Песнь II

Преддверие чистилища. – Ангел кормчий. – Казелла. – Катон.

 

1    Уже склонилось солнце с небосклона

    На горизонт, его ж полдневный круг

    Зенитом кроет верх горы Сиона.

 

 

4    И, против солнца обращаясь вкруг,

    Из волн Гангеса вышла ночь с Весами, —

    Чтоб, став длинней, их выронить из рук, —

 

 

7    Так что Авроры светлый лик пред нами

    Из белого стал алым и потом

    Оранжевым, состарившись с часами.

 

 

10    A мы всё были на брегу морском,

    Как тот, кто, путь утратя в мире этом,

    Душой парит, a сам всё в месте том;

 

 

13    И вдруг, как Марс, пред самым дня рассветом,

    На западе, на лоне синих вод,

    Сквозь пар густой сверкает красным цветом, —

 

 

16    Так мне блеснул (о, да блеснет с высот

    Он мне опять!) над морем свет столь скорый,

    Что с ним сравнить нельзя и птиц полет.

 

 

19    Чтоб вопросить о нем, на миг я взоры

    Отвел к вождю; потом взглянул и – се! —

    Уж он возрос и стал светлей Авроры.

 

 

22    Со всех сторон над ним во всей красе

    Белело нечто; с белого ж покрова

    Вниз падал блеск, подобный полосе.

25    Еще мне вождь не отвечал ни слова,

    Как верхний блеск уж принял образ крыл.

    Тогда поэт, познав пловца святого, —

 

 

28    «Склони, склони колена! – возопил. —

    Здесь ангел Божий! К сердцу длань! Отселе

    Ты будешь зреть лишь слуг небесных сил.

 

 

31    Без ваших средств, смотри, как мчится к цели!

    Наперекор всем веслам, парусам,

    Парит на крыльях в дальнем сем пределе.

 

 

34    Смотри, как он вознес их к небесам!

    Как режет воздух махом крыл нетленных!

    Им не седеть, как вашим волосам!»

 

Тогда поэт, познав пловца святого, —

«Склони, склони колена! – возопил

 

37    Приблизясь к нам от граней отдаленных,

    Пернатый Божий лучезарней стал,

    Так что я глаз, сияньем ослепленных,

 

 

40    Не мог поднять. И к брегу он пристал

    С ладьей столь быстрой, легкой, что нимало

    Кристалл волны ее не поглощал.

 

 

43    Стоял небесный кормчий у причала;

    В лице читалась благодать сама,

    В ладье ж сто душ и боле восседало.

 

 

46    «In exitù Israel от ярма

    Еги́птян злых!» – все пели стройным хором,

    И всё, что писано в стихах псалма.

 

Стоял небесный кормчий у причала

 

49    Их осенил крестом он с светлым взором;

    Затем все вышли на берег, a он,

    Как прилетел, так скрылся в беге скором.

 

 

52    Сонм пришлецо́в был местностью смущен;

    Очами вкруг искал он, где дорога,

    Как тот, кто чем-то новым удивлен.

 

 

55    Со всех сторон из Солнцева чертога

    Струился день и тучей метких стрел

    Со средины неба гнал уж Козерога.

 

 

58    И новый сонм, как скоро нас узрел,

    Поднявши взор, сказал нам: «Укажите,

    Коль можете, путь в горний тот предел».

 

 

61    На что Виргилий: «Может быть, вы мните,

    Что край знаком нам? Уверяю вас, —

    В нас путников себе подобных зрите.

 

 

64    Сюда привел пред вами лишь за час

    Нас путь иной, столь пагубный и лютый,

    Что в гору лезть – теперь игра для нас».

 

 

67    По моему дыханью в те минуты

    Заметивши, что я еще живой,

    Весь сонм теней вдруг побледнел от смуты.

 

 

70    И как к гонцу с оливой вестовой

    Народ теснится, чтоб услышать вести,

    Топча один другого в давке той:

 

 

73    Блаженные так духи те все вместе

    Уставили свой взор мне прямо в лик,

    Почти забыв о времени и месте.

 

 

76    Один из них ко мне всех больше ник,

    Обнять меня так пламенно желая,

    Что сделать то ж он и меня подвиг.

 

 

79    О, видная лишь взором тень пустая!

    Три раза к ней я руки простирал,

    К себе на грудь их трижды возвращая.

 

 

82    От дива лик мой, видно, бледен стал,

    Затем что тень с улыбкой отступила,

    A я, гонясь, за нею поспешал.

 

 

85    «Спокойней будь!» – мне кротко возразила,

    Тогда, узнав ее, я стал молить,

    Чтоб не спеша со мной поговорила.

 

 

88    И дух в ответ: «Как я привык любить

    Тебя, быв в теле, так люблю без тела.

    И я стою. Тебе ж зачем здесь быть?»

 

 

91    «Казелла мой! чтоб вновь достичь предела,

    Где я живу, – иду на эту круть;

    Где ж ты, – сказал я, – медлил так, Казелла?»

 

 

94    А он на то: «Его в том воля будь!

    Тот, кто берет, кого и как рассудит,

    Пусть возбранял не раз сюда мне путь, —

 

 

97    Все ж воля в нем по Вечной Правде судит.

    И подлинно, три месяца, как всех

    Приемлет он, кто с миром в челн прибудет.

 

 

100    Так вот и я, став у поморий тех,

    Где воды Тибра стали солью полны,

    Был благостно им принят в челн утех, —

 

 

103    На устье том, где он парит чрез волны.

    Затем что там сбирается все то,

    Что не падет за Ахерон безмолвный».

 

 

106    «О! если у тебя не отнято

    Искусство петь любовь с ее тревогой,

    В которой слез мной столько пролито, —

 

 

109    Утешь, – сказал я, – дух мой хоть немного,

    Затем что он, одетый в плоть и кровь,

    Так утомлен им пройденной дорогой».

 

 

112    «В душе со мной беседуя, любовь…» —

    Так сладостно он начал петь в то время,

    Что сладость звуков будто слышу вновь.

 

 

115    Мой вождь, и я, и все святое племя,

    Здесь бывшее, так были пленены,

    Что всех забот, казалось, спало бремя.

 

 

118    Не двигаясь, внимания полны,

    Мы слушали; как вдруг наш старец честный

    Вскричал: «Что это, праздности сыны?

 

 

121    Что стали там вы в лени неуместной?

    К горе бегите – сбить с себя гранит,

    Вам не дающий видеть Лик небесный».

 

 

124    Как голубки, которых корм манит,

    Сбираются в полях без опасенья,

    Сложив с себя обычный гордый вид,

 

 

127    Но чем-нибудь испуганы, – в мгновенье

    Бросают корм, затем что всех забот

    Сильней теперь забота о спасенье:

 

 

130    Так, видел я, недавний здесь народ,

    Покинув песнь, бежать пустился в горы,

    Как без оглядки мчится трус вперед.

 

 

131    За ним и мы пошли, не меньше скоры.