Песнь VII

Преддверие чистилища. – Сорделло. – Долина государей, не радевших о спасении души своей. – Император Рудольф. – Оттокар. – Филипп Смелый. – Генрих Наваррский. – Петр Аррагонский. – Генрих III Английский. – Гюльельм Монферратский.

1    Как скоро три, четыре раза новый,

    Живой привет меж них обменен был, —

    Вспять отступя, спросил Сорделло: «Кто вы?»

4    «Еще к горе священной не парил

    Сонм душ, достойный к той взнестись вершине, —

    Октавиан уж прах мой схоронил.

7    Виргилий я, и лишь по той причине

    Лишен небес, что веровал в ничто». —

    Так отвечал тогда мой вождь в кручине.

10    Как тот, кто вдруг увидел вещь, во что

    И верит он, и нет, пока он вникнул,

    И говорит с собою: то! не то! —

13    Так и Сорделл: сперва челом поникнул,

    Потом, смиренно подойдя, ему,

    Как раб, колена обнял и воскликнул:

16    «О, слава всех латинян, ты, кому

    Дано явить, сколь мощно наше слово!

    Честь вечная и граду моему!

19    Чем заслужил виденья я такого?

    Скажи, коль стою я речей твоих,

    Из адского ль ты круга и какого?»

22    «По всем кругам из царства скорбей злых, —

    Он отвечал, – прошел я, послан силой

    Небесною и ей ведомый в них.

«По всем кругам из царства скорбей злых,

Он отвечал, – прошел я, послан силой

Небесною и ей ведомый в них

25    Бездействие – не действие – сокрыло

    Мне Солнце то, к Нему ж парит твой ум,

    Чей свет познал я поздно за могилой.

28    Есть край внизу: он тьмой своей угрюм,

    Не казнями, и оглашен не воем

    От мук, но вздохами от тщетных дум.

31    Там я с младенцами – с невинным роем,

    Попавшим в зубы Смерти, прежде чем

    С них первый грех омыт пред аналоем.

34    Там я с толпой, что не познав совсем

    Трех добродетелей святых, признала

    Другие все и следовала всем.

37    Но, если можешь, объясни, хоть мало,

    На тот уступ как восходить должно,

    Где первое чистилища начало?»

40    И он: «Границ нам точных не дано:

    Везде ходить я волен в этом бреге

    И я твой вождь, насколь дозволено́.

43    Но посмотри, уж день почти на сбеге,

    Нельзя стремиться ночью к вышине;

    Подумай же и о благом ночлеге.

46    Есть души там направо в стороне;

    Я к ним сведу тебя, коль ты согласен;

    Тебе отраду могут дать оне».

49    «Как? – был ответ. – Мне твой совет неясен:

    Другой ли кто претит на высоту

    Всходить в ночи, иль самый труд напрасен?»

52    И по земле Сорделл провел черту

    Перстом, сказав: «Смотри, лишь Солнце канет —

    За линию не переступишь ту.

55    Всем вверх всходящим здесь в отпор восстанет

    Ни кто иной, как мрак: ночная тень,

    Лишая сил, и волю в нас туманит.

58    Но нисходить на низшую ступень

    И вкруг горы блуждать и в мгле здесь можно.

    Пока в плену у горизонта день».

61    Тогда владыка мой, почти тревожно:

    «Веди ж, – сказал, – туда, где нам приют

    Отраду даст, коль говоришь не ложно».

64    Мы недалёко отошли, как тут

    Я выемку на склоне вдруг приметил.

    Как здесь у нас долины гор идут.

67    «Пойдем туда, и там, – Сорделл заметил, —

    Где из себя долину круть творит,

    Дождемся дня – и станет мир весь светел».

70    Был путь меж гор и плоскостью прорыт;

    Змеясь, привел он нас на край раздола,

    Где больше чем в полкруга он открыт.

73    Сребро и злато, пу́рпур, блеск с престола,

    Гебен индийский с лоском дорогим,

    Смарагд чистейший в миг его раскола, —

76    Пред блеском тем цветов и трав, каким

    Сверкал тот дол, – все уступало в цвете,

    Как меньшее перед своим большим.

79    И там природа не цветы лишь эти,

    Но ароматов тысячи смешав,

    Творила нечто, нет чего на свете.

82    «Salve, Regina!» – меж цветов и трав

    Сидевшие там духи пели в хоре,

    Не вознося наверх венчанных глав.

85    «Пока не сел остаток солнца в море, —

    Так мантуанский вождь наш начал нам, —

    Не пожелайте быть в их общем сборе.

88    Отсель с горы удобней будет вам

    Все лица их узнать и выраженья,

    Чем в дол спустившись к ним. Сидящий там

91    Всех прочих выше, с видом сожаленья

    О том, что в мире долгом пренебрег,

    Не отверзающий и уст для пенья, —

…Меж цветов и трав

Сидевшие там духи пели в хоре

94    Был император Ру́дольф, – тот, кто мог

    Спасти Италию, чьи раны вскоре

    Не заживут, среди ее тревог.

97    А тот, что ищет утолить в нем горе,

    Владел страной, откуда ток в горах

    Молдава в Эльбу мчит, a Эльба в море:

100    То – Оттокар; он даже в пеленах

    Разумней был, чем сын его брадатый.

    Злой Венцеслав, что губит жизнь в пирах.

103    Курносый тот, беседою заня́тый

    С своим соседом, чей так кроток лик,

    В грязь затоптал цвет лилии измятый:

106    Смотрите, в грудь как бьет себя старик!

    Другой же с ним, как видите, к ладони

    Щекой, вздыхая, как на одр, поник:

109    Отец и тесть то сына беззаконий

    Во Франции; он так им омерзел,

    Что мысль о нем – причина их мучений.

112    А тот, который с виду так дебел,

    Поющий в лад вон с Клювом тем орлиным,

    Был препоясан славой добрых дел.

115    И если б трон за ним был занят сыном,

    Тем юношей, что сзади, – чести дух

    Из чаши в чашу тек ручьем единым, —

118    Чего нельзя сказать о прочих двух:

    Джьяком и Федериг имеют троны,

    Но лучший жар наследья в них потух.

121    Людская честность редко без препоны

    Восходит в ветви: воля такова

    Всех Дателя, почтим Его законы.

124    Тот Клюв орлиный пусть мои слова,

    И этот Пье́ро, примут одинако,

    Поправ Прованс и Пулии права!

127    Да! столько семя благородней злака,

    Что Беатриче с Маргаритой вряд

    С Констанцией сравнятся славой брака.

130    Но вот король, к ним не вошедший в ряд:

    То Генрих А́нглийский, друг жизни стройной;

    В ветвях своих он лучший видит сад.

133    Сидящий ниже всех и взор спокойный

    На них подъемлющий – Гюльельм маркиз,

    Из-за кого александрийцев войны

136    В скорбь ввергли Монферрат и Канавиз».