Марит уступила свою каюту Прему и со всеми вещами перебралась в мою каморку. Она спала на моей койке, я — на полу.

Мы вкалывали круглые сутки. На третий день после прибытия Према исландцы, Хансен и я установили на глубине пяти тысяч метров последнюю лебёдку с роликовой скобой, намотали километр стального троса и проложили электропроводку в скальной стене.

Во время работы в ствол летели отходы, сырьё, расходные материалы и десятки инструментов: одни ломались, другие выскальзывали у исландцев из рук. Старые лебёдки, которым больше не находилось применения, мы тоже сбрасывали в жерло, где они навсегда исчезали без звука.

К тому времени на дне ствола, должно быть, уже скопились тонны железа и прочего материала — и всё это погребло под собой тело Кристиансона. Почти каждый день я представлял, как предметы громоздятся там один на другой, но для Према подобные мысли не имели значения.

Для него важно было одно: чтобы гондола безупречно проходила по меньшей мере шесть тысяч метров в глубь Земли. Мы это обеспечили. И он нас за это похвалил — если, конечно, можно было счесть похвалой его скупое:

— Едва уложились в график, господа!

Следующей ночью Прем спустился вниз один, чтобы провести первые опыты. Он пробыл там долго; более того, взял с нас слово поднять его наверх не раньше чем через десять часов.

После подъёма он, не проронив ни слова, исчез в комнате Марит и провёл там весь следующий день. А поскольку моя каморка примыкала к ней вплотную, всю ночь мы слышали, как Прем роется в сундуках, листает книги, шуршит бумагами и скребёт гусиным пером в записных книжках.

Вечером следующего дня Марит, которая неизменно подавала Прему ужин, сказала мне, что немецкий инженер желает со мной поговорить. Я постучал в его дверь и вошёл.

В комнате пахло затхлостью. Стол, кровать и комод были завалены книгами и бумагами. Рядом с масляной лампой на письменном столе стоял старый, весь в пятнах глобус; на Шпицбергене торчал флажок. Смутно нанесённые очертания острова напомнили мне о том, как жалко провалилась наша экспедиция, пытавшаяся составить карту этой земли.

— Все ваши прежние научные выводы о стволе, с которыми я ознакомился, совершенно бесполезны, — начал Прем. — Впрочем, ваши сильные стороны я вижу в другом.

Он покровительственно указал на единственный свободный стул.

— Садитесь, прошу.

Я молча сел напротив.

— За последние недели вы со своей командой проделали превосходную работу. Соорудив систему гондолы, вы создали условия, которые позволят мне вести основательные научные исследования. Техника, очевидно, куда ближе вам, Хансену и этой Марит Рагнарсдоттир, нежели, скажем…

Он откашлялся.

— …физика или медицина.

Прем бросил взгляд в досье, которое, без сомнения, многое сообщило ему о моей прерванной врачебной карьере.

— Поэтому я намерен рекомендовать правлению Берлинских моторных заводов оставить вас на месте в должности технического руководителя, а господина Хансена и фрау Рагнарсдоттир назначить вашими заместителями. Эти двое кажутся мне людьми дельными. Что же касается остальных…

Он кончиками пальцев раскрутил глобус и резко остановил его.

— …исландцы представляются мне не слишком пригодными для дальнейшего обслуживания проекта подобного рода. Они, конечно, хорошие плотники, но мы ведь не собираемся строить на плато ещё один посёлок. Поэтому я буду настаивать на новом составе рабочих — из технических специалистов, поскольку в настоящий момент не вижу иного способа обеспечить здесь должный уровень работ.

— Исландцы до сих пор трудились безупречно, — возразил я. — Всё, что вы здесь видите, равно как и система гондолы, построено ими. До сих пор не произошло ни одного несчастного случая, и…

— Одно дело — сколотить станцию, и совсем другое — управлять научно-исследовательской станцией! — перебил меня Прем. — Не надо быть нобелевским лауреатом, чтобы с помощью генератора запустить электромотор. А ваши исландские друзья имеют хоть какое-нибудь понятие о статике, электромагнетизме, физических измерениях или сложных математических расчётах?

Я промолчал.

— Есть среди них хоть один, чьи знания могли бы сравниться со знаниями инженера-техника? — добавил он.

Пышные слова, за которыми скрывалось лишь одно: Хансен, Марит и я всё больше теряли проект из рук, а Прем только что разжаловал нас до своих бригадиров, которым больше не позволялось ничего решать.

— Итак, команду придётся заменить. Вы считаете иначе?

— А у меня есть выбор? — спросил я.

— Строго говоря, нет.

Прем развёл руками.

