничтожены.
Сегодня в новом Верхнеднепровском благочинии уже 20 церковных приходов, 10 священников. В районном центре зародилась мужская обитель священномученика Владимира, строится новый Верхнеднепровский Свято-Успенский собор, воссоздаваемый на месте взорванного в годы лихолетья. Создана казачья сотня Войска Запорожского Низового, хочется вырастить из них истинных воинов Христовых. Но не все получается сразу...
Убеждены, что первые результаты явлены не ради моих трудов, а по милости Божией. Просыпается интерес духовно опустошенных людей к христианской вере, к Церкви. Какое счастье видеть и ощущать это!...
Мог ли такой широкий процесс медленного, но неуклонного ухода людей от врага рода человеческого пройти для него незаметно? Конечно же, темные силы принимают все меры, возможные и невозможные, чтобы не выпустить всех нас из-под своей власти.
В последние два года я вдруг реально ощутил, как в нашем районе появились целые группы людей, озлобленных на Православную веру, на Церковь. Ясно — и откуда все это, и почему... Диапазон сектантских группировок немыслим, проповедники западных «шоу-религий» повсюду. А по всем клубам, кинотеатрам — толпы чародеев, прорицателей, колдунов, экстрасенсов и прочих «целителей силой бесовской». «Националистический» церковный раскол — «филаретовщина»...
Какие они разные, эти представители лжеверований. Но тесно смыкаются они в одном: в злобе к святой Православной Церкви, к истинному свету исповедания христианства. Наша держава в тяжкие годы лихолетья видела уже много ужасов: взрывы церквей, уничтожение монастырей, заключение, смерть священников и верующих людей. В те времена богоборческая позиция была безопасна и беспроигрышна. Знай — пиши доносы и жалобы, да сбрасывай колокола с церквей — за это еще и награждали: грамоты и ордена давали за «доблесть сию».
Сейчас сатанинские силы показывают свою истинную сущность и используют то, что им всегда удавалось, — ложь. Ложь всех видов и обо всем: о церковных порядках, о священниках, о красоте православного Богослужения под звоны колоколов, при зажженных свечах у благодатных икон. Вот это все им нужно облить ложью, грязью...
Удар
В атмосфере противоборства силам зла мы напряженно готовились к радостному духовному событию: храмовому празднику Успения Божией Матери. Ожидался приезд многочисленных гостей, Божественную литургию готовился править Преосвященнейший Ефрем, епископ Криворожский.
Именно в такой напряженный момент и был нанесен мощный удар по всей нашей приходской общине.
За пять дней до празднования Успения Божией Матери, утром 23 августа, на Киевской трассе, примерно в 15 километрах от Верхнеднепровска, я попал в страшную автокатастрофу.
Почему произошла авария? Уснуть за рулем я не мог, потому что ежедневно встаю самым ранним утром, и в 5-7 часов у меня самая высокая работоспособность. Не справился с управлением? Это маловероятно, если учесть более чем тридцатилетний стаж моей водительской практики. Кроме того, дорога в то утро была абсолютно чистой, дождя не было, видимость прекрасная — такую дорожную ситуацию сложной не назовешь.
Любопытные обстоятельства фиксируют люди из двух автомобилей: «Четко видели белый автомобиль, идущий ровно, спокойно, который вдруг совершил невероятно резкие рывки влево-вправо до столкновения с крупным деревом». У меня эти моменты полностью изъяты из памяти. Однако осталось четкое ощущение абсолютно неуправляемого автомобиля.
Об истинных источниках беды есть разные мнения. Я же предполагаю, что злая сила скрупулезно, по тщательно рассчитанной схеме нанесла это поражение.
Дальше — реанимация, нейрохирургия, кровь, боль и смерть... Не очень интересный для читателя материал. Но я хочу рассказать только о некоторых событиях этой тягостной цепи, интересных в духовном плане и для меня, и для окружающих.
Мои повреждения были столь серьезными, что в первые дни после аварии врачи не могли дать никакой гарантии, что я выживу.
Самым первым моим воспоминанием было ясное ощущение, что моя душа шесть раз покидала тело. Разумеется, это осталось только в моей памяти, как-то зафиксировать это в те моменты я не мог.
Первая встреча с миром иным
Настолько неожиданно и резко это произошло, что я, к сожалению, смутно помню сам момент расставания души с телом. Хорошо помню ощущение легкости, когда, как при глубоком вздохе, пришло прекрасное ощущение освобождения от больной, разломанной плоти. Постепенно, но весьма реально включалось восприятие звука, цвета, формы. Я уходил в неповторимо прекрасный, восхитительный мир, причем впечатление неземного, не ощущаемого ранее состояния нарастало. Сквозь болевой, кровавый мрак вдруг постепенно появился непередаваемо чудесный свет — он был похож не на сполохи лампы, прожектора или светильника, это был весь мир, пронизанный светом-жизнью. Мои первые движения сопровождало какое-то Богослужение: молитвы, песнопения мужских голосов. Было ощущение чего-то родного, знакомого — да ведь это душенька перекликнулась с родным монастырем! Как я узнал гораздо позднее, там совершалась непрерывная молитва трое самых страшных для меня суток. Вот она — реальная рука христианской помощи.
Задумайтесь: как страшно, что многие наши современники совершенно не знают, не понимают невидимой, но реальной силы молитвы. А я свидетельствую, что слова молитв, и особенно в такие труднейшие минуты, сопровождали меня, беспомощного, нежно поддерживали, заботливо направляли, вселяя спокойную уверенность в несокрушимости Божией силы. При этом у меня было ясное понимание своей плотской, греховной слабости, но рядом — несгибаемой силы помощь Господня...
Затем я начал ощущать тончайшие переливы неповторимых духовных песнопений. Их красоту не описать человеческими словами, это не просто какой-то земной или церковный хор, пусть и высочайшего профессионального уровня. Душа ясно понимала: поют Небеса. Такого на земле я не слышал.
Все виденное за этой тонкой невидимой чертой, отделяющей меня от земли, таково, что все человеческие таланты неспособны даже приблизиться к этому неземному Царству совершенства.
Хочу подробней рассказать о том свете, которого коснулась моя душа в первые минуты перехода в мир иной. Как художник, я заметил, что эти неземные, хрустально серебристые, нежно-золотистые переливы вмещают еще и сложнейшие, тончайшие оттенки, размывки, переходы, над которыми может долго, но безрезультатно трудиться целый коллектив профессиональных живописцев.
Честно говоря, мне очень тяжело передать словами все виденное: «Опиши словами нетленный Божий свет Фаворский». Нельзя найти такие слова в человеческом лексиконе... Глядя на восхитительный цветовой спектр, наполненный миллиардами вроде незаметных, но реально ощутимых чудных цветовых переливов, я невольно подумал, что перед моими недостойными глазами дышит, живет Мир Божий (прости, Господи, если уместно здесь простое человеческое слово). Было ощущение, что этот цветовой мир, действительно, наполнен жизнью (ко всему прочему, я прямо оттуда получал ответы на все волнующие меня вопросы).
Размышляя над этим видом Вселенной Господней, я вдруг ясно понял, что все мы, земные люди, живем как-то не так, не попадая в этот радостный ритм течения жизни, в это невидимое Вселенское дыхание, созданное Богом. А вот великие христианские подвижники, на мой взгляд, своей неусыпной, длительной молитвой поднимали себя до этих высот ощущения ритма Божьего Света. Вспомним примеры из жизни преподобных отцов: Серафима Саровского, Сергия Радонежского, Оптинских старцев, великомученицы Параскевы, Пантелеймона Целителя, современных страстотерпцев за веру Христову... Многие люди свидетельствовали: от лица этих людей исходил свет, от тел — сияние, в зимнем, снежном лесу открывались цветы и травы, в промерзшем карцере страшного лагеря согревала дивная молитвенная ночь...
