Глава 26
Двадцать шестая глава
Санька имеет вид самый хмурый и виноватый. Вечно улыбчивый, сидит сейчас на щелястом табурете возле койки, куксится мало не до рёва, глаза полусырые и вид такой виноватый-виноватый!
— Моя-то вина! — Повторяет раз за разом, тиская добела кулаки не слушая ничево, — Я, вишь, дёрнулся до учителок. Пока добёг до них, пока туды-сюды, вот оно и так! А если б сразу на Хитровку, то ого! Поднял бы народ за тебя. Не замай!
— Сань…
— Не дури, — Пытается помочь мне Пономарёнок, подвигая табурет поближе, штобы не повышать голос, будоража больных, — Слыхал небось, што хорошая мысля приходит опосля? Добежал бы, а дальше писано вилами по воде. Признали бы тебя или нет, поднялись бы за Егорку сразу иль чуть погодя, ето всё мудрствования. Те, што от Лукавого. Ясно⁈ А и поднялись бы! Думаешь, к лучшему?
— Розги мне всё равно влупить бы успели, пусть даже ты как ветер до Хитровки бежал, и там тоже сразу, — Поёрзав на животе, устраиваюсь поудобней на пропотевшей простыне, — а дальше ещё хужей могло выйти!
— Ага! — Закивал Мишка, — Одно дело, когда учительши разгневанные на извозчике прискакали, такие все дамы с положением, и другое — оборванцы хитрованские к участку пришли. Другое отношение сразу! То через тюрьму и бунташность, а то через благотворительное общество и попечение от серьёзной публики.
Санька дёргает плечами, не слишком-то успокоенный, вид по-прежнему хмурый, но хоть виноватиться чутка перестал. Не так штобы успокоенный, но хоть на человека похож, а не на схимника кающевося.
— Здорово болит? — Поинтересовался Мишка негромко, стараясь не тревожить лежащего на соседней койке мужчину с крупными каплями пота на желтоватом лице.
— Ето? Так, не очень… незадача просто вышла. Розги-то мне, вишь ты, по-божески полицейский служитель прописал, ето санитар хорошо пояснил. Болюче, но ничево так, не калечно.
— А што тогда? Загнило? — Голос полон сочувствия.
— Агась. Пока в жару метался. Розги-то оно — тьфу! Обидно больше. А тут одно к одному наложилось, но больше тумаки Ивана Карпыча, да задохлость моя, когда волочил. Копеечка к копеечке так и легло, што до нервической горячки и дошло. Три дня мало што не в беспамятстве.
— Вот за голову — да, — Вздыхаю я, — жалко! Тумаков надавал, так до сих пор туман стоит! Сотрясение мозга, так доктора говорят, да горло чуть не поломал. Слышишь? Хриплю!
— Ивана Карпыча тоже — тово! — Разродился злорадно Пономарёнок, по волчьи наморщивая нос, — Высекли!
— Да ладно⁉ — Восхитился я.
— Плетьми? — Хищно подался вперёд Санька, узя глаза.
— Не, — Мишка замотал головой и достал из-за пазухи яблоко, обетерев о рукав, — бушь?
— Не, — Отказался я, — горло передавил, теперь ещё недели две, а как бы и не больше, кашицами питаться буду, да бульонами. Говорить, так и ничево, а глотать так только воду. Жевать тоже никак, в горле отдаётся. А вы ешьте! Неча стесняться-то!
— Давай, — Не стал отказываться Чиж, захрустев, — а сладкое!
— А то! Да, не плетьми Ивана Карпыча, — Продолжил Мишка сожалеюче, — розгами.
Он замолк, напуская на себя вид таинственный и важный.
— Пока! — Выпалил наконец он, — Пока розгами! Нарушение общественного порядка, решили вот так. Отходили крепко, што сам встать не смог! Тот же служитель полицейский и охаживал, да говорят, со всем нашим усердием! Тебя-то он по долгу службы, пусть даже и говоришь, что дядька ассигнацию сувал, а самово ево — ого! От всей душеньки!
— Пока? — Я ажно подался вперёд, не обращая внимания на заболевшую спину.
— Агась! — Мишка засиял начищенным пятаком под свечой, чуть не лучики от нево идут, — Дело передали в волостной суд — к вам, в Костромскую губернию. Федул Иваныч говорит, што непременно добавят! Дескать — даже не потому, што дело чутка самую резонас… резонансное! А потому, што вроде как для порядка. Очень уж не понравилось властям московским, как он тебя волочил, полузадохшевося.
