Глава 27
Двадцать седьмая глава
— Н-да, — Иван Акинфиевич оглядывает меня слезящимися глазами и собирает густые жёлто-сивые усы в горсть. Стою перед комиссией от ремесленной управы штыком навытяжку, крепко зажав картуз в рукаве и обильно потея. Прохладно в помещении, но очень уж нервенно! И вот прямо сейчас всё не так пошло, как хотелось и думалось.
Деньги, справки, настойчивость и хорошее настроение, и вот… стою, потею и портюсь настроением до самово низа.
— И хочется, — Иона Львович, вздыхая, глядит на ого-го какие немаленькие ассигнации, уголки которых соблазнительно высовываются из документов, — но колется! Ой как колется!
Справка о том, што я состою в мещанском сообществе города Трубчевска, што в Орловской губернии. Заверенное нотариусом удостоверение, што проведён опрос свидетелей, и я действительно занимаюсь сапожным ремеслом… и всё зря. И даже с ассигнациями.
— Пойми, малой, — Иона Львович, гулко сглотнув, с явственной неохотой отодвигает от себя подальше документы с денюжками, проелозив ими по накрытому вытертым зелёным сукном столу, — мы бы и рады войти в твоё положение. Не ты первый…
— Жиды такое любят, — Поясняет бодро ещё один член комиссии, Лука Никитич, — за чертой оседлости невозбранно можно проживать ремесленникам и купцам. Нам-то што! Так, чутка если, руки помаслить. Выше всё!
Палец, весь в шрамиках и мозолях, многозначительно показывает вверх, туда же закатываются глаза и вся жидковатая бородёнка.
… — и ого как выше! Через кагал жидовский, так чуть не самый-рассамый верх…
— Никитич! — Прерывает ощутимо нетрезвого коллегу Иван Акинфиевич.
— А? Ну да, ну да… — Сбивается тот, смущённо закхекав, — Што нам, жалко? Небось не собираешься работать сапожником?
Яростно мотаю головой.
— То-то! — Лука Никитич вздыхает, обдав меня густым, едучим запахом перегара, свежей сивухи и пирогов с мясом на прогорклом масле, — Не конкурент нам, так почему бы и не пойти навстречу? Пошли бы! Вот те крест!
Он истово крестится до самово пупа.
— Веришь?
Киваю понуро.
— А так вот, — Лука Никитич настроен благодушно и говорливо, — и рады, да не можем!
Он замолкает, пуская слезу и соплю, и естафету подхватывает Иван Акинфиевич, пока ево коллега обтирает нос пальцем, а затем и палец о вытащенный платок.
— Возраст, — Вздыхает он совершенно искренне, грустно поглядывая в сторону ассигнаций, — а от тово и внимание от интересу. Понимаешь? Было б тебе лет пятнадцать хотя бы, то ещё можно было бы подумать. А так ну непременно найдётся кто-то — влезет, да и испортит! Не потому, што тебя вот лично не возлюбил, а по своим каким-то причинам. Потому как повод! Нас ли пнуть, управу или ещё ково. Понимаешь?
— Да мне просто… — Самому противно так вот лепетать, но не могу остановиться — кажется невероятно важным сказать свои хотелки. Потому как надежда внутри сидит, совершенно обезумевшая — а ну как помогут⁉ Сделают исключение! Вот щас прямо напрягутся, да и родят умное для меня лично.
— С документом таким я получаю права частично дееспособново! — Выпаливаю и думаю, а ну как не поймут? — Эмансипированново!
Иона Львович громким шёпотом поясняет значение слов Луке Никитичу, нагнувшись к заросшему серым волосом уху.
— А… прости, малой. Никак, говорю тебе. В таком разе только через екзамен сдавать на документ мещанина-ремесленника! И, — палец грозно впивается вверх, указывая на отсыревшую, изрядно облупившуюся штукатурку, — строго будут спрашивать! Много строжей, чем когда как обычно! Потому как возраст и внимание. Понял?