— Уверяю вас, я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Но поймите, господин Бергер: здесь, на краю света, личные желания отдельных людей не имеют значения. Исследование ствола — наша единственная цель. Ради того чтобы достичь её как можно скорее, я здесь… и я не намерен потерпеть неудачу.

Я долго молча смотрел на него.

Я в нём ошибся. Он был не только аналитиком, у которого в голове одни цифры, но и карьеристом, готовым идти по трупам. А такое качество во вечных льдах могло закончиться гибельно.

— Что вы выяснили во время первого спуска? — спросил я наконец, чтобы сменить тему.

Прем поднял брови, словно не ожидал от меня интереса к результатам его исследований. Затем быстро пролистал свои рукописные записи.

— Ствол уходит отвесно вниз по прямой, без искривлений. Мои опыты с маятником это подтверждают. На протяжении тысячи метров температура повышается всего на один градус — и повышается неизменно. Это слишком мало. Вообще-то на такой глубине должно быть уже свыше ста градусов жары, но ничего подобного нет. Словно…

Он подыскивал верные слова.

— …словно пространство и время в этом стволе остановились.

— Похоже, он играет по собственным правилам.

Прем кивнул.

— А сила притяжения? — спросил я.

— Вес пробных объектов по направлению к центру Земли уменьшается линейно.

Он взял железный цилиндр, подвешенный к пружине, и покачал его перед лицом.

— Если теоретически продолжить это уменьшение до самого центра Земли, получится ровно ноль граммов.

— Ноль граммов? — повторил я.

— Представьте себе, что Землю разрезали по экватору на две половины, как яблоко.

Для наглядности Прем открыл деревянную застёжку глобуса и раскрыл его посередине. Внутри полого шара лежали две потрёпанные книги в кожаных переплётах: экземпляр Библии и латинское издание «Принципов математики, оптики и арифметики» Исаака Ньютона.

— На тело в центре Земли действует сила тяжести Северного полушария и тянет его к Северному полюсу; точно так же Южное полушарие с равной силой тянет его в противоположную сторону, к Южному полюсу. Итак, на тело действуют две силы, которые взаимно компенсируются.

— Зона нулевой гравитации, — сказал я.

— Именно, — пробормотал Прем. — Но меняются не только температура и сила тяжести. Меняется и атмосферное давление. На поверхности Земли мы измеряем ровно тысячу миллибар. Это давление возрастает по мере спуска. Измерение на глубине пяти с половиной километров дало две тысячи миллибар, то есть ровно вдвое больше. Цель науки — сводить сложность мира к простым правилам. Следовательно, при неизменном росте на глубине сорока четырёх километров давление составило бы шестнадцать тысяч миллибар.

Я прикинул в уме, но его объяснение показалось мне неубедительным.

— Но уменьшающаяся сила тяжести должна приводить к тому, что в более глубоких областях давление будет возрастать уже совсем незначительно. Повышение температуры дало бы сходный эффект.

Прем уставился на меня широко раскрытыми глазами.

— Чёрт возьми, вы правы! Это могло бы объяснить небольшое отклонение на глубине шести километров.

Он торопливо принялся делать заметки.

— Как вы думаете, с чем мы здесь имеем дело? — спросил я наконец.

Прем замер и бросил на меня короткий взгляд поверх очков.

— Хотя во мне живёт глубокая религиозная вера, в конечном счёте я всё же человек науки. Я не питаю пристрастия к абсурдным теориям.

— Например? — перебил я.

Он развёл руками.

— К теории о том, будто перед нами врата в чужое измерение или спуск в бесконечность. Я также не верю ни в то, что этот ствол создан чужим разумом, ни в то, что он является наследием какой-то древней исчезнувшей культуры.

Я мельком взглянул на его Библию.

— Я знаю, о чём вы думаете.

Он поднял палец.

— Этот ствол не является ни творением дьявола, ни чудом, сотворённым Богом.

— Остаётся ещё теория секретного проекта иностранного правительства, — предложил я.

Прем отмахнулся.

— Столь же абсурдно.

Затем он указал на образцы породы в пробирках.

— Однако этот материал невозможно вписать в периодическую систему. Элемент находится за пределами всех известных химических свойств…

Он заколебался и изучающе посмотрел на меня, словно взвешивая, стоит ли продолжать.

— Он меняет свою массу, — сказал он наконец.

Я нахмурился.

— Или ваши приборы работают неправильно.

— Мои приборы проверены и откалиброваны, — возразил он; впрочем, в его голосе не прозвучало ни враждебности, ни возмущения. — Неправильно работает сам ствол. Он меняет свои свойства. Например, не допускает магнитных измерений. Магнитное поле переворачивается каждые пятьсот метров. Там, внизу, не действует ни один компас. Стрелка играет с нами, сбивает нас с пути. Но и это ещё не всё. Даже вода вращается в противоположную сторону — вопреки законам физики.

