Существует ли душа? Если понимать этот вопрос в материалистическом смысле (а так ведь хотят его понимать некоторые философы, сделавшие для себя материализм мерилом философского мышления), то он будет значить следующее: есть ли в человеке что-нибудь отличное от тела, от вещества? Не все ли в нем материя?

Но что такое материя? Прежде всего, это есть одно из понятий, составляемых нашей душой. Отсюда следует, что неизвестно, существует ли сама материя, но, что мы воображаем под этим понятием, это то, что, наверное, существует душа, то, что составляет понятия. Мыслю, следовательно, существую, хотя бы ни в одной моей мысли не было еще и крупицы истины. Я составляю понятия, следовательно, я существо, способное составлять понятия, хотя бы совершенно было неизвестно, годятся ли куда-нибудь эти понятия, — сообразны ли они хоть сколько-нибудь с действительностью. Может быть, все мои мысли — пустая фантазия, бред, пустяки, но одно несомненно, что я есть существо, производящее эти фантазии, этот бред. Cogito — ergo sum. (Я мыслю, следовательно — существую).

Итак, душа есть нечто непосредственно известное. Она не есть вещество уже потому, что в веществе всегда можно усомниться, признать его плодом своего воображения, а в душе усомниться невозможно. Материя есть один из вопросов души; а душа есть нечто, стоящее вне всякого вопроса и, напротив, производящее всякие вопросы. Сказать, что душа есть материя, так же нелепо, как сказать, что вопрос существует без вопрошающего, или что тот, кто спрашивает, не существует, а существует только то, о чем спрашивается, то, что подлежит сомнению. Если мы думаем, размышляем, сомневаемся, то первое, что мы должны признать существующим, есть наша мысль, наше сомнение, а никак не тот предмет, о котором мы еще только думаем, в существовании которого еще сомневаемся.

Но обыкновенно рассуждают иначе. Источник большей части ошибок, как самых грубых, так часто и весьма тонких, заключается в том, что люди свои мысли принимают за действительность. Человек всегда расположен к вере, а не к сомнению. Ошибка материализма именно в этом и состоит. Первое правило философии заключается в том, что надо исследовать, правильно ли мы думаем, не ошибается ли душа в своих представлениях? Материалисты же идут прямо противоположным путем: они так верят в свои представления, что не спрашивают об их правильности, а наоборот, задаются вопросом, подходит ли душа под их представления. Между тем сомневаться в душе есть нелепость; а сомневаться в том, имеют ли надлежащий вид и действительное значение наши понятия, например, какой вере следует приписать понятие вещества, есть дело вполне философское.

Если мы, действительно, способны познавать истину, то первое условие для этого должно состоять в том, чтобы была возможность как-нибудь защищаться от своих понятий, как-нибудь проверять их, подвергать пробе и исследованию. Мало ли что мерещится человеку. Мало ли всяких фантазий он создает себе; люди грубые и неразвитые верят во все создания своей души; люди же просвещенные, философствующие, не верят всякой мысли, приходящей им в голову, а сперва строго ее исследуют. Итак, нужно разобрать, если ли правильный смысл и соответствие действительности в понятии вещества.

Конечно, отсюда не следует, чтобы мы при этом имели какое-нибудь правильное и ясное понятие о душе; но, несомненно, следует, что душа не есть вещество, так как знание о ней, уверенность в ее существовании возможны и неизбежны и в том случае, когда мы сомневаемся в самостоятельности понятия о веществе или даже вовсе отвергаем его существование. Вещество не есть ли признак, который мы себе создаем? Возможность и безупречная логичность такого вопроса доказывают, что нелепо признавать душу веществом. Кто это спрашивает, кто предполагает небытие вещества, тот вместе с тем неизбежно предполагает другое бытие, которое уже не есть призрак, бытие собственной души. Cogito — ergo sum.

К душе мы относим не только мышление, познание, сомнение, но и каждое ощущение. В каждом ощущении, не исключая и самого простейшего, повторяется появление той неизгладимой черты, которая отделяет непосредственно достоверный душевный мир от всего остального, что существует или может существовать. Возьмем что-нибудь самое простое, например, ощущение сладкого. Это ощущение столь же хорошо известно малому ребенку, как и ученейшему физику, химику, физиологу; оно не зависит от всяких понятий о свойствах и составе сладких веществ, о нервах, мозге и т. д. Мы можем тысячу раз изменить химическую формулу сахара, меда и прочего, тысячу раз переделать наши представления об устройстве нервов и их деятельности, но все это нимало не будет касаться ощущения сладости; в этом ощущении мы ничего не можем изменить, не можем ни йоты прибавить к нему или отнять от него, и оно для величайшего ученого будет тем же, чем для дикаря и ребенка.