— Спасибо за науку, дяденьки! — Голос ломается мало не до слезливости, но сдерживаюсь, только пару раз шмыгнув носом.
Низко поклонившись, собираю документы и (грустный строенный вздох) ассигнации, да иду к выходу, волоча ноги. Картуз напяливаю уже на улице, на малиновые от стыда ухи. Ех, Егор Кузьмич, вот ты и обмишурился! Всё вроде продумал, а про возраст — нет!
А всё потому, што привык считать себя взрослым! Не так штобы везде и всюду, но всплывает иногда такое, и почти всегда — не вовремя.
Мне б посоветоваться сперва с людьми знающими! Да хоть с Владимиром Алексеевичем. Мало тово, што опекун, так ещё и репортёр, он такие вещи на раз!
А я, как вроде взрослый и шибко умный, полез на гонор и самость. Как же, сюрприз устрою! Приду такой, и раз! Документы мещанина-ремесленника, взрослый теперь почти што. Да и Мишка тоже подсыпал — сдать, и всё! Тоже, наверное, соображалка вокруг возраста не включилась.
Одно то, што на нотариуса потратился, так ого как жалко! И ведь скотина такая, ни полсловечка! Взял деньги за работу пустую, и ведь немалые. Бровку только етак — раз! И вздёрнул. Молча.
А мне ведь ещё и перед дядей Гиляем неудобственно. За опеку-то он взялся, но вижу, што не продумав! Как хороший человек, но без понимания. Несколько дней прошло, как с больнички забрал, а всё ходит вокруг, и будто не знает, как подступиться и куда меня приткнуть. Вроде как спас кутёнка от утопления, но куда ево девать, понимания нет. Не нужон, но и выкинуть нельзя, потому как зачем тогда спасал? Да и жалко.
— Не стой в дверях, щегол! — Пхнул меня в плечо какой-то рябой прыщеватый парень лет шестнадцати, с явной надеждой на скандальный ответ, надеясь надрать за нево ухи. Но у меня настроения скандалиться нет, так што молча отодвинулся, натянул картуз ещё глубже, засунул руки в карманы, да и пошёл прочь. Как нарошно, солнце спряталось за нагнанными тучами, и посыпался мелкий, но густой и на диво противный дождик, который ветер бросает в лицо пополам с поднятым с мостовой сором.
— Тьфу ты, зараза! — Сплюнул с губ брошенную ветром гадость, утёрся рукавом, да и поднял воротник повыше, опустив лицо.
Оно ведь как думалось? Получу аттестат ремесленный, и как частично дееспособный, комнату смогу снять. Квартиру, ето нет. Точнее да, но через сложности, так што сразу и нет. А комнату, так и да. И Саньку в ученики себе сразу. Типа. Штоб документы по закону. И-ех!
Так и пошёл по улицам, пиная падлые листья и редкие на выметенной мостовой камешки, весь такой снулый и квёлый. Настроение такое, што в морду суй, только утрусь.
Несколько раз уступил дорогу господам на тротуаре, так и вовсе сошёл на мостовую, пока в морду не сунули, такому задумчивому и неуступчивому. Так, с краешку себе пошёл себе, пошёл, и ноги сами принесли меня до Сидора Афанасьевича.
Ну то есть не самово, а до бань, где мы с ним сапожничали. Сейчас там снова тот — с рукой хряснувшей. Выздоровел, значица.
— Сто рублей, — Проговорилось вслух, — оно ведь и не деньги за ремесло.
А потом такой — стоп себе! Чево ето я опять? Было уже такое што-то… сапожничье! Оно мне надо, ремесло ето? Или просто аттестат?
— Аттестат ремесленный.
Склоняю голову набок и вроде как прислушиваюсь. А действительно ли? Али может, просто дееспособность и возможность проживать где хочу? Она!
