Песнь XXIII

Шестой круг: чревоугодники. – Форезе Донати. – Нелла. – Флорентинки.

 

1    Меж тем как взором я блуждал по кровле

    Густой листвы, как любит делать тот,

    Кто жизнь свою проводит в пташек ловле, —

 

 

4    Мне больший, чем отец, сказал: «Вперед!

    Не трать, мой сын, без пользы ни мгновенья

    Из данного нам срока на обход».

 

 

7    Я взор и шаг направил, полный рвенья,

    К двум мудрецам, что разговор вели

    Такой, что забывал я утомленье.

 

 

10    Вдруг слышу плач и пение вдали:

    «La li a mea» – с тем унылым тоном,

    Что слух в восторг и жалость привели.

 

 

13    «Кто там поет, отец мой, с тяжким стоном?» —

    Так я; и вождь: «То тени там поют,

    Быть может, долг платя перед законом».

 

 

16    Как путники задумчиво идут

    И озирают, торопясь, в дороге

    Обогнанный им незнакомый люд, —

 

 

19    Так молча сонм теней, в мечтах о Боге,

    То обогнав, то нагоняя нас,

    Нас озирал, но в большей лишь тревоге.

 

 

22    Темно и пусто было в ямах глаз,

    A в лицах бледность с худобой столь страшной,

    Что с черепом вся кожа их срослась.

 

 

25    Так, думаю, не высох бесшабашный

    Эризихтон, став кожей лишь одной

    От голода, когда он съел все брашно.

 

 

28    «Вот, – думал я, – сгубившие святой

    Ерусалим, средь страшного разгрома

    Где склеван был Марией сын родной!»

 

 

31    Без камней перстни – их глаза! Знакомой

    Казалась бы в чертах их буква m

    Тем, кто в лице людей читает «omo».

 

 

34    И кто б поверил, что в народе сем

    Дух яблока и плеск воды прозрачной

    Рождал томленье? И кто скажет: чем?

 

 

37    Еще дивился я толпе той мрачной,

    В полнейшем быв неведенье причин

    Их худобы и чахлости невзрачной,

 

 

40    Как вот, в меня уставя из глубин

    Ям черепа недвижный взор печальный,

    «Откуда милость мне!» – вскричал один.

 

 

43    Кто б лик его узнал первоначальный?

    Но тотчас я по голосу постиг,

    Кого таил тот вид многострадальный.

 

 

46    Как будто искра мне зажгла в тот миг

    О друге память, и признал я сразу

    В немых чертах Форезе добрый лик.

 

 

49    «О! не гляди, – молил он, – на проказу,

    Покрывшую мне кожу, словно ржа,

    Так плоть сожрав, что вид мой страшен глазу!

 

 

52    Но, о себе самом мне речь держа, —

    Кто здесь вожди твои – те души обе,

    Мне расскажи, лишь правдой дорожа».

 

«О! не гляди, – молил он, – на проказу,

Покрывшую мне кожу, словно ржа…»

 

55    «Твой лик, уж мной оплаканный во гробе,

    До слез меня еще растрогал раз! —

    Сказал я, чуя скорбь в его утробе. —

 

 

58    Молю ж Творцом, скажи, что сушит вас?

    Пока дивлюсь, не жди себе ответа:

    Полн дум иных, могу ль начать рассказ?»

 

 

61    И он в ответ: «Из вечного Совета

    Мощь в древо то и в те потоки вод

    Нисходит – и от них в нас чахлость эта.

 

 

64    И весь поющий тут в слезах народ,

    Грех очищая в жажде, в муках глада, —

    Грех сластолюбья – святость познает.

 

 

67    Алкать и жаждать мы должны от взгляда

    На яблоки, на блеск потоков тех,

    Что льются сверху с шумом водопада.

 

 

70    И каждый раз, как наш свершится бег,

    Мы к новому стремимся мук условью:

    Мук – я сказал; сказать бы мне – утех!

 

 

73    И к дереву спешим мы с той любовью,

    С какой Христос шел возопить: «Или!»

    Когда Своей Он искупил нас кровью».

 

 

76    И я: «Со дня, Форезе, как с земли

    Ты перешел в мир лучший – к сим чертогам,

    Досель не все еще пять лет прошли.

 

 

79    И если там по грешным бресть дорогам

    Ты кончил прежде, чем пришла чреда

    Благой той скорби, что мирит нас с Богом, —

 

 

82    То как проник так скоро ты сюда?

    Я мнил тебя там встретить, где годами

    Мы платим за греховные года».

 

 

85    И он: «Взнесен над прочими кругами

    Испить мучений сладкую полынь

    Я горькими моей вдовы слезами:

 

 

88    Молитвой Неллы, полной благостынь,

    Быв взят с брегов, где души ждут в томленье,

    Я мук избег всех остальных твердынь.

 

 

91    И тем щедрей Господь в благоволенье

    К моей вдовице, радости моей,

    Чем реже зрим мы жен в благотворенье.

94    В Барбаджии Сардинской ведь скромней,

    Стыдливее наряд на женском поле,

    Чем в той Барбаджье, где мы жили с ней!

 

 

97    О, милый брат мой! Что ж сказать мне боле?

    Уже в виду передо мною час

    (И ждать уже недалеко дотоле),

 

 

100    Когда в церквах дадут с кафе́др приказ,

    Чтоб запретить бесстыжим флорентинкам

    Везде ходить с грудями напоказ.

 

 

103    Каким дикаркам или сарацинкам

    Закон потребен, светский иль иной,

    Чтоб не таскались нагишом по рынкам?

 

 

106    Но если б знал бесстыдниц легкий рой,

    Какие рок им приготовит шутки, —

    Давно б они подняли страшный вой.

 

 

109    И скорбь придет – коль мы предвидеть чутки,

    Скорей, чем пух покроет щеки тем,

    Кому на сон поют там прибаутки.

 

 

112    Но брат, не будь к моленьям доле нем:

    Не я один, но вот – все наше племя

    Глядит туда, где свет погас совсем».

 

 

115    И я ему: «Припоминая время,

    Чем я тебе, чем ты мне был, – в груди

    Ты мук своих лишь тем умножишь бремя.

 

 

118    Из жизни той вот тем, что впереди,

    Я выведен, когда вам круглолицей

    Являлась здесь сестра того – гляди…

 

 

121    (Я солнце указал). Меня темницей

    Средь истинных провел он мертвецов

    С сей плотью истинной, грехов должницей.

 

 

124    Исшел оттуда, он мне был покров,

    Всходя, кружась здесь по горе, что правит

    Вас, сгорбленных в том мире от грехов.

 

 

127    Но в сем пути меня он лишь направит

    До Беатриче, где, как мне сказал,

    Расстанется и с ней меня оставит.

 

 

130    Виргилий то – мой вождь (и указал

    Я на него). A эта тень другая —

    Тот, для кого все царство ваших скал

 

 

133    Днесь потряслось, родив его для рая».