— Как же! — Фыркнул Санька, подрастерявший за Хитровскую весну да Одесское лето немалую часть простодырой деревенской наивности, — Не понравилось! Учителкам не понравилось, а через них и общественности с комитетами. Вот штоб успокоить общественность ету, так оно и вот! Без етово бы шиш с маслом! А дома ему непременно добавят, тут Мишка не врёт!
— Угу, — Кивнул я, стараясь давить довольную улыбку, — а с документами што?
— Такое себе, — Санька сделал рукой, — вроде как и хорошо, но непонятно. Через газету знаем, што Владимир Алексеевич на што-то там интересное набрёл по твоему делу, и весь в ентузиазме. Так писал. А насколько етот ентузиазм на тебя идёт, сказать не могу. Репортёр же! Они не столько за правду, сколько за интересное для публики.
— Мастер говорил, — Мишка ревниво покосился на Саньку, — што даже если и не выйдет через Гиляровского, то всё равно можно! После таково инци… дента, из общины деревенской выйти вполне себе можно. Тем более, общественность.
— А дальше⁈ — Зашептал я, вытянув шею.
— А дальше, — Мишка чутка потянул, делая на лице улыбку, — вообще тьфу! Ты же на сапожное ремесло выучился, пусть даже и как холодный. Сдать в управе, и всё тут! Такой себе дееспособный станешь. Не взрослый, но сможешь на Москве оставаться, как ремесленник. Взяток, канешно, понараздавать придётся, но ничево таково, што не потянуть.
— Было бы всё так просто, — Протянул Санька.
— А и не всё! — Согласился Пономарёнок, — Законы-то у нас какие? Через дышло! За Егора учительши да газетчики заступятся. Да собственно, уже заступились. А купцы⁈ Так-то оно не всякому…
Мишка виновато посмотрел на Чижа, на што тот только плечом дёрнул.
— Вытащим! — Пообещал я горячо, — Я не я буду, а вместе будем, в Москве!
— Как учителки? — Поинтересовался Мишка, переводя разговор на другое.
— Приходят! — Похвастался я, — Каждый день! Хотели на квартиру к себе забрать, да нельзя. Доктора оставили понаблюдать, потому как голова. Да и с документами, наверное, не так всё и просто. Не родственники, дескать, и не опекунши! И вряд ли дадут.
— Непросто, — Закивал Мишка, — Федул Иваныч тоже тебя забрать хотел, но нет! Упёрлись.
— Жаль. А Дмитрий Палыч што?
— А што? — Вздохнул Мишка,- Пьёт! Ничево-то ему, ироду, и не сделать по закону! Не он тебя волочил, а што рядышком шёл, так за то и не накажешь. Но не к добру ему то! Пьёт всё больше, работает всё меньше. Так… огрызок человеческий. Дочек если замуж успеет выдать, то уже и хорошо. Но думаю, много раньше от водки сгорит.
— Бог с ним!
Вот ей-ей, от чистово сердца! Не самый плохой человек, несмотря на все гадости в мою сторону. Слабый, то да! А гадости все через бабу евойную. Вот та да, гадина редкая! Ну да аукнется. Кто от таких родителей девок замуж возьмёт? Отец пьяница, на всю Москву почитай ославленный. Мать тоже не тово… не рот, а помойное ведро. А яблочки, как известно, они недалеко.
— Сам как? — Поинтересовался я у Саньки.
— Ну, — Пожал тот плечами, — ничево. Скушно только без тебя, а так и ничево. Живу вот у Федула Иваныча пока, по хозяйству помогаю. Он сказал, што сейчас ко мне вроде как и заодно присмотреться могут, с полиции кто по части документов. Если на Хитровке, то вроде как и не вполне благонадёжен.
— Не сцапают? В вошьпитательный дом-то?
— Не! — Отозвался за Саньку Пономарёнок, — Мастер говорит, што сейчас такое всё… подвешенное. Склоняются пока на опеку. Хватать не станут!
* * *
Дело подвисло, но покамест отдали меня под временную опеку Владимира Алексеевича.
— Нет ничего более постоянно, чем временное!
Гиляровский искромётно шутит, рассказывает в лицах наисмешнейшие байки, и перезнакомился со всеми больными из моей палаты, и едва ли не с половиной медицинского персонала больницы. С теми, с кем ещё не был знаком.
— Людмила Ивановна! — Басовито зашептал он через весь коридор, завидев немолодую милосердную сестричку, — всё-то вы хорошеете, проказница! Не будь я прочно и счастливо женат, небось приударил бы за такой прелестницей!
От ково другово такого моветона почтенная Людмила Ивановна и не потерпела бы! Но Владимир Алексеевич крутит ус, лукаво подмигивает, и смолоду некрасивая баба — вот ей-ей, чувствует себя не иначе как молоденькой девчонкой, впервые пришедшей на деревенское гулянье.