А дойду-ка я до Владимира Алексеевича!
— Пади! — И свист кнута. Запоздало шарахнулся в сторону, оскальзываясь на булыжной мостовой, но сволочь-извозчик снял таки картуз концом кнута, ожгя заодно ухо. И хохоток такой с екипажа, одобрительный.
Ах ты падла такая! Места тебе мало? Да тут в шесть рядов разъехаться можно! Руки сами такие — раз! И подобрали комок навоза свежевысратого. Да и вслед. Попал, што ж не попасть! В спину прямо кучеру, ну и пассажира, хозяина евонново, зацепил наверное. Брызгами.
Чистой рукой картуз подобрал, да и тикать! А там уже свищут, орут полицию, лаются матерно. Как же, устои! Ето только господам можно, а в обрат ни-ни! Бунт!
Ушёл дворами, да и выскочил на соседней улице, только руки сперва в луже помыл. Так себе… попахивают, но кучеру хужей! А то ишь, взяли за привычку!
Обычные возчики редко етак шалят, потому как знают за обратку. А при хозяине кто, да особенно при чиновнике или справном купце, те часто такие вот. Падлы. Особенно если хозяину весело етакое скотство. Поощряет.
Листьев палых набрал, да ещё раз оттёрся, а потом под водосточной трубой руки помыл. Нюхнул… ну хоть к Владимиру Алексеевичу вернуться не стыдно будет, нет запашка.
— На пожаре! — Отозвался в редакции один из репортёров, с самым меланхоличным видом черкавший што-то на листе бумаги.
— Скоро прибудет! — Отозвался второй, расхаживающий по комнате с видом умным и многозначительным, — Завалится, насквозь пропахший дымом пожарища, полный впечатлений, да и ну писать! И бойко же ему в такие минуты пишется!
— Бойко, да не всегда складно, — Отозвался меланхоличный, пригладив короткую тёмную бородку, — ты вспомни…
Они погрузились в споры, а я в ожидание. Повесил пиджак да картуз поближе к печурке, да и сижу, чай пью, с бутербродом. А угощают!
Репортёры, они вообще такие, общительные. Так ещё и интересно им, кто я такой и как у Владимира Алексеевича появился.
— Откуда ты такой взялся?
— Из тех же ворот, што и весь народ, — И глазами на любопытново — хлоп! Наив включил.
Мне и не жалко за себя сказать, но у Владимира Алексеевича есть такое, што он байки травить любит. Так может загнуть, што я окажусь его двоюродным сыном от индийской принцессы через еврейского пятиюродного кузена. И так загнёт, што и я сам засомневаюсь! Зачем удовольствие портить человеку?
Гиляровский ворвался в редакцию, как варвар в захваченный Рим. Огромный, громогласный, пропахший дымом пожара, с резкими и сильными движениями, впечатление он производил совершенно нездешнее, будто человек из давешней епохи.
— … порохом всё, — Продолжая разговор, он скидывает бекешу, — разом!
— Поджог?
— И очень может быть! — Решительно кивнул Владимир Алексеевич интересанту, — Дела у фабрики идут не лучшим образом, а тут ещё выдоили и без того тощий бюджет, застраховав имущество на полуторную сумму. Каково?
— Подать как версию? — Склонил голову Постников, один из редакторов «Русских Ведомостей», будто прислушиваясь к невидимому собеседнику, — А пожалуй, что и да!
— Подача, — Он прищёлкнул пальцами, акцентируя внимание, — как одна из версий, нуждающаяся в серьёзной проверке, дабы окончательно обелить честное имя промышленника.
— Честное, — Фыркнул Гиляровский, по котячьи морща лицо, — скажете тоже!
— Я много чего могу сказать, — Усмехнулся редактор в седые усы, — Нам важно дать информацию как бы промежду строк, без возможных юридических последствий, но абсолютно притом прозрачно для читателя!
