Мы с Премом начали спуск на рассвете. Мы уходили в глубину, словно исследователи, отправляющиеся в дальние части света, тяжело нагруженные фонарями, папками, списками и бесчисленными приборами. Через полтора часа мы достигли самой нижней доступной точки шахты.

Над нами лежало шесть тысяч метров тьмы — и, вероятно, ещё больше под нами. Качавшаяся масляная лампа бросала свет на инструменты и измерительные приборы, громоздившиеся в гондоле, — хотя гондолой это, по правде говоря, уже нельзя было назвать. Платформа, на которой мы стояли, всё больше походила на клетку, подвешенную над бездной на стальном тросе.

Несколькими часами раньше Прем расхаживал по шахтному залу взад и вперёд, как сторожевой пёс, проверял каждое движение исландцев и отмечал в списке все драгоценные приборы, привезённые им из Берлина. Теперь он стоял рядом со мной в тяжёлом тулупе из оленьего меха, перегибался через перила и собственноручно делал в камне новые пробные выемки.

— Остроконечное зубило! — потребовал он.

Я подал инструмент. На такой глубине мне ещё никогда не приходилось работать. Каждый удар молотка отдавался странным гулом: эхо расходилось на почти бесконечные расстояния — и вверх, и вниз. Отверстия шахты на Дьявольской равнине и света станции уже давно не было видно; не различалась даже масляная лампа на лебёдке, находившейся в тысяче метров над нами.

С трудом Прему удалось высвободить из стены осколок; позднее он собирался проверить его на радиоактивность в лаборатории — так он называл свою каморку. Я разложил все обломки по стеклянным банкам. На этой глубине стены покрывал тончайший блестящий чёрный налёт. Такой же налёт лежал и на осколках.

Камень едва заметно пах серой. Вот откуда, значит, поднимался из шахты этот запах.

Пока Прем определял температуру и давление воздуха, взвешивал грузы пружинными весами, анализировал содержание кислорода, снова и снова получал новые показания компасной стрелки и заносил все эти безумные результаты в протокол, я терпеливо стоял рядом, не произнося ни слова.

Один раз я украдкой взглянул на термометр Према. Одиннадцать градусов! Здесь, внизу, было, конечно, заметно теплее, чем на поверхности, где температура держалась около нуля, но всё равно как-то неприятно. Это ощущение не поддавалось описанию. Мне пришлось расстегнуть пуговицу на воротнике: воздух казался невыносимо душным.

Временами чувствовался тонкий серный пар; он всякий раз подползал снизу, стоило необъяснимому потоку воздуха чуть ослабеть. С каждым вдохом мне становилось жарче, и с каждой каплей пота, скатывавшейся по спине, горло всё сильнее сжимала теснота. К тому же к подушечкам пальцев прилипли выделения шахты, которые никак не удавалось стереть до конца.

Я всё время смотрел на часы. Стрелки словно прилипли к циферблату, а Прем воспринимался мною уже лишь как смутная тень, двигавшаяся взад и вперёд по клетке. Я спрашивал себя, как выдержу следующие два часа, пока Хансен наконец не запустит лебёдку.

Руки у меня заледенели и начали дрожать. Я сжал их в кулаки. Горло перехватило. Только без паники. Не так глубоко, не перед Премом — и уж тем более не сейчас, когда мы едва приступили к работе. Я не имел права показать слабость перед немцем.

Стараясь не привлекать внимания, я отвернулся и попытался глубоко вдохнуть, но воздуха не хватало. Я чувствовал себя запертым. Этот проклятый серный смрад! Волна желудочной кислоты взметнулась мне в глотку, точно извержение.

Мне срочно нужно было наверх, к дневному свету, вдохнуть свежего воздуха. Хотелось широким шагом идти по плато, слышать прибой фьорда, ощущать на губах солёную воду, смотреть в синее небо и лицом вперёд падать в снег — лишь бы, ради всего святого, выбраться из этой чёрной дыры.