— Степаныч! — Из внутреннего кармана бекеши извлечён пахнущий балыком свёрток, — как знал, что тебя встречу! Держи! Волжская!
Расчувствовавшийся санитар неловко принимает дар. Мелочь! А какое внимание от уважаемово человека, известного всей Москве! Тут и сам себя зауважаешь.
Гиляровский заполнил собой всю немаленькую больницу. Басовитым шмелём он гудит из палаты, кабинета врача и внутреннего дворика. И полное впечатление — одновременно!
Я уже в пролетке, закутанный от неблагостной октябрьской погоды. Жду. Владимир Алексеевич садится наконец, и под ево немаленьким весом проседает экипаж… Но нет! Будто телепортировавшись, он оказывается в десятке сажен, штобы обсудить што-то важное с пожилым доктором. Только пролетка колыхнулась едва.
Кучер, свесившись с облучка, только головой вертит, да ругается восхищённо вполголоса.
— Трогай! — Владимир Алексеевич сел таки в пролетку, — Столешников переулок, дом девять!
Ехали пока, так целая екскурсия получилась. Так вкусно рассказывал о домах, мимо которых процокивала наша лошадка, што прямо ой! Даже извозчик заслушивался, повернувшись вполоборота.
Дом такой ничево себе, богатый! Не так штобы прям баре живут, но видно, што люди не из последних. Пока поднялись на третий етаж, так я даже заробел немножечко — как примут-то⁈
Мария Ивановна, супруга моево временного опекуна, встретила меня благожелательно и очень флегматично.
— Я иногда подумываю заявиться с крокодилом на поводке, — Доверительно наклонившись ко мне, зашептал Гиляровский на всю квартиру, — так думается, что она и тогда только улыбнётся, да устроит крокодила поудобней в нашей ванной!
Губы у меня сами растянулись в улыбке, а Владимир Алексеевич захохотал басовито.
— Наденька, — Представил он дочь моих примерно лет, притянув её к себе. Такая себе… в папу.
' — Лучше б в маму', — Вылезло язвительно, но к счастью, не на язык.
— Твоя комната, — Провёл он меня в небольшую комнатушку с железной кроватью, шкафом и письменным столом, — Юлия Алексеевна и Степанида Фёдоровна уже доставили вещи. Место нашлось бы и для Александра, но увы и ах…
Гиляровский развёл руками.
— … судебная система.
Я покивал, зная о том напрямую от мастера Жжёнова. Опекун же мой, чуть замявшись, прикрыл дверь и присел на стул, показав жестом на застеленную кровать.
— Я должен рассказать тебе о ходе расследования, — Начал он непривычно серьёзно, — единственное — ты должен пообещать мне не лезть в этот гадюшник как минимум до совершеннолетия.
Киваю, чуть помедлив.
— История твоего отца, — Опекун повернулся на стуле, прикрыв глаза, — оказалась много сложней, интересней и трагичней, чем мне представлялось.
— Нет-нет! Никаких там барских бастардов и прочих, — Он пренебрежительно махнул рукой, — низкопробных сюжетов. Нормальный крестьянин… из свободных!
Владимир Алексеевич приоткрыл глаза и уставился на меня пронзительно, явно вкладывая в ети слова што-то большее. Ну да потом переспрошу!
— Солдатчина, Балканская война, — Опекун пожал могучими плечами и снова подёргал ус, — А знаешь? Ведь мы с ним, скорее всего, пересекались! Н-да… Вернулся, а деревни и нет. Холера. Все померли.
— От холеры? — В голос вылезает недоверие. Холера, она конечно та ещё зараза, но штоб прямо целая деревня, до единого человека⁈
— Просто — зараза какая-то, — Он грузно ворохнулся на стуле, — а чиновники, даже если от медицины, утруждать себя не любят. И — карантин. На несколько лет. Если бы не карантин, он может и осел бы на земле предков, а так сложилось, как сложилось. Записался мещанином…
— Точно⁈
— Точнее не бывает, — Опекун снова подёргал себя за ус, не разделяя мою радость, — и вот здесь-то начинается интрига. Земля. Записался он мещанином, а потому земля общины отошла государству.
— Ого! — Я ажно привскочил, а потом и опустился медленно. А сам бы? Как? Вернулся, а дома нет. И людей. А я с войны тока-тока. Как, остался бы?
— Так-то, брат, — Понял меня Владимир Алексеевич, — понял, каково?
— И тут-то, — Он снова дёрнул себя за ус, — всё и начинается. Записался твой отец мещанином, но внезапно — по бумагам, оказался крестьянином. Оттого и брак его позже хотели признать небывшим.