Люди ощущали эти необычные явления, потому что на их глазах в молитвенной силе подвижников наглядно проявлялась безграничная сила Божия, которую мы, грешные земные люди, просто никогда не видим...
Уже в процессе своего выздоровления в книге «Страшный суд Божий» я прочитал о видениях Григория, ученика святого Василия Нового Царьградского: «И в тот час вся земля и весь воздух на ней воспалил снеговидным пламенем, и совершалось это чудо продолжительное время, и поднялось сие пламя снеговидное в высоту небесную, и сошло с высоты небесной бесчисленное множество селений Божиих чудной красоты с храмами Божиими и палатами... И слышен был несмолкаемый глас шума празднующих, глас непрестанного веселия духовного. Там непрестанный покой, неиссякаемая радость, вечное торжество, вечный праздник — Вечная Пасха Нетленная!»
Как эти слова, сказанные много веков назад, были близки к моим чувствам! В который уже раз я убедился, что сочинить все это по своей воле человек просто не в силах. Ощущение счастья, которого я, недостойный, коснулся в свои тяжкие минуты, не оставляет меня до сих пор: радость, молитвенная легкость и безграничный покой... Слава Богу за все!
Кстати, врачи удивленно поглядывали на меня, когда слышали сказанные мною слова, столь странные в таких мучительных обстоятельствах:
— Радость какая!...
— Как возможна сейчас какая-то радость? — недоумевали они.
Все время, которое я находился в больнице, я старался им объяснить причины этой Божией радости...
Реальные встречи в мире тонком, бесплотном
И вот начались мои встречи в этом чудном неземном пространстве. Особо хочу подчеркнуть, что эти встречи по реальности и информативной насыщенности отличались от бредового состояния больного, вызванного болью или действиями сильных медицинских препаратов. Как правило, в таких случаях больное сознание человека каким-то образом выбирает из памяти лики людей, живых и усопших, хаотично связывая их воедино в каких-либо фантастических действиях.
При переходе моей души в мир иной я встречался только с усопшими людьми, близкими и важными для меня. И никакого хаоса — встречи четкие, ясные, осмысленные, с важными для меня откровениями, нужными сведениями.
Здесь необходимо ответить на один важный, по мнению многих, вопрос: «Действительно ли в эти моменты тело мое было вне жизни?» Вот мнение преподобного подвижника V века Иоанна Кассиана: «Часто это (духовное видение) начинается у умирающего еще до смерти, и, все еще видя окружающих и даже беседуя с ними, они видят то, чего не видят другие».
Первым, кто появился на моем пути, был усопший духовный наставник, бывший секретарь Днепропетровской епархии, протоиерей Константин Огиенко. Лицо его, как всегда, жизнерадостное, с улыбкой:
— Вот и старец наш появился. Рановато...
Многие мне задают вопросы — какой он имел вид, во что был одет? Мне во всех потусторонних встречах очень четко запоминались только лица — ясные, с особенно выразительными глазами. Одежду я видел очень смутно: какие-то серебристо-переливающиеся накидки, покрова. Не разглядел ни рук, ни ног.
В этой связи весьма интересно мнение иеромонаха Серафима (Роуза): «Если кто-то склонен к излишнему буквализму в отношении этих видений, то следует, наверное, сказать, что, конечно, формы, которые принимают эти видения — не обязательно «фотографии» того, в каком положении находится душа в ином мире, но скорее образы, передающие духовную правду о... состоянии души».
Общение с отцом Константином шло весьма активно, но не через нашу обычную речь. Мы общались, обмениваясь информацией мысленно, глядя друг другу в глаза. Никаких затруднений этот необычный способ общения у меня не вызывал, очевидно, наши души прекрасно это умеют делать.
Это было не легкое, безболезненное общение, или, как это часто бывает в миру, как бы светская беседа обо всем и ни о чем. В этой встрече я держал строгий ответ за все свои духовные шаги. Ясно, четко, прямо обсуждался порядок моей жизни. Не было никаких возможностей умолчать о чем-либо неприятном для тебя: ведь общение идет, как естественное дыхание организма. А человеку невозможно дышать слегка, немного. Так же полно, как вдох и выдох здесь, на земле, мы будем «выдыхать» из себя все допущенные нами ошибки там, на Небесах.
Часто во время нашего разговора я чувствовал огорчение своего наставника, а иногда — радость. Но не было ни упреков или выговоров, ни восторженных похвал — все ровно, спокойно, мне же было все предельно ясно: что я сделал так, а что не совсем правильно. Верно заметил один близкий мне священник, слушая мой рассказ: это была встреча ученика, написавшего работу на экзамене, со своим преподавателем. Мои ответы как ученика очень часто мне самому не нравились, ужас охватил меня, когда я понял, что с этими же вопросами ко мне сейчас нагрянет черное бесовское племя и предъявит свитки с записями всех моих прегрешений.
С трепетом я поведал об этом своему любимому отцу Константину и услышал в ответ серьезные и радостные слова:
— Вот и прекрасно, что все это понял, самое главное, что вовремя. А теперь возвращайся назад — тебя ждут дела, люди. Помни до конца дней своих все, что видел здесь, и расскажи людям.
Развернул он меня в ту сторону, откуда я прибыл, — и я почувствовал его увесистый дружеский хлопок по спине (хотя и понимал, что ни спины, в нашем понимании, ни рук там не было). Вот так — с улыбкой и пониманием, с добрым отеческим наставлением — встретил и вернул меня назад протоиерей Константин Огиенко.
Вопросы духовного общения тщательно исследуются нашими богословами. В этом отношении интересны записи епископа Феофана Затворника: «...душа по выходе из тела вступает в область духов, где как она, так и духи являются действующими по тем же формам, какие видны на земле между людьми: видят друг друга, говорят, ходят, спорят, действуют. Разница только в том, что там область утонченного вещества, эфирная, и в них все потому утонченно-вещественно и эфирном».
При последующих переходах моей души в мир бестелесный произошла нежная встреча с моей мамочкой. В каком неповторимом сиянии находится сейчас она, измученная тяжелой смертельной болезнью на земле, но твердо идущая к Богу! Нам обоим так хотелось остаться вместе, но на мой вопрос о возможности этого я услышал от нее твердое:
— Благословения Господня на это нет. Возвращайся назад, крепись, трудись, тебе там сейчас будет трудно и больно.
Ее глаза, глаза любящей матери, излучали немую скорбь за те часы в болезненных корчах, которые мне еще предстояло выдержать. Но не услышал я от мамы ни слова мирских страданий и охов, к которым мы так привычны здесь, на земле, и которые, как правило, ни к чему доброму не ведут.
Были и другие встречи с духовными людьми, со знакомыми и родными, но они не представляют большого интереса для читателя.
Сейчас меня поражает последовательность духовных встреч в Божием мире: первым появился усопший духовный наставник, и только потом — мама.
Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче!
В переводе с греческого слово «покаяние» означает изменение сознания, возвращение его на путь истины, т.е. покаяние — это подвиг благочестивой жизни, умоляющий Бога о прощении всех прежних грехов.
Или, как говорит святой Иоанн Лествичник: «Покаяние есть возвращение крещения», т.е. очищение совести.
Как раз покаяния — этого дивного, чистого явления — нам всем так не хватает. В одном из перемещений души в мир тонкий я имел счастье наблюдать впечатляющую картину, которая разворачивалась примерно так.
Душа моя, поднимаясь, вдруг увидела на земле большую группу людей, которые упоенно, старательно перебирали груды мерзкого вида бумаг, документов, папок и т. д. Они в них что-то вычитывали, потом скорбели или, наоборот, неистово радовались, обсуждая друг с другом прочитанное.
Душа, поднимаясь еще выше по какой-то немыслимой спиральной линии, вдруг охватила вниманием громадные поверхности земли, на которой тысячи, миллионы людей были заняты этой ужасающе непонятной работой. На мои недоумения я получил заботливый ответ, исходивший откуда-то из дивных переливов света.
