Глава 25
Двадцать пятая глава
Заселились в меблированные комнаты ниже средней руки, аккурат на втором етаже.
Такая себе маленькая гостиная с не слишком поцарапатой и засаленной мебелью, да две крохотные спаленки с облупившейся краской на старых рассохшихся кроватях, поместившихся там едва-едва. Под ними горшки. Вазы ночные, значица. И клопы. Много, несмотря на запах керосина.
— Пару дней со мной поживёте, — С нажимом сказал не снявший дорожный сюртук Иван Спиридонович, расхаживая по поскрипывающему полу, устланному ковровой дорожкой, протоптанной мало не до основания, — свои дела решу, а потом и за ваши примусь.
Я отмолчался, а Иван Спиридонович, не дожидаясь ответа, выглянул в коридор и велел подать умыться. Пожилая горнишная, не слишком и торопясь, принесла еле тёплой воды в единственном кувшине со сколотым краем.
— Н-да, — Крякнул дядюшка при виде таково сервиса, и явно хотел сказать чево-то там интересного прислуге, но глянул ещё раз на такое её лицо, не шибко помеченное интеллектом, и смолчал. Вырвал только из блокнота записочку, да написал там всякое, што заказать в трактире на вынос.
Умывался он, отфыркиваясь как морж, скупо плеская на усатое лицо, и щедро разбрызгивая ето самое скупо по всей комнате. Закончив, мотнул нам головой на умывальник, вытерся, да и сел за облезлый столик перед грязноватым окном, писать что-то, поминутно сверяясь с толстой записной книжкой.
Пока умывались, принесли заказ из трактира — мальчишка такой, наших лет примерно — бойкий, но ухайдоканный с самово утра, а скорее — за пару месяцев до тово, и на пару недель вперёд. Умученый вроде, но видно, што не шибко и тяготится, потому как при снеди, да и копеечка какая-никакая накапывает. Тяжко, канешно, но где иначе-то?
— Извольте, — Он подобострастно-бесцеремонно подвинул дядюшку от стола и расставил снедь, — Щи из свежей капусты с курятинкой. Курятинка жирная, наваристая, со всем удовольствием кушать будете! Кулебяка с мясом и чайничек-с…
Водрузив чайник с кипятком на салфетку, он дождался чаевых, оценил их скудный размер, и выразил своё небрежение взмахом льняных кудрей, обильно смазанных деревянным маслом.
— С дороги поесть надобно, — Велел нам Иван Спиридонович, взяв полотенчико заместо салфетки, — садитесь! Даже если особо и не хочется, другой еды до самого вечера не будет.
Ели в молчании и почти в полной тишине. Иногда только дядюшка, мыслями где-то сильно не здесь, хмыкал, бубнил себе под нос невнятное, да морщил лоб.
— До вечера! — Попрощался он, — Не выходите из комнат, если только по нужде.
Хлопнула дверь, и мы переглянулись.
— Што-то он мне разонравился, — Делюсь сомнением с Санькой, заковырявшемся в носу.
— Думаешь? — Палец с добытым содержимым обтёрся об известковую стену, густо испещрённую всякой дрянью, вроде раздавленных клопов.
— Важный такой! Сговаривались на сопровождение, штоб в дороге не цеплялся никто, а ишь, разогнался! Решил всё за нас, и даже не спросился.
— Так, — Санька нахмурился, вытащив наконец противный палец из ноздрей, — взрослый ведь!
— И што? — Уставился я на нево, — Родня, што ли? Такой себе чужой дядька, на сопровождение уговоренный. А тут — нате! Командует, как так и надо!
— Думаешь? — Чиж не договорил, состроив аферистскую рожу.
— Ну… — Я полез в затылок, — навряд ли. То есть могёт быть и такое, потому как где тот атаман, а где етот дядюшка! Решит себе быть в вольном плавании, и што? Мало ли какое место мы в ево планах заняли? Но ето так, вовсе уж паранойя!
— Чо?
— Подозрительность такая нездоровая, когда везде враги мерещатся.
— А… — Дружок закивал, — как у Матрёнихи!
— Ну вроде как. Да не сбивай меня своей Матрёнихой!
— Какая она мне своя⁈ — Возмутился Санька, — Тебе даже ближе как родня, хотя вовсе уж дальняя! А если не… подозрительность ета нездоровая, через аферистику не в нашу пользу? Тогда што?
— А нагнуть! — Показал я руками для наглядности, — Под себя, под атамана, под вообще. Штоб так вот — сказал он, а мы выполнять привыкли, вроде как надо. Старшие потому што.
— Зачем надо? — Не понял Чиж.