Таким образом, данное, известное, достоверное будет в этом случае — ощущение сладкого, и правильный вопрос, правильный ход мышления будет такой: что и как производит это ощущение? От известного мы должны идти к неизвестному. Известно — ощущение, неизвестна — его причина, то есть вещество, нервы и т. д. Материализм представляет совершенное извращение логического мышления, так как оборачивает вопрос; материалист говорит: существует вещество, как объяснить из него ощущение?

Между тем следует выяснить: существует ли ощущение? Как объяснить его из вещества или из чего-либо другого? Материализм принимает за достоверное то, что составляет еще вопрос, еще предмет исследования, и считает вопросом то, что одно достоверно, одно может дать нам право на какие-нибудь вопросы. Это столь грубая ошибка, что ее не сделает никто, сколько-нибудь понимающий правильные приемы мышления, сколько-нибудь умеющий рассуждать без предвзятых понятий, не предполагать существующим и достоверным то самое, что подлежит еще исследованию.

Итак, мир души и мир вещества различаются тем, во-первых, что душа непосредственно достоверна и должна служить исходной точкой всякого познания; вещество же есть нечто понимаемое непосредственно, не имеющее прямой достоверности, а подлежащее сомнению, разбору, составляющее предмет выводов и заключений. Все-таки, могут нам сказать, в конце концов может оказаться, что бытие, представляемое веществом, есть то же самое, которым обладает душа; вещество познается иначе, чем душа, но, быть может, это именно познание и открывает нам сущность действительности. Мир вещества является нам посредством выводов, заключений, исследований; но потом мы, может быть, найдем, что этот мир содержит в себе разгадку и непосредственно известного нам мира души.

Но если мы рассмотрим понятие вещества, исследуем, как оно образуется и что в себе содержит, то нам станет вполне ясно, что не только оно не может служить исходной точной при начале исследования, а и никогда никакое исследование не признает его началом, из которого можно выводить все существующее.

Вещество есть чистый объект. Понятие вещества образуется так, что в него вкладывается только то, что может быть объективным и никакой субъективности получить не может. Таким образом, вещества есть всегда предмет, нечто вне душевного мира и не могущее иметь с ним ничего общего. Вещество есть то, что познается, но что само познавать не может; вещество мыслится, но само не мыслит, ощущается, но само не ощущает, бывает видимо, осязаемо, но само не видит и не осязает, и т. д. Оно не может совершать ничего подобного не потому, чтобы это было невозможным для той сущности, которую мы облекаем этим понятием, а потому, что мы так составляем само это понятие. То, что мы называет вещественным миром, есть наше представление, из которого мы, ради объективности, исключаем всякую жизнь, всякое подобие души. Отсюда следует, что не только душа никак не может быть вещественной, но что и то, что находится вне души, едва ли подходит под чистое и строгое понятие вещества. Декарт верил, что природа только вещественна, но большей частью философы были другого мнения, и весьма основательно. Нельзя думать, что в природе нет никакой жизни, что она есть голый предмет, голый механизм. Это такое же заблуждение, как вера в неподвижность Земли или ее плоский вид. Потому, что природа есть наш предмет, есть то, что известным образом мыслится и познается, нельзя думать, что она есть только такой предмет, только нечто так мыслимое и познаваемое, и ничего больше в себе не заключает. Это значило бы то же самое, что, видя движение солнца, думать, что оно имеет именно это видимое движение и никакого другого не может иметь.

Итак, мы можем ясно видеть, что такое наше понятие о веществе. Это, очевидно, фикция, которую мы создаем ради удобства познания, ради того, чтобы всякая вещь, которую можно подвести под эту фикцию, была как можно предметнее, объективнее. Так, человек естественно считает себя центром окружающего его мира и, плывя по реке, воображает, что он неподвижен, а берега движутся.