— Да, это все мирские, земные дела, суета... Перебирают они все, как им кажется, важное, — услышал я.
Но в этой громадной грязно-серой массе выделялись отдельные люди, у которых в районе груди, рук, головы вдруг зажигался примерно тот же несказанно красивый свет, которым меня поразил мир иной в самом начале. Я увидел, что они прилагают для этого значительные усилия.
И вот представьте себе: движутся с земли душеньки усопших людей. Большая часть в каком-то тусклом состоянии, изображения их как бы искажены, размыты. А какая-то, довольно малая, часть душ переливается негасимым, неземным светом, в сиянии пересекая необозримые пространства.
— Смотри внимательно, — помогает мне невидимый голос, — люди, копаясь в ужасающей пыли земных грехов, покрыли свои души грязной коркой. На них же смотреть страшно. А где-то человек, пытаясь уйти от этой грязи, принимает искреннее покаяние. Вот этот его шаг и ломает невидимую мерзкую корку, и начинает человек светиться, радоваться. И вообще, свет от этих душ — это то, к чему всех вас призывает Господь Вседержитель: Любовь! Любовь к Богу и ближнему своему.
Так просто и дивно мне стало. Да ведь мы все наполнены этой дивной любовью еще с момента духовного рождения — крещения. Посмотрите внимательно в глаза маленькому, несмышленому ребенку: какая чистая детская любовь в его душеньке! А мы, взрослые, разумные вроде люди, в земной суете, в немыслимом мирском раздражении, как почувствуем эту любовь? Тут уместно вспомнить слова Иоанна Лествичника, что покаяние — возвращение крещения.
Вот ведь в чем простота, и вместе с тем такая для человека тайна: покаявшись со слезами, от всего сердца в своих прегрешениях, злодеяниях, преступлениях — обретает человек крещенскую любовь Господню и начинает светить людям. Дай Бог нам всем ощущать этот свет и научиться открывать его для своей удивительной души, которую мы сами еще толком не знаем.
Возвращение души в покинутое тело
Воспоминания о неоднократном возвращении души в разбитое, искалеченное тело — весьма невеселые.
Прежде всего поражает тот ужасающий мрак, который застаешь на месте разлучения с телом. Пусть не обидятся работники больницы — у них там все освещено, убрано, в полном порядке. Просто представьте себе тот резкий переход от сияния Божиего света на Небесах к нашим земным условиям, как бы старательно о них ни пеклись!
Увидел я весьма неэстетичный стол, на котором лежал ужасный бесформенный мешок. Это я таким образом воспринял свое разломанное тело. Его содержимое, образно говоря, напомнило мне какой-то склад важных деталей (это уже было впечатление автомобилиста), причем эти детали были совершенно не связаны друг с другом, не работали в едином ритме. Когда я, придя в себя, рассказал врачу о таком восприятии своего организма, он даже развеселился, но потом серьезно добавил:
— Это вполне очевидно, но мы с вами постепенно все это поправим (жалко только, что Бога тут он не вспомнил — ведь без него-то мы уж точно ничего бы не поправили — МАО.), и все ваши расстроенные органы постепенно включатся в общую работу организма.
Далее пошла рядовая, тяжелая работа по включению, оживлению организма, но не очень хочется и самому вспоминать об этих подробностях, и читателей ими волновать.
Много людей навещали меня, волнуясь обо мне.
— Все нормально, — улыбаясь, отвечал я на их вопросы. В это тяжкое время я убеждался, что с улыбкой жить легче, точнее — легче остаться жить.
Хочу отметить, что здесь, на земле, в периоды моего полуобморочного, сонного состояния меня, действительно, мучили всякие невероятные эффекты. Я видел какие-то боевые действия, ночные десантные бои, взрывающиеся гранаты, вертолеты. Говорят же, что в таком состоянии без различных видений, галлюцинаций не обходится. В самом деле, и они были, нужно только стараться различить болевую, лекарственную реакцию изувеченного тела, пораженного мозга, от той реальной благодати Божией, о которой идет речь в этой работе.
Взгляд со стороны
В те тяжелые минуты я мог видеть не все, да и не обо всем могу писать. Потому появилась необходимость дополнить эту работу мыслями других людей, потому что описание всего происшедшего и увиденного только моими глазами не отразило полноты событий.
Не жилец?..
Из рассказа врача-анестезиолога отделения реанимации и интенсивной терапии Жанны Радченко.
Когда я впервые увидела больного священника Михаила Овчинникова, невольно подумала: «Не жилец...» Настолько тяжелым было его состояние, что невозможно было предвидеть положительный исход лечения. В первые мгновения даже пронеслась мысль: «Целесообразна ли моя врачебная помощь?»
Последствия катастрофы были ужасными: тяжелая черепно-мозговая травма, сотрясение и ушиб головного мозга. Под вопросом стоял диагноз внутричерепной гематомы, перелома основания черепа, дислокации структур мозга. Больной был без сознания. Тяжелая кома на тех ее гранях, когда сразу невозможно оценить, погибла ли кора головного мозга или нет. Если не исключить возможность первого варианта, это значит — социальная смерть, т. $. остается возможность биологического существования, но неосмысленного: не только без активной деятельности, но практически без переживаний, мышления, идей, то есть всего того, что присуще каждому человеку.
Это даже представить себе невозможно по отношению к отцу Михаилу, такому яркому, незаурядному индивидууму.
Но предположение, что процессы в коре головного мозга больного Михаила Георгиевича обратимы, — тоже возникло. Поэтому усилия медиков были направлены на оказание своевременной, адекватной высокопрофессиональной помощи. Приглашенные на консилиум заместитель главного врача по лечебной работе, травматолог, невропатолог, отоларинголог, окулист подтвердили основной диагноз.
У большинства докторов не возникло сомнения в том, что, несмотря на проводимое лечение, прогноз на выздоровление и, тем более, на нормальную продуктивную жизнедеятельность отца Михаила — отрицательный. Однако оказание медицинской помощи продолжалось. Когда появились первые признаки дыхательных расстройств, больной был переведен на искусственное дыхание аппаратным методом, продолжалась борьба с отеком мозга. Поддерживалась работа сердца, контролировались и восстанавливались нарушения других функций организма.
Клиническая картина поврежденного мозга усиливалась: увеличился «симптом очков» (так называемая параорбитальная гематома, которая может быть при некоторых других болезнях, но в данной ситуации она говорила о наличии перелома основания черепа). К полной обездвиженности в левой половине туловища (так называемая левосторонняя гемиплегия) присоединилась патологическая неврологическая симптоматика, т.е. появились рефлексы, которые у здоровых людей не вызываются. Все это усилило тревогу медицинских работников за судьбу больного.
Не совсем обычно для нас вели себя родственники: жена Людмила Васильевна, ласково называемая в народе матушкой Людмилой, их дети: сын Андрей, дочь Мария. Видя усиливающееся волнение медицинского персонала, интуитивно чувствуя тяжелое состояние своего любимого мужа, отца, они не стенали, не суетились бесполезно, создавая помехи в работе медиков, а решительно предложили свою помощь. И я не побоюсь сказать, что и молитвы прихожан, и подлинная, действенная помощь со стороны всех: и родных, и медицинского персонала — помогли добиться положительного исхода, которого уже в глубине души никто не ожидал.
Приехали областные консультанты. Их вывод был тоже малоутешительным. Для дальнейшего лечения больной был транспортирован в отделение реанимации и интенсивной терапии областной клинической больницы им. Мечникова города Днепропетровска.
На просьбу родственников дать им четкий ответ о дальнейшей судьбе Михаила Георгиевича я уклончиво пыталась молчать или сообщать о подобного рода больных и болезни, чтобы хоть на секунду отвести их мысли от тяжкой судьбы отца Михаила. Все же я ориентировала их на отрицательный исход.