— Вообще! Я ж такой, што голова интересно работает, и если она будет работать больше в чужую пользу, чем в собственную, то вот оно и надо! Ему. Или им. А ты художник. Пусть пока и не очень как, но с талантами, и сам себя прям щас вот прокормить можешь. Тоже интерес до тебя, если по уму. Не сразу прям большой, а лет через несколько, но козырный. Не себя кормить будешь, а ково-то там, а через етого ково-то уже себя. Скудней.
— Мудрёно! — Тряхнул головой дружок.
— А жизнь, она вся такая и есть, — Я начал собираться, — Простая если, то она только у землекопов каких. Бери больше, кидай дальше, а пока летит — отдыхай! А думать за тебя десятник будет, в свою пользу.
— Сбегаем?
— Уходим, — Уточнил я, дёрнув подбородок вверх, — только што часть багажа… а, ладно! Переодеться во што попроще, под Хитровку, у нас есть. Я книги возьму и гитару, ты художницкое всякое. Не так много и оставляем.
Вышли как так и надо, никому до нас дела нет. Да в ближайшем переулке без людей и переоделись, поглядывая по сторонам и зябко ёжась на холодном влажном ветру с водяной мелкой крупой. На футляр гитарный чехол полотняный натянули вдвоём, саквояжи в узлы из меблирашечной скатерти и наволочки, да туда же одёжку понапихали — ту, што барская почти. Так оно всё комом и торчит, и што там за узел, бог весть!
— Тьфу ты! — Я ажно запнулся, чувствуя себя дурачком из сказки. Не таким, которому потом царевишну в жёны, а просто.
— Чево?
— Куда идти-то? — Отвечаю досадливо, — Учителки-то мои пока в гимназии, а сразу так на Хитровку, оно как бы и не стоит!
— Пошатаемся! — Отмахнулся Санька, — До трактира извозчичьего дойти, да и посидим!
— И то!
— К родственникам, вишь, приехали, — Степенно пояснил я немолодому половому в белоснежной рубахе, — так они на службе пока. Ты нам местечко отведи, штоб до вечера посидеть, никому не мешая.
— Извольте, — Дёрнул тот козлиной бородой, окинув нас внимательным взглядом, — вон в тот угол аккуратненько и будет. А по какой они части у вас служат?
— По умственной, — Заважничал Санька, надувшись гордой жабой, — и ето… чаю нам сразу! С калачами и вообще, как полагается. Со всеми заедками.
— Соскучился, — Пояснил он, когда половой отошёл, — на што я не балованный, но на Москве даже хлебушек ржаной получше калачей одесских будет! Брюхо вроде и сыто, но раз всё равно здесь, то почему бы и не да?
— Водица, — Пояснил я важно как знаток и старожил, — даже и в Петербурхе такой нет!
Сидели, напиваясь чаю и налупливаясь калачами, важные такие! Будний день, до полудня не дотянуло, а мы в трактире. Чай пьём! Потому как можем себе позволить!
В трактир иногда заходили извозчики. Не ваньки деревенские с заморенными клячонками, прибывшие на заработки из деревень по окончанию основных работ, а настоящие. Такие себе степенные мужчины, крепкие и осанистые в большинстве.
Тепло одетые, потому как под дождём и ветром сидеть, они сразу сбрасывали подсыревшую верхнюю одежду к печи, от которой тянуло запахами сырово сукна. И к столу!
Чай заказывают, щец горячих, яичек калёных, сомовины пожирней. Ну и водки. Но ето не для пьянства ради, а так, для сугрева и отдыха.
Говорят о своём степенно, иногда гоготать начинают. Долго не сидят, полчаса самое больше.
— Должны уж, — Я защёлкнул часы назад, — пошли!
После такой двойной обжорки идти тяжко. Поклажа, она сама не очень-то и лёгкая, так ещё и такая же в животе. Набарабанились до полной отдышки и утиной походки. Дорвались до калачей московских!
До дома учительш небыстро добрались. Но вот и он, да дворник тот же, знакомый уже.
— Здрасти, дяденька, — Говорю со всем вежеством, — мы до Никитиной Юлии Алексеевны. Дома они?
— Дома, — А сам щурится да бороду поглаживает. Вроде как и не в воротах стоит, но и проходу не даёт.
— А ето, — Порылся я за пазухой, — вот, по случаю! Досталось, а там взрослое што-то, мне пока и не понять интересу таково.
Цапнул тот коробочку картонную грабками своими мозолистыми, открыл, да и побурел. Головой тока, как мерин от слепней, да ещё раз глянул.
— Иди, — А голос у самово сдавленный.
— Што там? — Поинтересовался Санька, когда мы начали подыматься.