— Вот даже как, — Медленно проговариваю я. Поддразнивали меня иногда в деревне байстрючёнком! Тогда — просто оскорбление обидное, потому как и не понимал, после болезни-то.
— Да, — Кивнул опекун, — так вот. По одним бумагам — мещанин. По другим — крестьянин. И скорее всего, вскрылась как-то эта двойственность.
— Почему? — Карканье вместо голоса.
— Земля. По документам он, как последний представитель общины, продал её задёшево одному из местных пропойц, единственное достоинство которого заключалось в дворянском звании. Тот на удивление удачно помер, успев проиграть землю в карту заезжему шулеру. Ещё несколько ходов такого же рода, и земля переходит человеку, приятному во всех отношениях. Не подкопаешься.
— Кто? — Каркаю я.
— Потом всё, — Опекун серьёзен, — до совершеннолетия! Все имена записаны, рассуждения, ход расследования. У нотариуса хранится.
Поиграли в гляделки, но пару минут спустя я отвернул глаза. Ладно… наверное, он прав. Взять хотя бы Иван Карпыча. Будь я взрослым в полной силе, да со всеми моими навыками, сколько таких мужиков смог бы в брусчатку втоптать?
— Затем, — Продолжил Гиляровский, правильно поняв моё молчание, — я должен перед тобой повиниться.
Скрипнув стулом, он развернул его и оседлал, опёршись на спинку. Взгляд серьёзный и чуточку виноватый.
— Боюсь, что в расследовании твоего дела я оказался недостаточно осторожен. В своё оправдание могу лишь сказать, что такого масштаба просто не ожидал! Полторы тысячи десятин! За меньшее убивают.
— И… я наследник? Через отца, как представителя общины?
— Н-нет. Он всё-таки записался в мещане, а эту историю признали «досадным недоразумением». Возможно, при очень удачном стечении обстоятельств эта история может всплыть через много лет, испортив некоторым чиновникам репутацию.
— Ты же… — Он замолк, собираясь с мыслями, — Всё, что я буду говорить сейчас — исключительно предположения.
Получается, что потревожил я змеиное кубло, и… предположительно! Отправился кто-то доверенный — присмотреться.
— Решала.
— Пусть так, — Согласился опекун, — Человечек такой неприметный, один или несколько, да с опытом тайных дел. Узнать про тебя несложно, а в процессе и на Ивана Карпыча вышли. Опять-таки предположительно!
— Уверенно можно сказать, — Он потёр нос, — только одно. Дядьку твоего видели в кабаке не раз. Сидел, пил, да рассказывал горячечно что-то там кому-то там… понимаешь?
— Разогрели?
— Хм… можно и так сказать. И подвели, столкнули. Как, гадать не буду — думаю, ты и сам при желании может найти варианты, а какой из них окажется правильным…
Снова пожатие могучих плеч.
… — по-большому счёту и неважно. С такой зыбкой опорой, как предположения и умозаключения, можно изрядно запутать самого себя.
— Расчёт? На Иван Карпыча⁈
— Э, брат! — Владимир Алексеевич усмехнулся, — Ты даже и не понимаешь, как удачлив! При большой для тебя неудаче мог и забить. До смерти. Разогретый-то.
Хмыкаю смущённо, так ведь оно чуть и не вышло!
— Да и в пиво могли подсыпать чево, — Добавляю задумчиво, — озверину каково!
— Могли, — Соглашается опекун, — а могли ещё после порки в полиции отдать обратно сапожнику. Формально если подходить вовсе уж. Смог бы с таким ужиться? Сейчас, после воли?
Мотаю головой так, што мало не отрывается.
— Так-то! А значит, побег и окончательно — репутация неблагонадёжного бродяги.
— Знакомства, значица, выручили, — Произношу задумчиво, — А дядька? Иван Карпыч?
— Здесь, — Гиляровский дёргает ус, — вовсе уж хитрозакрученно получается, детективно. Я достал документы о твоём мещанстве, и в этом случае Иван Карпыч не может быть опекуном, как представитель более низкого сословия. А сейчас вот думаю… вовсе уж шахматная партия получается.
— Так, — В голове у меня начинает крутиться по-умному, — ето если дядька меня не прибивает, то я с испугу подальше от нево? В мещанство?
— Как-то так, — Уважительно кивнул Владимир Алексеевич, — Аферу эту можно повернуть и обратно. Если ты крестьянин, то как ни крути, а можешь, пусть даже и очень косвенно, претендовать на ту землю. Маловероятно, но нервы попортить мог бы. Да хотя бы запрет на продажу оной, пока тянется судебная тяжба.
— Не уж! — С тяжёлым сердцем, но вполне решительно, отказываюсь от етаково сценария, — Очень хочется жить