Каково же было мое изумление, когда на третьи сутки я узнала, что Михаил Георгиевич начал приходить в себя, реагировать на врачебные инструкции, переведен из реанимации в отделение! И это, и то, как быстро отец Михаил прошел восстановительный период, до сих пор волнует меня. Как специалист точной естественной науки — медицины, т.е. как реалист, я не могу в это поверить. Налицо действие той удивительной силы, о которой мы, реалисты, пытаемся не думать. Это то, что сокрыто от нас в таинствах мирозданья. Называйте это, как хотите: Божия благодать, какое-то непостижимое для нас пространственное измерение и т. д. Пусть это вам кажется даже вымыслом моей фантазии, но то, что существует такая Сила, заставляет и меня, человека довольно строгих убеждений и взглядов, по-иному взглянуть на мир вокруг себя.
Может, и вы, читающие эти строки, вечно правые во всем, попытаетесь без усмешки неверия и суеверного страха глубоко и осмысленно почувствовать по-новому себя и наш прекрасный, удивительный, манящий, но вместе с тем такой грозный мир.
Пусть будет все, как Господу угодно Из воспоминаний матушки Людмилы Овчинниковой
Этот день, 22 августа 1999 года, ничем не выделялся из ряда таких же воскресных дней. Разве что приближающийся храмовый праздник, до которого оставалась ровно неделя, вносил дополнительные хлопоты. Дел невпроворот: ведь нужно принять паломников, накормить человек 300-400 церковным обедом. Службу, как правило, правит архиерей, а это большая молитвенная радость и ответственность. Обычно к этому празднику мы проводили наружные ремонтные работы в храме, но в этом году настоятель с этим уже управился и все силы сосредоточил на организации строительства нового собора. Да и сами торжества, насколько я понимаю, он хотел использовать для серьезного разговора с Попечительским Советом по строительству Свято-Успенского собора. Раньше все ожидали, когда же отец Михаил выстроит в городе вторую церковь. А теперь приходит осознание, что это чудо — дело всего нашего района, хотя и положение района не наилучшее: стоят заводы, едва живут крестьянские хозяйства. Только милость Божия может сдвинуть с места эту, казалось бы, непосильную глыбу, и милость эту нужно заслужить.
После литургии у батюшки было несколько продолжительных бесед с прихожанами, за обедом собрались близкие. Очень любопытно, что за столом кто-то из женщин начал просить батюшку растолковать приснившийся ей сон, но он улыбнулся в ответ и сказал:
— Экая невидаль — сон, они всем снятся. Вот мне последний месяц снятся все мои близкие усопшие люди. Так что же из этого? Не старайтесь рыться в своих снах и толковать их по своему усмотрению, смущая этим людей. Прозревать сны — это редкая молитвенная благодать, а я не достоин это делать...
Одна из встреч с молодыми людьми нашего прихода, юными неофитами, происшедшая в этот день, очень взволновала батюшку. По отрывкам услышанного разговора я поняла, что его очень волнуют глубокие заблуждения ребят. Ситуация касалась семьи моих хороших друзей, очень тонких, личных отношений, и я, по материнскому неразумию, вмешалась в эти дела, поговорив по телефону с их матерью. Старая пословица говорит, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Мой разговор вместо пользы ввел эту милую женщину в смущение, расстроив ее. Глубоко обеспокоенная этим, я с покаянием рассказала о своих делах батюшке. Пожурив меня, он улыбнулся:
— Нужно все поправить.
Телефонные междугородные разговоры не принесли желаемого эффекта.
— Понимаешь, — говорил он мне, — если бы речь шла обо мне или о тебе — это полбеды. Но у человека сейчас формируется отношение в целом к церкви, а это мне не безразлично. Нужно, ни минуты не откладывая, ехать, беседовать. Да у меня и еще несколько встреч в Днепропетровске.
На утро следующего дня было назначено собрание духовенства в епархии, и, как обычно, «безлошадных» батюшек нашего благочиния настоятель должен был забрать с собой на своей старенькой машине.
— Утром, в 6 — 6.30, буду здесь, в церкви, и повезу всех в Кривой Рог, А сейчас, — сказал мне отец Михаил, — поехали со мной.
Тут случилось удивительное: я категорически отказалась ехать. Это странно еще и потому, что наши совместные поездки — это единственное время наших довольно редких общений, и я всегда с радостью была рядом с ним. В этот миг мой отказ был неожиданен и непонятен мне самой.
В памяти навсегда остался его теплый, ласковый уставший голос, который прощался со мною как будто навсегда...
Меня потом многие спрашивали, что же я чувствовала в эти минуты. Нет, предчувствий никаких не помню. Осталась одна в своей келье, обложилась свежей литературой и наслаждалась духовным чтением и редкими минутами покоя. Но уснуть долго не могла, а часа в три ночи сон вообще покинул меня, и, поворочавшись в постели, я занялась хозяйственными делами. На душе усиливалась тревога, а когда утром отец Александр поинтересовался, не приехал ли наш батюшка, на глаза у меня навернулись нежданные слезы.
«Батюшки нет на земле, с ним что-то случилось», — билась во мне бесконечно мучительная мысль. И когда минут через 20 в церковном дворе появились две чужие машины, у меня уже не было сомнений: они привезли худую весть.
Увидела я родного отца Михаила: неузнаваемого, всего в крови, голова в ужасающем состоянии.
— Ну вот, — сказал он, — до церкви доехали, а теперь можно и в больницу...
Далее события разворачивались, как в причудливом калейдоскопе: срочная работа в районной больнице, осмотры, повязки на переломы, зашивание открытых ран на голове и т. д. Но предчувствие говорит, что самое страшное еще впереди.
Эти первые часы бедствия были весьма серьезным испытанием моего понятия христианства. Не хочу утверждать, что мы с батюшкой достигли чего-то в исполнении Заповедей Божиих, но к нестяжанию он нас всех приучал довольно крепко. Бывало, я по своей рациональной женской привычке ворчала:
— Ну, как мы живем? Ни копейки на «черный день» нет. А батюшка с постоянной своей усмешкой говорил:
— Когда придет наш «черный день», Бог даст и возможность его преодолеть. Не кручинься попусту, — вот и весь разговор.
И вот пришел этот страшный день. Списки лекарств для начала лечения потрясают ценами, а в моем кошельке только 3 гривны. Состояние же нашего батюшки все хуже, глаза черны от огромных гематом, голова начала распухать до неузнаваемости, дыхание становится угрожающе поверхностным. По тому, как забегали наши уважаемые врачи, и по вскользь брошенной фразе — «перелом основания черепа» — поняла, что положение самое критическое. Батюшку немедленно забрали в реанимацию, из разговора с врачом Жанной Радченко поняла, что состояние его просто безнадежное. Аппаратуры в районной больнице для тщательного анализа повреждения мозга и операционных мер нет, а везти батюшку в Днепропетровск просто немыслимо — кому же нужен труп в машине? Аппарат искусственного дыхания с трудом поддерживает жизнь, временами батюшка теряет сознание, впадает в кому. Иногда из-под изувеченного века блеснет его пронзительный взгляд — в нем видна невыразимая мука боли и молитва. Вполне ясно я чувствовала, что эта тоненькая ниточка молитвы соединяет его с нашим миром.
Тем временем из Днепропетровска приехали сын, близкие друзья, врачи — вот тут я вспомнила слова батюшки. Именно в «черный день» начало появляться все необходимое для немедленного спасения умирающего организма.
В минуты, когда я ничем не могла помочь, у меня в руках был молитвослов. Опускалась в бессилии на колени, читала молитвы, а душа взывала: «Господи, помоги, Господи, сохрани его!» В это время молитва шла и в нашем храме, по окончании литургии братия, прихожане, сменяя друг друга, без остановки читали Псалтирь, акафисты, молитвы. Трое самых страшных критических суток дверь в храме не закрывалась, желающих молитвенно помочь своему духовному наставнику было предостаточно. Когда удавалось улучить минутку, я обзванивала все монастыри, храмы, знакомых священников с одной просьбой — молиться о сохранении его жизни. Очень утешили слова владыки Ефрема:
— Матушка, за отца Михаила молится вся епархия, наши монастыри: и мужской, и женский.