— Зачем? — Отставив чашку, негромко интересуюсь у меланхолика.
— Подача как бы между строк заставляет читателя чувствовать себя причастным тайнам, — пояснил тот, — Как бы тебе попроще…
— Спасибо, всё ясно.
— Н-да? — И взгляд — такой, будто пугало заговорило.
— Егорка! — Махнул мне рукой Владимир Алексеевич, — Ко мне? Погоди тогда, заметку напишу.
Закончив быстро, он долго потом ругался, отстаивая самые солёные выражения и словечки, ссылаясь на авторскую подачу и виденья матерьяла. В ответ ссылались на цензуры и штрафы, но до матушек ни у кого не дошло.
Исчерканный лист был поправлен, а потом ещё раз, и вот уже Владимир Алексеевич подхватывает меня под локоток и тащит прочь, выискивая свободный кабинет.
— Рассказывай, — Он седлает стул. Начинаю, как на духу.
— Тяготишься? — Перебивает меня.
— Вас? Нет. Вообще опеки.
Бормотание што-то вроде «сам такой же», и кивок. Рассказываю про свои мысли с опекой, про зависшево с документами Саньку, про несданное мастерство.
— Ход твоих мыслей мне понятен, — Гиляровский барабанит пальцами по спинке стула и задумывается, замолкая ненадолго, — Мне помнится, ты говорил, что у тебя неплохо с математикой и языками?
Угукаю, и Владимир Алексеевич начинает было екзаменовать меня, но сам быстро конфузится.
— Н-да, — Он смущённо дёргает ус, — уел! Устроил экзамен, да сам же и обмишурился!
Опекун хохочет громко, и от всей души, да и я улыбаюсь неуверенно.
— Везде так?
— С ямами и яминами, — Признаюсь ему, — Математика и точные науки — да, за прогимназию хоть сейчас, да и за гимназию, пожалуй.
— Даже так? — Острый взгляд.
— Ну может, за последний класс неуверенно, — Пожимаю я плечами, — Языки за прогимназию уверенно…
— Литература, — Подсказывает Гиляровский.
— Хуже, — Выдыхается мне, плечи опускаются.
— Что так?
— Да ну! Писано барами, о барах и для бар! Натужно почти всё, а проблемы такие, што и тьфу! Некрасов разве што понимает, а остальные…
Машу рукой и отворачиваюсь, расстроено сопя.
— Не без этого, — С ноткой задумчивости соглашается опекун, — но вообще — в силах преодолеть отставание?
— Ну, — Пожимаю плечами, — читать легко, просто глупости всё ето! И сочинения. Я ж видел, как писать надо, так они все такие — гладенькие, но скучненькие. Как ученические перерисовки за так себе мастером.
— Не без того, — Снова повторяет он, — Ну как?
— Ну… если надо, то и да, — Жму плечами.
— Ат-тес-тат, — Раздельно произносит опекун, — Сдаёшь экстерном экзамены за прогимназию, и уже считаешься человеком, достаточно образованным для поступления на службу в какую-либо контору.
У меня начинает бешено колотиться сердце, но Владимир Алексеевич продолжает:
— Полностью дееспособным ты разумеется не станешь, но получишь примерно те же права, что и при наличии аттестата ремесленного.
— Да!
Сам собой вскидывается кулак, на што опекун смеётся. Немножечко странно — так, будто он одновременно рад за меня и ему немножечко неловко.
— А друг твой, Санька? — Интересуется Владимир Алексеевич, взглядом осаживая меня обратно на стул, — Такой же талантливый?
— Он? Шутите! Много больше! Ну то есть не по наукам, — Быстро поправляюсь я, — но зато как художник — ох и ах!
— Н-да? — Озадачивается опекун, вцепляясь себе в густые волосы, — Однако… Ладно, придумаю что-нибудь.
Назад: Глава 26
Дальше: Глава 28 Первая часть достаточно тяжелая