Я кивнул. Это явление я заметил ещё в прошлом году, когда снежный наст вместе с палаткой провалился у нас под ногами.

— Ствол, кажущийся бесконечным, ведёт прямо в землю, — задумчиво произнёс Прем. — После нескольких километров физические законы словно слетают с петель. Значит, ствол ведёт не в земное ядро, как, казалось бы, должны были бы доказывать научные данные, а в область, неподвластную ни логике, ни человеческому восприятию.

Его лицо приняло отчаянное выражение.

— Как вы думаете, насколько глубоко он уходит? — спросил я наконец.

— Это я попытаюсь выяснить завтра. Среди всех странностей, которые ствол нам преподносит, больше всего меня занимает одна вещь.

Прем сделал паузу.

— Французские геологи предполагают, что земная кора состоит из нескольких плит. В области континентов их толщина составляет около пятидесяти километров, в области океанов — всего около пяти. Однако из нашего ствола не вытекает ни магма, ни вода. Допустим, он уходит в глубь Земли более чем на пятьдесят километров — разумеется, это чистое предположение, но вполне возможное, — тогда…

— В самом деле?

— А почему нет? Предположим, это так… тогда возникает вопрос: что находится ниже?

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Сквозь стёкла очков он походил на сову.

Я подумал о птичьих гнёздах.

— Вы заметили гнездовья в скале?

— Ещё одно явление, пополняющее список странностей, — заметил Прем.

Он рассматривал меня так, будто пытался решить, можно ли мне доверять и являюсь ли я союзником, который — так же как он — хочет любой ценой разгадать тайны ствола.

— Вы кажетесь разумным молодым человеком.

Он взял книгу и раскрыл её на развороте с большой картой мира.

— Мы находимся в Арктике, в царстве богов, как называют его исландцы; там, где солнце лишь раз в году заходит и вновь поднимается. Место мистическое, если угодно.

Я вспомнил слова Марит и рассказ её матери.

Прем глубоко вдохнул.

— Существует теория, согласно которой Земля местами полая; будто мы живём на оболочке, внутри которой есть бесчисленные ходы и пещерные системы, позволяющие попасть внутрь.

Я покосился на раскрытый глобус, но воздержался от комментария.

— Астроном Эдмунд Галлей впервые выдвинул эту теорию в восемнадцатом веке. У Елены Блаватской, основательницы Теософского общества, будто бы даже имеется карта с обозначенными входами через пещеры в Перу. Существуют легенды, что подобные штольни и туннельные системы находятся также в Эквадоре или на Багамах, и…

— Вы в это верите? — перебил я.

Прем на мгновение вздрогнул: кажется, он сам заметил, в какой восторг себя завёл.

— Как я уже сказал, я человек науки и в целом нахожу ваш скепсис уместным. Поэтому не считайте меня безумцем, если я расскажу вам следующее. В 1901 году геологи по поручению французского правительства хотели измерить точные размеры Земли. В так называемом маятниковом эксперименте свинцовые грузы подвешивали в шахтных стволах глубиной в милю. Внизу стволы соединялись штольней, так что расстояние между грузами можно было измерить как на поверхности, так и на глубине в одну милю.

— Согласно общепринятому учению, с увеличением глубины это расстояние должно было сокращаться. Если бы предположение подтвердилось, на основании полученной разницы линии хотели геометрически спроецировать в глубь Земли — до точки их пересечения. Но всё оказалось наоборот!

Прем поднял брови.

— Внизу свинцовые грузы находились дальше друг от друга, чем наверху. Это означает, что центр гравитации расположен не в середине земного шара.

— Да это же безумие!

— Французы подумали то же самое. Поэтому измерение повторили в других шахтах, но результат неизменно оставался прежним. В конце концов эксперимент отправили в архив и засекретили.

Некоторое время мы молчали.

— Я хочу не допустить, чтобы исследования на этом острове тоже отправились в архив. Поэтому мы должны найти правдоподобное объяснение.

Прем потянулся внутрь глобуса за Библией и трудом Ньютона и крепко сжал обе книги.

— Пока ствол остаётся загадкой. Но с помощью научных исследований и при Божьей поддержке мы постигнем его предназначение. Завтра я ещё раз спущусь на максимальную глубину, чтобы провести новые опыты. Хотите сопровождать меня?

Прем был человеком, полным противоречий. Учёный, одержимый карьерой, оказался глубоко религиозным — а это качество внушало мне недоверие. Оставалось надеяться, что он не превратится в фанатика.

Во всяком случае, я обнаружил его ахиллесову пяту: Прем был тщеславен. И этим тщеславием я намеревался воспользоваться.

— Да, я вас сопровожу.

---

 

Отправить