Главный теоретический соблазн материализма заключается именно в той ясности, которая получается, когда предмет рассматривается только как предмет, как вещества. Но ясность не есть доказательство достоверности, а часто лишь повод к заблуждению. Что яснее того, что Земля неподвижна, а солнце ходит? Между тем мы знаем, что в действительности дело идет иначе. Материалистам кажется, что сущность мира и всего, что в нем совершается, вещественна, то есть пространственна и фигурна, может быть, если не видима на самом деле, то во всяком случае нарисована, изображена так, как она могла бы быть видима. Им кажется нелепостью, что могло существовать что-нибудь менее ясное, и кажется несомненным, что то, что имеет такое ясное бытие, существует самым полным и достоверным образом. Но именно стремление к такой грубой и узкой ясности должно бы наводить нас на мысль о сложности этой точки зрения. Очень легко усмотреть субъективность материализма, то его свойство, по которому он подводит вещи под известные формы мышления не по свойству самих вещей, а потому, что отдает этим формам предпочтение перед всеми другими.

Когда говорят о трудности вывести из вещества и его движения какое бы то ни было душевное явление, например, ощущение, то часто делу дают такой вид, как будто это какая-нибудь сложная и запутанная задача. Между тем это просто задача невозможная, ни в каком случае не разрешимая, подобно тому как в геометрии нельзя найти точки пересечения перпендикуляров, поставленных на одной и той же прямой линии. Когда в самый вопрос внесено условие, не допускающее известного решения, тогда это решение никогда не будет возможным для этого вопроса. Такой именно вид имеет дело в вопросе о веществе и ощущении. Понятие вещества так настроено, в него внесены такие условия, что из него никогда и ни в каком случае не может получиться вывод ощущения. Итак, нечего удивляться трудности и неуловимости этой задачи — это задача невозможная.

Вот что легко усмотреть при некотором, самом элементарном философском понимании.

Вот несколько очень простых соображений, касающихся вопроса о душе. Из них совершенно ясно видно и то, что душу нельзя признавать чем-то вещественным, и то, что материализм есть очень грубое, очень явное заблуждение. И то и другое будет несомненно для всех, кто только вникнет в постановку вопроса, поймет ход мыслей, которого следует держаться. Некоторые вещи трудно уразуметь только потому, что они слишком просты, что мы приступаем к ним с Бог знает какими лишними и посторонними предубеждениями, а не просто и открыто. Если найдется какой-нибудь читатель, которому предлагаемые страницы будут новы и которому они помогут попасть на настоящую постановку проблемы, то вот первое и главное, о чем мы будем просить такого читателя: пусть он поверит — не нам или кому бы то ни было — пусть он поверит самому себе, пусть не сомневается, что если он уразумел вопрос, то ему следует безбоязненно держаться этого разумения.

Знаете ли, достолюбезные читатели, какое самое сильное возражение против нематериальности души? Это возражение заключается не в каких-либо доводах и фактах, касающихся самой души, а в том страхе перед иноземной мудростью, под которым вы живем. Ведь, там, за границей, есть множество ученых и умных людей, которые проповедуют материализм; написано по-французски, по-немецки, по-английски множество книг, в которых доказывается, что душа материальна. Хотя мне и кажется, думает иной, что это вздор, но, вероятно, есть другие доводы, другие соображения, более тонкие и глубокие, которыми подтверждается материализм. Там это, должно быть, лучше известно, и, следовательно, несмотря на все мои рассуждения, я должен признать, что душа есть нечто вещественное, или, по крайней мере, что вещественность ее имеет за себя сильнейшие основания.

Вот самое сильное доказательство против нематериальности души. Мы живем под вечным страхом перед западной мыслью и западной литературой, и этот страх мешает нам думать, отнимает веру в собственное разумение. Между тем причина распространения материализма лежит не в его силе, а в слабости философии, в упадке духовной деятельности, в потере всякого стремления к высшим интересам человека. Материалисты не занимаются опровержением философии и ее взглядов на историю, они прямо и нахально говорят, что они знать не хотят никакой философии, никаких высших взглядов, что они подобными пустяками не занимаются. Они не производят себя ни от какой философии, обрывают все связи с тем умственным, общественным, литературным развитием, которое им предшествовало и еще их окружает. Все это им не нужно, все это для них лишнее, вот в чем их сила.

(из книги Н. Страхова «Философские очерки», «Из споров о душе», стр. 280-289)