— Открытки порнографические, — Вполголоса ему, — Вишь? Пригодились! Такой себе подарок, по случаю через Ёсика купил. Мне-то они пока без интересу, а постарше кто — вот, буреют. Хитровским тоже закупил ерундистики етой на подарки. Американские!
— А они чем от наших отличаются? — Озадачился дружок, — На Хитровке етой дряни полно!
— Екзотика! — Поднял я палец, — Та же дрянь, но если баба чорная или индейская, в перьях, так вроде оно и ого!
— Не понимаю, — Замотал головой Чиж.
— А я? Но вишь! Нравится им.
Учительши встретили нас так, што сразу видно — рады! Не суетятся, как тётя Песя, но не хужей! Жалко даже стало, што времени на посидеть нет.
Не то штобы совсем нет, но потом. Сперва на Хитровке появиться нужно, и непременно до тёмнышка. Пройтись, значица, да морду лица показать всем знакомцам. Вернулся, дескать, вот он я!
А то впотьмах и тово, вляпаться можно. В историю. Мало ли, не узнают сразу! Толку-то мне, што они потом виноватиться будут.
Посидели с ними, и снова за чаем, но уже так, вовсе уж чутка. Воды тока в себя залили горячей, да я от варенья из княженики отказаться не смог.
За Одессу чуть-чуть рассказали, без подробностей пока. Без тёти Песи и вообще. А ну как? Верю им так-то, но потом!
Самих учительш послушали, дачные всякие истории. Ничево так! Но после Одессы оно как бы и жидковато. Ну, волка они видели, обокрали одну из соседних дач… Мелко!
Но покивали, глаза покруглили, потому как етикет! Даже если совсем неинтересно, то вид делай!
Потом я им конверт с деньгами отдал, ну и вещи пока оставил. Не тащить же! Одёжку барскую на Хитровке как бы и незачем светить. Надо будет, так и до них переодеться дойду. Книжки с гитарой тоже пока. Мало ли? Приду, а там всё! Занято место! И буду с барахлом таскаться, пока новое не найду.
Вышли с дома налегке, и так оно и славно стало! Домой вернулся, в Москву! Подивился сам на себе, как етот город успел за дом посчитать, ну да и ладно!
Переглянулись с Санькой, поулыбались, да и пошли походкой такой, расхлябанной малость, как босяки ходят. До рынка Хитровского дошли тока, до самово краешка, так и вовсе захорошело. Расслабился!
На сентиментальность чутка пробило. Дескать, дойду сейчас до флигеля, повидаю Аркадия Алексеевича с Максимом Сергеевичем. Не самые такие люди, а вот поди ты! Свыкся, даже и скучал мал-мала за чудачествами ихними.
— А! — Дыхнуло мне в лицо, — Вот он, голубчик!
Я назад шарахнулся, да в шарахе етом и голову поднял. Стоит, падла! Дмитрий Палыч, будь он неладен! Скалится пьяненько.
От неожиданности такой я ещё больше назад подался, да и оступился.
И раз! За ворот меня — да так, што дыхание перехватило, да болью по горлу шибануло. На ноги вздёрнули, да тут же бац! По голове.
— Мальчишка! — И снова по голове. Ладонью вроде, как оплеуха, но крепенько так, што ажно в ужах звенит и ноги подгибаются, — Семью нашу позоришь!
— Ученик нерадивый, — Подблеивает козликом Дмитрий Палыч, прыгая рядом и норовя ткнуть, — бегунок!
В глазах мутиться от постоянных тяжёлых оплеух Ивана Карпыча. Успеваю только заметить Саньку и то ли крикнуть ему, то ли шепнуть, про бегство.
Дальше провалы в памяти, будто сознанием иногда уплывал куда-то в тёмный омут. Потащили меня за ворот, постоянно награждая оплеухами. Если я пытался встать на ноги — Иван Карпыч дёргал так, што я сбивался, и снова потом волокся полузадохнувшимся. Подымал вяло руки для защиты, удар следовал сильнее.
— Вот! — Слышу сквозь помрачение, — Племянник мой! Отдали в ученики достойному мастеру, так мало што сбёг, так и клеветать начал!
В руки полицейсково служителя перекочевала ассигнация.
— Квёлый он какой-то! — Сказал тот, приседая подле меня и подымая голову за волосы. Снова омутный провал, и вот я уже лежу на толстом бревне, рубаха ползёт вверх.
Рванулся из последних сил… держат! Крепко держат. И лицо Ивана Карпыча перед глазами. Присел, смотрит нехорошо, с какой-то ярой злобой.
Свист розги… поясницу ожгло резкой болью. Ещё, ещё… Из последних сил рванулся, пытаясь зубами вцепиться в ненавистное отныне и навсегда лицо… темнота.