Но вместо этого стены надвигались всё ближе, пространство сжималось. Я не хотел сдохнуть здесь, внизу, в этой узкой шахте. Если лебёдка сломается, стальной трос оборвётся, клетка сорвётся вниз или заклинит в одной из роликовых направляющих, мы навсегда застрянем в этой тьме и никогда, никогда…

— Успокойтесь!

Прем ударил меня по лицу и теперь тряс за плечо.

— Что?

Нёбо у меня пересохло, как пыль. Я вытер со лба пот.

Прем протянул мне флягу с водой.

— Боже мой, Бергер! Вы на мгновение отключились. Потеете как свинья. Сделайте глоток. Здесь, внизу, обезвоживание наступает быстро.

Сердце у меня колотилось где-то в горле. Я снова вытер холодный пот со лба. Спина тоже была мокрая насквозь. Меня охватил озноб. Пока я опускался на ящик, Прем положил мне руку на плечо — жест почти интимный, какого я от него никак не ожидал.

— Уже лучше?

— Временное головокружение, — прошептал я.

Водой из фляги я смыл с языка горький привкус желчи.

— Здесь нужно регулярно пить.

Прем убавил свет масляной лампы до едва заметного язычка.

— Подождём несколько минут, пока глаза привыкнут к темноте, — объяснил он.

Спустя некоторое время он начал сбрасывать первые предметы: фосфоресцирующие стеклянные сосуды самых разных цветов, утяжелённые свинцовыми цилиндрами. Он засекал секунды, в течение которых был виден свет. Лучшее измерение дала жёлтая газовая канюля. Я занёс в протокол: одиннадцать целых восемь десятых секунды. Пятьсот семьдесят метров по таблице.

Но что бы Прем ни бросал, удара о дно мы так и не услышали.

— Думаете, всё поглощает водный или магматический поток? — прохрипел я.

— Маловероятно.

В его голосе звучала такая уверенность, что сомневаться не приходилось.

— Откуда нам знать? Мы ведь даже не представляем, насколько глубоко уходит шахта.

— Пока нет. Я надеялся, что нам не придётся к этому прибегать, но, по-видимому, иначе нельзя.

Прем снова прибавил свет и вытащил из ящика несколько стержней длиной в локоть.

— Заряды с взрывателем замедленного действия, — коротко пояснил он. — Мы измерим звук. В этой шахте он может распространяться только в двух направлениях.

Я уставился в ящик. С таким запасом мы могли бы взорвать всё плато.

— Вы же не собираетесь подрывать эти динамитные шашки здесь, внизу?

— Помилуйте, это не динамит, а совершенно безобидный шумовой заряд. Всего лишь оглушительный хлопок.

Поскольку утяжелённая свинцом фосфоресцирующая канюля оставалась видимой одиннадцать целых восемь десятых секунды, Прем установил взрыватель на пятнадцать секунд.

— Если заряд не ударится о дно раньше, он взорвётся на семьсот пятьдесят метров ниже нас.

Прем бросил взгляд на одну из своих шкал.

— При температуре одиннадцать градусов звук преодолеет это расстояние ровно за две целых две десятых секунды… посмотрим, достигнет ли он нас.

Фанатизм и гениальность часто ходят парой. В Преме они нашли идеальное сочетание. Я затаил дыхание и наблюдал за ним. Он установил взрыватель на пятнадцать секунд и сбросил заряд. Как и было предсказано, детонацию мы услышали через семнадцать целых две десятых секунды — да так громко, что даже Прем вздрогнул.

— Совершенно безобидный заряд?

Я посмотрел вверх, опасаясь, что шахта над нами может обрушиться, но ничего подобного не произошло.

Несмотря на успех, Прем, казалось, был разочарован своим опытом.

— Нужно постепенно подбираться к точной глубине, — сухо констатировал он.

Для следующего испытания он установил взрыватель на тридцать секунд, тем самым задав глубину чуть больше полутора километров. И на этот раз звук достиг наших ушей в рассчитанный момент, однако детонация прозвучала уже тише и дальше.