По этим молитвам и с помощью друзей из Днепропетровска прибыла специальная машина санавиации, и две бригады врачей. Их вывод не весьма утешителен:
— Повезем, если «раздышим» его.
Томительные минуты ожидания заняты непрерывной молитвой: «Господи, помоги». И вдруг первая робкая надежда: задышал через трубочку. Везем в Днепропетровск: «Господи, помоги довезти!» Полтора часа напряженной дороги пролетели, как минута. Прием в областной больнице им. Мечникова. Быстро определяется степень повреждения, под рукой самая необходимая аппаратура! Картина обследования крайне неутешительная: переломы ноги, ребра, ключицы, а самое страшное — перелом теменно-височной кости, вдавливание кости внутрь, серьезный ушиб мозга. Батюшка в коме, операции откладывают — срочно в реанимацию.
Какое счастье, что в областной больнице есть церковь. Несмотря на довольно позднее время, служащий священник еще в церкви. Здесь нашего батюшку хорошо знают и любят, сразу же начинаем молитву.
После окончания службы обсуждаем, как причастить батюшку, ведь через трубочку этого не сделаешь. Священник решил, что начнем с соборования. Из реанимации он вышел радостным: батюшка дышит уже самостоятельно, с трудом, но разговаривает. Сказал, что причастится завтра.
— Это отлично, — успокаивает священник, — что он решил причащаться завтра. Значит, до завтра-то уж точно доживет.
Какое оно будет — завтра?
Наутро дежурный врач обеспокоен, что батюшка неадекватен: хочет ехать на какое-то собрание, должен забирать каких-то священников, везти их в Кривой Рог. Я горько улыбаюсь: если так, то наш исполнительный батюшка совсем адекватен, просто он живет еще во вчерашнем дне. Как и было намечено, сегодня батюшка исповедуется и причащается. Объясняем ему, что он попал в серьезную аварию и ехать сейчас невозможно. Его же деятельный характер никак с этим смириться не может, он предлагает разные фантастические планы: до Кривого Рога он и полулежа сможет доехать и вообще далее четверга ему болеть невозможно, т. к. в воскресение — храмовый праздник. Это невероятное желание священника о многом говорит...
Уже на третий день его выписывают из реанимации, и начинается больничная мука: состояние его тяжелейшее, но он требует надеть подрясник и скуфью, есть категорически отказывается, пьет только воду из крымского источника целителя Пантелеймона.
Помню, как в какой-то момент вдруг увидела, что дыхание батюшки становится совсем поверхностным, прерывистым. Тихо беру его за руку, поглаживаю. И вдруг слышу, как он мне явственно и четко говорит:
— Матушка, родная, давай прощаться; я ухожу.
— Куда же, милый?
— Мне нужно собираться, — продолжает, — я ухожу на вертикаль. Ты же видишь — все. собрались, меня ждут.
Я вся сжалась и продолжаю держать его за руку, а она стала совсем слабой, безвольной. Присутствовавшая при этом посетительница с ужасом спрашивает-утверждает:
— Матушка, он умирает?!
Не знаю как, но я опять остро почувствовала, что его здесь нет. Трудно сейчас сказать, сколько это продолжалось, но слышим — глубокий вздох и слабое пожатие руки говорит: нет, не умер, жив. Через некоторое время громкий, несколько суровый его голос приводит меня в чувство:
— Ну, зачем же ты меня держишь, матушка, отпусти меня. Плохо мне здесь, очень плохо... Мне нужно собираться вверх... все собрались, ждут меня... Посмотри, неужели ты не видишь?
Но я держу его руку и тихо шепчу всякие добрые слова, боясь, что если я замолчу и отпущу руку, он, действительно, уйдет. Рука стала совершенно неподвижной, я с ужасом смотрю на затихшее тело. В этот момент его сотрясает, как бы от судороги или от удара, и, открыв глаза, батюшка строго выговаривает мне:
— Ну, вот сидишь, смотришь, а не видишь, какое «зверье» вокруг собралось?
Жутко стало от таких ясных слов, я хватаю молитвослов, начинаю читать покаянный канон Иисусу Христу и слышу радость батюшки:
— Вот как хорошо, разбежались, боятся молитвы... Позже у батюшки начинались осложнения, поднималась высокая температура, все это вызывало бред. Но я убеждалась, что это совсем другое состояние, отличное от того, которое я наблюдала в этот день. Во время бреда его спутанное сознание то переносило его на службу в церковь, то он становился участником каких-то невероятных боевых действий и т. д., но меня в такие минуты никогда не посещало ощущение его отсутствия. Он, весь израненный, разбитый, находился на больничной койке, и мы вместе боролись с недугом...
В этой борьбе нам помогали бесчисленные духовные чада батюшки, друзья и даже малознакомые люди. Были и грустные примеры предательства, когда отворачивались сильные, здоровые люди, делая вид, что ничего не случилось. Ну, да Бог им судья! А в действительности боролись очень МНРгде — помогали в оплате палаты, в заботе о питании, в приобретении столь дорогих лекарств...
До слез поразил мужчина, напоминающий бомжа. Выложил он из кармана копейки и гривны и сказал на недоуменный вопрос:
— Я обычно побираюсь у Троицкой церкви. Услышал, что с батюшкой нашим такая беда случилась, не могу я быть в стороне — он, когда идет мимо, всегда доброе слово скажет да и денежку даст. Он выздоровеет, матушка, обязательно!
Я почему-то со слезами вспомнила про трогательные евангельские две лепты вдовицы...
Как-то ранним утром в дверь робко постучали, и на пороге палаты предстали две пожилые прихожанки — наши милые бабушки. Выехав из Верхнеднепровска почти ночью, после долгих поисков нашли своего настоятеля. Руки их оттягивали тяжелые сумки — в них было все, что, по их мнению, может понадобиться в больничных условиях, чем можно поддержать батюшку и матушку. Со слезами на глазах смотрю на молоко, творог, яйца, яблоки, варенье — ведь они от своего скудного достатка оторвали. А мешок с коржиками и пирожками столь внушительных размеров, что нам его просто не одолеть, — пошел на поддержку всего отделения.
Тихонечко расспрашивая меня обо всем, бабушки кротко, терпеливо ждут пробуждения батюшки. Какая же радость на их лицах, когда, открыв глаза, он их сразу же узнает, благословляет. Тихонько ухожу из палаты, чтобы дать им возможность пообщаться. Выходят со слезами на глазах, но счастливые — поедем, расскажем, что жив наш батюшка и служить будет, а мы будем продолжать молиться о его здоровье. Смотрю им вслед с благодарностью.
Сколько же они вынесли в своей жизни! Не хочу касаться житейских трудностей, но их память хранит всю историю жизни Церкви. Не раз они рассказывали, как страшно было, когда взорвали в нашем городе храм, как они брали своих детей и ехали далеко в другую церковь. Ночевали на вокзалах на полу. В разговорах мелькают знакомые, родные имена священников: отец Константин, отец Павел...
Сохранили эти бабушки в себе простую, по-детски чистую веру, которую не поколебали ни лихолетья, ни новые раскольники-филаретовцы; не соблазняются они и сектантскими заморскими подачками.
— Это наша церковь, — постоянно слышим, — это наш настоятель, и нам ничего другого не надо. Вместе переживем все беды и трудности.
После соприкосновения с этими чистыми душами какими несостоятельными кажутся жалобы многих образованных людей, что нас, мол, не учили вере, не воспитывали в православии, поэтому мы не знаем, где истинная вера. Как же не знаете — вот она, в наших отцах, дедах. Только захотите увидеть — и увидите, услышать — и услышите...