При взрывателе, установленном на одну минуту, что соответствовало расстоянию почти в три с половиной километра, взрыв был слышен лишь слабо и вскоре растворился вдалеке. В этот миг я осознал истинные масштабы шахты. Вдруг я усомнился, что такую гигантскую пустоту вообще можно до конца исследовать несколькими зарядами.

Как нам когда-нибудь взять это явление под контроль? Короткого взгляда на Према хватило, чтобы понять: немец тоже не ожидал такой глубины.

— Неохотно признаю, — пробормотал он, — но у меня заканчиваются и материалы, и методы для точного определения глубины.

Он снял запотевшие очки, повертел их в руке и уставился своими маленькими глазами сначала на меня, потом в бездну. Наконец Прем опустился на колени перед ящиком с оборудованием и стал в нём рыться.

— Нужно усилить детонацию.

Я вскинулся.

— Что, простите?

Не говоря ни слова, он обмотал бечёвкой три заряда и прикрепил к ним взрыватель замедленного действия.

Я тяжело дышал. Чем дольше я думал о том, над какой головокружительной пропастью мы болтаемся на стальном тросе, тем быстрее билось сердце. Я подавил новый приступ паники.

— На сколько поставите взрыватель? — спросил я, чтобы отвлечься.

— Предлагаю поставить всё на одну карту и предоставить зарядам две минуты свободного падения. Если мы ничего не услышим, значит, детонация произошла слишком далеко или взрыватель разбился при ударе. Но если опыт удастся…

Он снова взглянул на свою шкалу.

— …заряд взорвётся в семи километрах под нами. После этого звуку потребуется двадцать одна секунда, чтобы дойти до нас. Начнём.

Прем слабо улыбнулся. Когда хотел, он даже умел проявлять человеческие чувства.

Подготовив всё, он уставился на карманные часы, выжидая момент, чтобы сбросить связку. Заряды полетели вниз, часы начали тикать. Долгое время стояла тишина, и мы напряжённо вслушивались в неё, ожидая хоть какого-нибудь звука.

— Две минуты, — прошептал Прем. — Сейчас должен прозвучать хлопок.

Прошло ещё несколько секунд — без единого шороха. В эти мгновения звук, как мы надеялись, поднимался к нам снизу.

— Десять секунд.

Я, как заворожённый, смотрел на секундную стрелку. Мысленно считал вместе с ней.

…пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

На двадцати я задержал дыхание. В следующее мгновение донёсся далёкий, едва различимый звук — словно тихая гроза прокатилась за мощной горной цепью. Ещё долго тянулись глухие отзвуки, прежде чем снова воцарилась полная тишина.

Прем безмолвно попятился и осел на ящик.

— Невероятно.

Он опустил руку с карманными часами.

— Вы понимаете, что это значит? Детонация произошла в свободном падении на расстоянии семи километров. С учётом глубины, на которой мы сейчас находимся, шахта уходит в землю как минимум на тринадцать километров.

— Тринадцать тысяч метров… и всё равно истинные её размеры остаются нам неизвестны, — повторил я. — Мы могли бы всю жизнь вбивать в скалу железные распорки.

Сколько дней понадобилось бы нам, чтобы спуститься туда руками и ногами? И сколько недель — чтобы подняться обратно?

Потом всё вокруг закружилось. В моём воображении шахта перевернулась на сто восемьдесят градусов; я пошатнулся на платформе и едва не вылетел из гондолы головой вперёд.

Тут я почувствовал крепкую хватку Према под мышками.

— Мне нужно наверх, — выдавил я.

Веки у меня задрожали. Лицо Према расплывалось перед глазами, сливаясь с темнотой.

— Ещё десять минут, и наш срок истечёт; люди запустят генератор.

Прем подвёл меня к ящику, на который я бессильно опустился.

Я закрыл глаза и попытался дышать ровно, пока ждал. Через четверть часа платформу наконец дёрнуло. Клетка закачалась, ещё через несколько секунд она пришла в движение. Когда мы пошли вверх, давление в груди ослабло.

---

 

Отправить