Уже к концу первой недели батюшка попросил отказаться от сильных обезболивающих уколов, которые, принося облегчение от боли и спасительный сон, погружали его в фантастические сновидения без активной борьбы за жизнь.
Тем временем из Верхнеднепровска приходили известия, что батюшку уже дружно похоронили, находились даже «очевидцы» и «участники поминок», хотя были и обиды, что его «похоронили тайком», чтобы не делать поминальный обед. Нужно знать особенности нашего провинциального городка, где очень часто выдумку выдают за действительность, а недостающие детали придумывают на ходу. Зная все это — не обижаемся, а воспринимаем с жалостью и любовью.
Чувствовалось, что наши прихожане в некоторой растерянности, смущаются и переживают, что владыки Ефрема на храмовом празднике не будет. Сложностей хватало, и я поняла, что нужно ехать на приход. Верные друзья со школьных лет были столь надежны, что я не побоялась оставить на них батюшку, еще такого беспомощного.
Дорога домой была знакома до мельчайших подробностей: сколько раз мы с батюшкой здесь проезжали... Остановилась на месте аварии. Работники ГАИ говорили, что эти места очень плохие, уже 8 жизней здесь окончили свой путь. Стоит синий капот на месте гибели молодых ребят в прошлом году, и буквально в нескольких метрах — «батюшкино» дерево. Вокруг разбитое стекло, какие-то детали, осколки фар, изуродованный белый капот. Сейчас на дереве прибита икона. Осматриваюсь и удивляюсь: место чистое, открытое, дерево одиноко стоит в стороне, ни растительности густой, ничего особенного...
Почему-то память воскрешает события более чем десятилетней давности. Мне, полностью погруженной в мирскую суету, довольно успешную карьеру, благоустраивающей новую, недавно полученную квартиру в престижном районе, мой родной и любимый Мишенька сообщает, что ему предлагают рукополагаться в священнослужители. В наших семейных отношениях все, что было связано с его работой (труд в ракетном конструкторском бюро и ЮМЗ, увлечение живописью, работа с дворовыми детьми, а теперь полное погружение в церковную жизнь), было самым важным и нужным. У меня никогда не возникало ни малейшего протеста. Единственно, что мне было совершенно неясно, как это все отразится на моей работе, на моем образе жизни. Встреча с секретарем епархии, ныне покойным протоиереем Константином, особой ясности вроде бы и не внесла, но успокоила. Задав мне много вопросов на самые различные темы: об образе жизни, о моей работе, о моих занятиях, о наших с мужем отношениях, он по-доброму улыбнулся и сказал мне:
— Хорошая матушка получится, а что в себе менять — сама увидишь, Бог все подскажет.
Не знаю, хватило бы у меня тогда смирения, если бы я знала, что мне придется отказаться от любимой работы, благоустроенного быта, устоявшегося круга общения, стабильной материальной обеспеченности, а взамен получить... собственно говоря, ничего материального и ощущение надежды только на Бога да силу молитвы. Но профессиональные знания, умение работать с людьми — все пригодились. Ведь церковный приход — это люди, и люди весьма разные. Я поняла, как много нужно знать матушке, чтобы суметь им помочь, как нужно держать в узде свою гордыню, свое «я». На практике приходилось неоднократно убеждаться в важности выполнения заповеди «не осуди». Допусти малейшее отклонение от нее — и возможен конфликт в приходе.
В те далекие годы я ведь сама себе казалась такой подвижницей, церковной труженицей, как мне хотелось людского одобрения, а его все не было. Чаще наталкивалась на зависть, злобу, клевету. Исповедуясь у старцев, я искала ответ, почему же так, перерывала горы литературы. Конечно, сейчас пришло понимание, что делать-то нужно все для Бога, страшиться его оценок, а люди все такие же немощные, как и я...
Храмовый праздник прошел омраченный бедой, но и освященный надеждой на выздоровление батюшки. В такие минуты я вдруг убедилась, как много людей любят его.
— Он наше солнышко, от него свет идет, ему невозможно отказать, когда он просит что-то для храма, без него так пусто, — говорили люди.
Эти примеры можно продолжать до бесконечности, но, как правило, они не несут в себе благодатного для батюшки результата, скорее — наоборот. Меня волнует вопрос более глубокий: «Что мы должны понять, в частности, я! Чему нас учит этой бедой Господь?» Вижу, что прихожане сплотились, все лишнее, фальшивое отпадает. Молодые батюшки в районе без благочинного повзрослели... Что же еще? Мои испытания были еще впереди.
Только на одиннадцатый день лечащий врач сказал, что угроза для жизни батюшки миновала. Жить будет. На мой немой вопрос, а в каком же состоянии будет протекать эта жизнь, покачал с сомненьем головой: лечение идет хоть и быстро, но очень трудно. Появляются некоторые улучшения, а затем наступают провалы. Повторная томография показала пять точек опаснейших кровоизлияний в мозге. Реальный теоретический диагноз: «возможна смерть» и пр.
Но самое главное, батюшка слишком много сил тратит на борьбу с ужасающей болью, все тело его как бы пропущено через мясорубку, просто нет живого места. Даже самые простые для здорового человека веши: умыться, поесть — для него невероятно трудны.
Я заметила, что чувствительность батюшки необычайно обострилась, это касалось не только болевых ощущений, но и слуха, чувства времени, ощущения каких-то действий, происходящих на расстоянии.
К примеру, у нас остановились часы, и я огорчилась, ведь лекарства нужно принимать точно по часам. Батюшка недоуменно говорит:
— Отчего же ты не слышишь колоколов, ведь сейчас 7 часов утра, в нашем храме звонят!
Каково же было мое удивление, когда я сразу после разговора увидела в больничном коридоре часы, показывающие ровно 7-00. У него все время была удивительная связь с обителью: слышал молитвы, службы, колокольные звоны. Вначале батюшка не понимал, что все это слышит только он, и не раз делился впечатлениями:
— Как хорошо сегодня поет детский хор, ты слышишь?
Увидев, что это вызывает у людей недоумение, он несколько замкнулся, но в такие минуты по его удовлетворенному выражению лица я видела, что какие-то его чувства и ощущения мне недоступны.
Еще большее мое удивление вызывали сообщения батюшки о скором приходе дочки Машеньки с детьми или кого-то из близких людей за 10-20 минут до их появления. Эта особенность сохранилась у него и после выписки из больницы, но он старается ее не демонстрировать.
Узнали, что в субботу в нашей больничной церкви будет Блаженнейший Владимир (Сабодан), Митрополит Киевский и всея Украины. Так хочется получить у него благословение. Врач разрешил, но очень боялся, что батюшка не в состоянии быть на службе, ведь он еще сидеть на кровати не может! За час до службы у дверей палаты была каталка, и мы собираемся. С великим трудом надели подрясник (удалось только на одну руку, другая — в корсете), батюшка торжественно целует свой Крест, только вот скуфью надеть не можем, не налезает на изувеченную голову. С большими муками и осторожностью перемещаем нашего страдальца на каталку — если бы вы видели, какие это муки!
Слава Господу, сидит в сознании, улыбается! Спускаемся в церковь. На глазах батюшки — слезы, в руках свеча. В церкви прибывает народу. Настоятель отец Георгий с матушкой Еленой находят время устроить батюшку в самом удобном месте, подбадривают и поддерживают его.
И вот Блаженнейший Владимир в церкви, с ним Днепропетровский архиепископ Ириней, Крымский владыка Лазарь, наместник Киевской Лавры, епископ Павел и другие люди, которых я не знаю. После молебна все гости подошли к батюшке. Блаженнейший с великой теплотой благословляет его, они о чем-то тихонько говорят. Я волнуюсь, не могу разобрать слов. Все проходит так быстро, как сон...
И вот мы опять в палате. Но батюшку не узнать — глаза ясные, появилась воля к жизни, сидит сам на кровати и просит есть. Слава Господу!
На следующий день врач отмечает радикальное изменение состояния нашего больного, повторные пункции не требуются, ясно видно, что он поправляется.
Как велика сила молитвы, благословения! Убеждаюсь в этом не только на примере отца Михаила.
Наше нейрохирургическое отделение полно тяжелобольных, вечерами люди, ухаживающие за больными, собираются в коридоре, делятся своими трудностями. Они часто видели меня, спешащую на молитву в церковь. Весть о тяжелом пациенте — батюшке — быстро распространилась по больнице. Посыпались вопросы: куда это вы все время ходите, почему постоянно бывают священники? Стараюсь по возможности все объяснить. Об одной девушке, сбитой машиной, мать просит помолиться, т. к. по ночам всех мучают дикие крики этой страдалицы — Катюши. Девушку причастили, заказали сорокоуст, через несколько дней я услышала, что ночь прошла тихо, успокоилась Катюша. Мать подходит со словами благодарности, объясняю ей:
— Не меня, а Бога благодарите всю оставшуюся жизнь.
Вглядываюсь в глаза матери — неужели не поймет, что облегчением в бедах ее дочери Господь призывает ее в церковь, к молитве. Дай Боже ей веры!...
И вот мы уже и дома, в родном храме. Конечно, батюшка слабенький, но он движется самостоятельно, мыслит, видит, слышит и говорит! С великой радостью в этом убедились наши прихожане, т. к. сразу же по приезде он произнес краткую проповедь, выступил в нашей церковной телепередаче, принял участие в службах. Но как же мало у него сил осталось!...
Чтобы восстановить батюшку физически и духовно, по благословению епископа Ефрема отправляем его на святую Крымскую землю в женский монастырь Параскевы в горном урочище Топлу с чудотворными источниками святой мученицы Параскевы, Трех Святителей, Георгия Победоносца.
А я, возвратившись домой, впервые в жизни ощутила состояние полной отдачи себя на волю Божию. Нет сил и желания ничего хотеть, ничего делать, и, отстранившись от всех дел, я молю Господа: «Пусть все будет по Твоей воле, как Тебе угодно...» Буквально через неделю получаю из Крыма письмо, и вслед за этим — звонок с родным голосом, который, честно говоря, просто не узнать после болезни, — совсем как до аварии, бодрый, энергичный, теплый и ласковый. Сообщил, что начал писать книгу об этих событиях. С радостью принимает участие в богослужениях в Свято-Параскевиевской обители.
Дорогие и горячо любимые мною отец Владимир с матушкой Натальей из Старого Крыма, матушка игумения Параскева из этой обители, Одесский архимандрит Филипп, как я вам благодарна за ваши труды и заботы об о. Михаиле! Ведь на этом отрезке сложного пути вы смогли вдохнуть в батюшку силы, желание трудиться, буквально собрали его душеньку и скрепили настоящей христианской любовью. Я вижу и чувствую, что болезнь оставляет шрамы только на теле, а душа чистая, ясная, и батюшка готов трудиться на благо Церкви.
Через неделю еще письмо, звонок, и радостный родной голос сообщает:
— Матушка, изменения у нас еще будут, но все будет гораздо позже, мы вместе будем принимать ответственные решения. Духовный наставник благословил не волновать тебя и беречь. Ты нужна и мне, и нашей церкви.
Ну, вот ведь как все вроде бы и просто получается... Пусть будет все, как Господу угодно!
Батюшка будет жить долго Из рассказа прихожанина храма Владимира Малоока
Это случилось перед днем Независимости Украины, в понедельник 23 августа. По служебным делам я ехал в Днепропетровск, трасса была мало загруженная, утро раннее, около 6-30. Мы только миновали границу Верхнеднепровского района, как я почувствовал в атмосфере какое-то давление, невыносимая тяжесть навалилась на меня, трудно было ехать. Меня это удивило, т. к. из дома я выехал хорошо отдохнувшим, да и проехал-то всего минут 15. От этих размышлений меня отвлекла пожилая женщина на середине дороги, которая, выйдя из машины, пыталась остановить встречный транспорт. Волнуясь, она сообщила мне, что произошла авария, какая-то машина в кювете, а в ней человек. Чувство водительской солидарности заставило меня действовать.
В кювете на правом боку лежала машина, от двигателя которой шел коварный дымок. Авария, по-видимому, произошла буквально за несколько минут до моего приезда, т. к. машина слегка покачивалась. Я решил, что прежде всего нужно предотвратить загорание, отключил клеммы аккумулятора — дымок затих. Вокруг дерева, в которое врезался автомобиль, странное зрелище: земля будто вспахана, лежит лобовое стекло, исковерканный капот, какие-то детали, но водителя увидеть не могу. Ведь по всем законам физики он должен был вылететь вперед, по ходу движения машины, или же — быть зажатым рулем. С помощью водителей остановившихся машин ставим поврежденную машину на колеса. Двери заклинило, правое заднее стекло все в крови, сзади кто-то лежит.
Монтировками пробили багажник и обнаружили водителя, который, очевидно, своим телом нанес страшный удар назад с такой, силой, что спинка заднего сидения проломлена в багажник. Тогда не было времени размышлять, но уже впоследствии, анализируя все, представлял невероятность такого удара телом водителя назад! В те минуты все происходило так быстро, что я не успел рассмотреть ни марки автомобиля, ни лица водителя. В голове только пронеслось: водитель с бородой, как поп. И тут я с содроганием сердца понял, что это, действительно, поп — наш настоятель, отец Михаил, только вот лицо-то его было неузнаваемо! Состояние его было крайне тяжелое — сильно разбита голова, глубокая рана на лице, кругом кровь... Не ожидая «скорой помощи», мы его вытащили из разбитой машины, и он в шоке пытался еще сам, с нашей помощью, дойти до «Волги». Спрашиваю:
— Куда, батюшка, везти? В больницу?
— Нет, — отвечает, — сначала в храм.
В пути я слышал, как он стонал, то громче, то совсем затихал, теряя сознание.
Подъехали к нашей церкви, там уже началась служба, такой мир и покой, что страшно и сообщать тяжелую весть. Из крестилки, вижу, выбегает матушка Людмила, почему-то сразу все поняв:
— Я так и знала!
Батюшку размещаем в крестилке, и тут события приобретают необычайную быстроту. Приехали врачи на «скорой», родственники, какие-то люди. Мне уже нужно на работу, вижу, что все необходимое уже есть, и я ухожу, почему-то абсолютно уверенный, что с нашим батюшкой все будет в порядке. Мою уверенность не поколебали даже распространившиеся в городе слухи о его смерти.
Я знал, что он жив, и был тверд в своих мыслях, что наш батюшка будет жить долго, ведь он нужен Богу и всем нам!
Любовь Божия на всех нас... Из рассказа прихожанки храма Елены Слюсар
Я увидела о. Михаила на третий день после аварии, когда он был переведен из реанимации в отделение. Это был один из тех дней, которые врачи называют критическими. Мы с матушкой Людмилой были около него, он был очень плох, метался. Создавалось впечатление, что с нами было только его тело, а душа где-то в другом месте, где происходила какая-то страшная, тяжелая борьба. Анализируя сейчас эти моменты, я могу с уверенностью сказать, что между земной реальностью, где находились мы с матушкой, и тем пространством, где находился отец Михаил, во время этой борьбы дверь была как бы неплотно прикрыта. Все нравственные усилия о. Михаила, какой-то спор с кем-то — были как будто наяву, и в то же время было совершенно понятно, что он сейчас не с нами. Это продолжалось довольно долго, потом наступила минута затишья, после чего отец Михаил совершенно спокойно и четко произнес:
— Все, пора уходить.
— Куда? — спросила матушка Людмила.
— Туда, вверх, по вертикали, — ответил он. Спокойно и уверенно матушка стала говорить ему:
— Нет, родной, ты нужен здесь, ты не имеешь на это права.
Все это время она держала его руки. Когда смотрела я на их руки, то видела, что это последнее, что удерживает его в этом мире. Он задал встречный вопрос:
— Кому?
Матушка шептала ему, что он нужен ей, его детям, внукам, его духовным чадам, что нужно достраивать храм. Потекли страшные минуты молчания. Мы стали на колени и начали молиться. Отец Михаил стал спокоен и, казалось, уснул.
Мне несколько раз довелось дежурить в больнице в течение всей его болезни. Я видела, что он испытывает какие-то глубокие нравственные переживания, потрясения, живет какой-то недоступной для нас жизнью. Трудно было понять многое из того, что приходилось видеть и слышать. Только на определенной стадии выздоровления он, я бы сказала так, вернулся в реальный мир, многое из увиденного и услышанного рядом с ним стало понятным.
На фоне тех физических страданий, которые пришлось пережить отцу Михаилу, поражало его смирение. Ни тени сетования или какого-то укора — он превозмогал свою нестерпимую боль с присущим ему юмором и оптимизмом. Постоянно рвался что-то делать, стремился как можно быстрее начать свою службу.
... Он вернулся в свой храм в праздник Чуда Архистратига Михаила. После аварии во всей его согбенной фигуре и немощном голосе чувствовались последствия тяжких телесных мук. Но вместе с тем появилось в нем и что-то совсем иное, новое — отблеск того вечного света, высшего света, прикоснуться к которому сподобил его Господь! Ощущалась какая-то тайна в глазах, радость какого-то нового знания. Я вдруг ощутила, что он как бы знает то, во что мы только верим, вернее, часто хотим верить, но наши обычные заботы о мирском, наши грехи не дают нам этого сделать. Я потом, в разговорах с прихожанами, убедилась, что отблеск этого света был виден многим. Он как бы озарял нас всех. Мы ощущали, что Любовь Божия пребывала на нем и на всех нас...
Анализ христианского понимания событий, происходящих с душой
Рассказывая людям о том, что произошло со мной, я изредка замечал слегка прикрытый холодок усмешки в глазах маловерных. Чтобы убедить их и им подобных, хочу привести цитату из «Слова об исходе души...» святителя Кирилла Александрийского. Постарайтесь воздержаться от усмешек неверия и попытайтесь слова эти пропустить через свое сердце, душу; подумайте, ведь каждый из вас непременно тоже будет там. Бессмертных людей нет...
«Боюсь смерти, потому, что она горька... Боюсь тьмы, где нет и слабого мерцания света... Ужас объемлет меня, когда размышляю о дне страшного и нелицеприятного Суда, о Престоле грозном, о Суде праведном... Боюсь мучений неправых.
Судия праведный не потребует ни доносителей, ни свидетелей, <...> но все, что мы ни сделали, о чем ни говорили, о чем ни думали, все обнаружит пред очами нас, грешных.
О горе мне, горе мне! Совесть будет обличать меня, писания свидетельствовать против меня. О душа, дышащая сквернами, с гнусными делами твоими!... Праведен суд Божий, потому что, когда меня призывали — я не слушался; учили — не внимал наставлениям; доказывали мне — я пренебрегал...»
Какие убийственные для каждого из нас слова.
Но не буду доказывать эти истины. Во многих монашеских кельях на стенах написано: «Помни о смерти и вовек не согрешишь». Какой глубочайший смысл в этой фразе!...
Возвращаясь к увиденному и пережитому, мне хотелось почувствовать подтверждение этим чудесным явлениям, чтобы еще раз убедиться в своей непредвзятости и необходимости поведать об этом людям. Читая позже соответствующую литературу, я снова и снова находил подтверждения моему опыту у различных людей — ученых, богословов, медиков и т. д.
О реальности увиденного Мира, возражая скептикам, утверждает мыслитель, богослов Нормант Винсент Пил в книге «Сила позитивного мышления»: «Галлюцинации, сон, видения — я не верю в это, я слишком много лет опрашивал людей, которые были на краю «чего-то» и заглядывали туда. Они так единодушно говорили о красоте, свете, мире, что иметь какие-то сомнения невозможно».
Понимая, что такие события не типичны для человека, а являются как бы «маленьким опытом», говорит об этом и блестящий ученый — покойный иеромонах Серафим (Роуз). С какой тонкостью он описывает ограниченные возможности личности, вплотную соприкасающейся с Божией Силой: «Будем... о таких возвышенных потусторонних опытах помнить, что они намного выше нашего низкого уровня восприятия и понимания и что они даются нам больше как намеки, чем как полные описания того, что на человеческом языке вообще не может быть описано соответствующим образом».
Имеются характерные подтверждения этому и в Священном Писании: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2,9).
Хочу коснуться и того, что же или, точнее, кого же человеческая душа может увидеть в мире ином? Ведь кроме светлых ангелов, существует бездна темных ангельских сил. Об этом важно сказать, т. к. действие злых духов на нас весьма велико и страшно для любого без Божией помощи.
Понимая это, начинаешь осознавать, насколько страшны все наши неведомые встречи, контакты, как важно понять, кто воистину стоит за ними. И в те тяжелые минуты, насколько я помню, во мне постоянно присутствовала настороженность. По выздоровлении я совместно со священниками, духовными наставниками анализировал все происшедшее.
Настраивает на положительный ответ тот факт, что все это происходило на фоне постоянной молитвы. И по моим воспоминаниям, и по свидетельствам людей, находившихся все время рядом, в те сложные для меня минуты я поддерживал себя молитвами. Молитвы, звуки богослужений бережно сопровождали мою душу в моменты расставания ее с телом.
Хорошо помню, как в первые же мгновения ухода в мир иной душа явственно ощущала молитвы земных помощников: трехсуточную непрерывную молитву нашей мужской обители и прихожан. Это были реальные, земные голоса моих верных друзей. И вот как-то плавно, постепенно эти голоса земные сплетались, переходили в ответное Богослужение мира иного. Еще и еще раз повторяю, что неповторима Божия благодать, красота этих песнопений неземная.
Думается, что бесовские ухищрения никогда не вынесут такого молитвенного натиска, имитировать свое участие в нем они тоже не смогут: ведь оружие в борьбе с диаволом — пост и молитва. Интересно и то, что мой организм в эти первые десять дней, без всякого разумного приказа с моей стороны, находился на строгом посту, потребляя только освященную воду из источника целителя Пантелеймона.
Вот эти факты, наверное, говорят о том, что открывшиеся события и явления, скорее всего, имеют благодатный характер.
Заключение
Милостью Божией, дорогие христиане, я закончил этот нелегкий для меня труд. Он труден не только в связи с обостренным восприятием трагических событий, происшедших так недавно. Этот труд весьма тяжел для меня в основном тем, что я взял на себя обязанность поведать людям о тех дивных событиях за чертой нашей жизни, описать потусторонний мир незыблемой красоты. Как тяжело для этого искать слова, описывающие то, что многие люди не видели ни разу!
В целом, Господь закрыл от человечества тайну загробной жизни, но по нашим молитвам, по вере христианской появляются какие-то очертания этого дивного мира. И, конечно, каждому думающему православному читателю важно для себя лично хоть немного приоткрыть эту завесу, представить свой путь и участь, столь крепко связанные с личностным покаянием, с жизнью по заповедям Божиим.
Желаю вам, родные мои, лелеять в душе своей эти покаянные слезы, ведь черта, отделяющая каждого из нас от вечной жизни, так близка, что вы даже не представляете... Это намного ближе, чем обычно нам кажется!
Если сия работа придется по духу тебе, дорогой читатель, помяни в святых твоих молитвах имя грешного протоиерея Михаила, ее составителя.
(Из книги прот. М. Овчинников «Жизнь и смерть», издательско-информационный центр «Слово», Днепропетровск)
